Право. Библиотека: TXT
Демократическое развитие в 20в
ПРОГРАММА
ОБНОВЛЕНИЕ ГУМАНИТАРНОГО ОБРАЗОВАНИЯ В РОССИИ•
МИРОВОЕ  ПОЛИТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ: ВЕК XX 
ПОСОБИЕ ДЛЯ ПРЕПОДАВАТЕЛЕЙ СТАРШИХ КЛАССОВ ШКОЛ, ГИМНАЗИЙ И ЛИЦЕЕВ
Авторы:
Загладин Н.В. (введение, раздел I, раздел II), Дахин В.Н. (раздел III, § 1), Загладина Х.Т. (раздел III, § 2-5), Мунтян М.А. (раздел IV).
Стратегический комитет программы:
Эдуард Днепров - сопредседатель
Теодор Шанин - сопредседатель
Виктор Болотов
Нина Брагинская
Дэн Дэвидсон
Михаил Кузьмин
Елена Ленская
Елена Соболева
Евгений Ткаченко
Оглавление
Предисловие 
РАЗДЕЛ I. ОБЩЕСТВО И ДЕМОКРАТИЯ 
§ 1. Демократия через призму истории 
§ 2. Демократические нормы и основные законы 
§ 3. Либеральная модель развития
§ 4. Гражданское общество - базовый элемент демократии 
§ 5. Кризис демократии или ее развитие: новые субъекты гражданского общества
§ 6. Успехи и проблемы демократии: некоторые итоги
РАЗДЕЛ II. ТОТАЛИТАРИЗМ И ДЕМОКРАТИЯ: КОНФЛИКТ ВЕКА
§ 1. Тоталитарный феномен: точки зрения
§ 2. Становление тоталитаризма: исторический опыт
§3. Тоталитарные общества: сравнительный анализ
§ 4. Факторы заката тоталитаризма
§ 5. Посттоталитарный мир и Россия
РАЗДЕЛ III. НАЦИОНАЛИЗМ И ДЕМОКРАТИЯ: КОЛЛИЗИИ ВЕКА
§ 1. Феномен национализма: суждения и мнения
§ 2. Демократический этноплюрализм: утопия или реальность?
§ 3. Рост этнорасового сознания в странах Запада и формы его проявления
§ 4. "Самоопределение" или "единение"?
§ 5. "Новый национализм" в современном мире
РАЗДЕЛ IV. ПРОБЛЕМЫ СТАНОВЛЕНИЯ НОВОГО, ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО МИРОПОРЯДКА
§ 1. Исторический процесс и современный мир; дилеммы XX века
§ 2. Международные отношения в координатах общественного развития
§ 3. Геостратегические позиции России в меняющемся мире

Предисловие 
XX век привнес много нового в жизнь народов. Это не только достижения в сфере научно-технического прогресса, постоянно вторгающиеся в производственную деятельность, повседневную жизнь людей, сказывающиеся на ней как благотворно, так и в виде экологических проблем, новых видов и систем оружия, способных уничтожить мировую цивилизацию и т.д. Это также в большой мере связанные с НТП перемены в социальном, политическом, духовном развитии человечества, характере взаимоотношений между государствами.
Тысячелетиями мыслители - от Платона и Аристотеля до Маркса - пытались уяснить внутреннюю логику истории и на этой основе избавить человечество от тех или иных проблем, облагодетельствовать людей своими проектами совершенного, как они считали, общественного устройства. Однако умозрительные модели оставались утопиями, мало влиявшими на реальности мира, такие, как социальное неравенство, войны, насилие, принуждение. Все это было объективной реальностью, которую можно было обличать, но невозможно изменить.
Ситуация начала меняться именно в XX в. В ходе первой мировой войны 1914-1918 гг. ведущие государства Европы смогли добиться невозможного, с точки зрения предшествующих воззрений,- в течение нескольких лет они содержали многомиллионные армии, снаб
5

жая их во все возрастающих количествах оружием и боеприпасами. Опыт этой войны показал, что государство может быть эффективным инструментом мобилизации общества на решение сверхзадач. Еще в конце XIX в. появились первые массовые или же организованные по военному принципу политические партии, способные превращаться в руках их лидеров в инструмент овладения мощью государства. Наконец, с развитием средств массовой информации появился постоянно совершенствующийся рычаг воздействия на сознание и поведение людей. Успехи социальной психологии, появление методик мониторинга общественного мнения резко повысили эффективность использования средств массовой информации, организации политических кампаний.
Синтез возросших возможностей государства по решению сверхзадач, политических партий как инструмента обретения власти и средств массовой информации и социотехники позволил предпринять попытки овладеть социальной инженерией. Иод этим термином понимается концентрация сил и возможностей общества по решению сверхзадач, связанных с ускорением, упорядочением или преодолением тенденций исторического процесса, изменения его вектора.
Впервые термин "социальная инженерия" был применен С. и Б. Веббами, широко использовался одним из ведущих теоретиков политической мысли Запада М. Истменом. Известный философ К. Поппер отмечал, что в отличие от историцистов, полагающих, что возможность разумных политических действий зависит от понимания нами хода истории, сторонники социальной инженерии исходят из возможности "построения или изменения общественных институтов в соответствии с нашими целями и желаниями"1.
К сожалению, представления о том, как и во имя чего должны использоваться инструменты социальной инженерии, долгое время оставались на уровне взглядов XIX в. Эти представления отразили либо идейные традиции социального утопизма, сказавшиеся на содержании марксистской идеи, либо национализма, выступав
1 Поппер К. Открытое общество и его враги,-М., 1992.-Т.2 .- С. 54.

6

шего наследием периода завершения становления национальных государств в Европе.
Пророки новой эры, начавшие перекраивать живую ткань истории, меняя уклад жизни народов сообразно своим представлениям о справедливом общественном устройстве или национальных интересах тех или иных государств, такие, как Ленин и Сталин, Гитлер и Муссолини, принесли величайшие бедствия человечеству.
Оказалось, очень легко разрушить здание общественной жизни, создававшееся веками, уничтожить или сломить сомневающихся в мудрости "фюреров" и "отцов народов", развязать войны, унесшие жизнь миллионов людей. Несложно оказалось и "перераспределить" общественное богатство, продукт труда многих поколений, с тем, чтобы удовлетворить абстрактным идеалам справедливости, или же вознаградить особо преданных вождям и их идеям. Значительно сложнее оказалось создать на основе этих идей работоспособный социальный организм, эффективную экономику, довести "эксперимент" до логического завершения, придав ему глобальный, планетарный масштаб.
Не все народы были соблазнены обещаниями пророков, знающих якобы пути построения счастливой жизни. Методы социальной инженерии применялись всюду, но в ряде стран - взвешенно и осторожно с учетом интересов и стремлений большинства населения, возможностей материальной базы общества. Им удалось сгладить возникающие противоречия, в том числе в социальной сфере, обеспечить повышение уровня жизни людей со значительно меньшими издержками. Далеко не случайно, что эти страны были демократическими. Основные принципы демократической организации общества - выборность лидеров, разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную, разграничение компетенции центральных и местных органов власти, политическая культура уважения интересов и взглядов меньшинства, наличие политической оппозиции и плюрализма мнений - ограничивали возможности социальных экспериментов. Именно демократическим обществам удалось остаться в рамках стабильного эволюционного развития, сохранить и умножить накоплен
7

ный веками материальный и человеческий капитал, сединенный с ценностями социального прогресса. К. Поппер справедливо противопоставляет "утопической социальной инженерии" "постепенную, поэтапную социальную инженерию", понимая под последней поиск путей преодоления "наиболее тяжелых, нетерпимых социальных бед", а не реализации намерений "создать на земле рай", которые "могут превратить ее только в ад..."1.
Конечно, основной выбор в пользу того или иного варианта развития общества осуществлялся и реализовывался на национальной арене отдельных государств. В то же время в XX в., который был столетием не только социальной инженерии, но и глобализации, интернационализации жизни народов, последствия этого выбора приобретали непосредственно мировое значение.
Авторы социальных экспериментов стремились доказать их оправданность сопоставлением с опытом и достижениями других стран методом сокрушения их военной силы или изматывания во "всемирно-историческом соревновании". Это соперничество наглядно показало, что и материальные возможности, и прочность общественно-политического устройства выше у стран демократии, чем у государств, пошедших по пути радикально-экстремистских экспериментов.
Особую остроту противоборству придавала, углубившаяся взаимозависимость народов и государств. Возросла целостность мирового рынка, причем в условиях НТР роль и место каждого государства, его авторитет и престиж стали определяться способностью найти свое место в международном разделении труда, возможностью, не дублируя научно-технические достижения других народов, адаптировать их к своим условиям и внести оригинальный вклад в мировое развитие. Экологические последствия промышленного, технологического развития приобрели глобальный характер, их игнорирование стало угрозой дальнейшего существования цивилизации. Совершенствование военной техники сделало войны, даже локальные и ограниченные, разрушительными не только для 
1 Поппер К. Открытое общество и его враги.- М., 1992.- Т.2 - С. 200, 201.

8

отдельных регионов, но и для всей биосферы. При возросшей "плотности" и динамичности международных контактов и связей, нашедшей наиболее полное выражение в интеграционных процессах, любые частные, внутригосударственные события, кризисы, конфликты немедленно сказываются на других народах.
Впервые в мировой истории возникла необходимость во имя сохранения жизни на Земле, выживания цивилизации искать пути упорядочения развития человечества в целом. Это подразумевает прежде всего исключение насилия в практике международных отношений, ориентацию на компромиссное решение любых спорных вопросов; проведение международным сообществом согласованной политики по смягчению остроты наиболее сложных, конфликтных проблем, чреватых нарушением мира и международной безопасности; осуществление мер, обеспечивающих стабильность мировой экономики в целом, экологизацию ее последующего развития. Иначе говоря, от модели мира, основанной на балансах военных сил, равновесии страха, противоборстве, необходимо перейти к модели "позитивного мира", т.е. мира, основанного на общих целях, стремлениях, идеалах, признающего и разделяющего, хотя бы в основном, фундаментальные общие ценности.
Таких ценностей исходно, по определению, не могли дать идеологии, замешанные на воинствующем национализме, признающем достоинства лишь одной нации вплоть до утверждения ее "права" добиваться процветания в ущерб другим. Не могли приобрести универсального характера и доктрины, обосновывающие классовую вражду, претензии лидеров, выступающих от имени того или иного класса или социальной группы вер: шить судьбы народов.
Дает ли ценности на будущее демократия? Будучи не столько идеологией, сколько набором определенных принципов организации политической власти и ее взаимоотношений с людьми, которые рассматривались в демократическом обществе как носители неотчуждаемых прав, демократия давала возможность лишь найти общие контуры демократического миропорядка, а не готовые решения. Эти принципы и подходы формировались и 
9

утверждались в процессе взаимодействия различных сил, в ходе борьбы на международной арене и в рамках отдельных стран с воинствующим национализмом и тоталитаризмом, не раз угрожавшими завести мировую цивилизацию в тупик. Процесс этот не был лишен внутренних противоречий и все еще далек от завершения.
В XX в. народы решали целый ряд дилемм. Первая дилемма: будет ли мир плюралистическим, опирающимся на взаимодействие разных, уважающих самобытность друг друга национальных культур, или же он станет жертвой воинствующего национализма германо-италояпонской коалиции, пытавшейся превратить остальные народы в удобрение собственного процветания?
Вторая дилемма: будет ли новый миропорядок основан на демократических, плюралистических принципах, на многообразии экономических1, социальных, духовных типов организации жизни народов, или же он будет унифицирован в рамках "Всемирной Советской республики"?
Третья дилемма: будет ли мир основан на идеалах пацифизма, ненасилия, терпимости, или же милитаризм, опора на грубую военную силу, даже применяющуюся во имя принципов и идеалов, выглядящих привлекательно, восторжествует в мировой истории? Найдут ли в себе политические лидеры достаточно здравомыслия, чтобы понять, что от методов решения проблемы "каким быть человечеству" зависит и ответ на другой вопрос - "быть ли человечеству"? Смогут ли пассиоиарии от политики осознать, что знаменитая формула Юлиуса Фучика "Лучше умереть стоя, чем жить на коленях", если она применяется не к отдельным людям, делающим свой личный выбор, а к народам, человечеству, нерожденным поколениям, становится не героической, а преступной?
Все эти проблемы и дилеммы поставила история XX в., на протяжении которой условия бытия человечества несколько раз радикально изменялись.
Первые полтора десятилетия XX в. (1900-1914) были периодом анархичного противоборства небольшой группы государств, разделивших мир на сферы влияния, отражающих в своей политике застарелую националь
10

ную рознь, атавизмы династических амбиций. Столкновения эгоистично понимаемых национальных и державных интересов привели к расколу Европы и мира на два союза, вступивших в смертельную схватку друг с другом в годы первой мировой войны (1914-1918).
Победа в войне государств Антанты (Согласия) не ограничилась переделом мира в пользу победителей. Ими была предпринята попытка построить послевоенный мир на демократических началах, создать механизмы мирного решения споров, ограничить вооружения. Примерно полтора десятилетия (1918-1933) в международных делах прошли под знаком пацифизма, связанного с деятельностью Лиги Наций.
Другой вопрос, что сами страны - основательницы Лиги Наций - не смогли в полной мере встать выше национально-государственных эгоизмов, им не удалось создать достаточно эффективный механизм противодействия агрессиям, обеспечения и защиты интересов народов колониальной и зависимой зоны мира. Переход США к изоляционизму и отказ их правящих кругов от участия в Лиге, политика Советской России, вставшей после октября 1917 г. на путь создания "Всемирной Советской республики", а затем устремления нацистской Германии на реванш и построение мировой империи взорвали слабые основы демократического миропорядка. В 1930-е гг. в европейской и мировой политике вновь возобладала модель противоборства национальных эгоизмов, усугубленных мессианскими и великодержавными устремлениями тоталитарных государств.
Вторая мировая война 1939-1945 гг. завершилась победой демократических государств США, Англии, Франции, в союзе с СССР выступившими против претензий Германии, Италии и Японии на мировое господство. Поражение фашизма упрочило предпосылки построения демократического миропорядка, идеи которого были сформулированы державами-победительницами в Уставе ООН. Они, однако, не реализовались в полной мере. В 1945-1947 гг. выявились противоречия между победившими в войне странами, прежде всего США и СССР, приведшие к расколу мира на две противостоящие друг другу военно-блоковые системы.

11

Вопрос периодизации "холодной войны", определения ее хронологических рамок и даже сущности является спорным и для отечественной, и для зарубежной историографии. На своей начальной фазе (примерно 1947- 1953 гг.) "холодная война" воспринималась обеими сторонами как временная и промежуточная фаза, могущая в любой момент завершиться полномасштабной "горячей" ядерной войной. Соответственно обе стороны лихорадочно осуществляли военные приготовления, расширяли свои системы союзов, вели Друг с другом войны на их периферии. Однако рост военных арсеналов, развитие ядерного и термоядерного оружия, иных средств массового уничтожения создали "равновесие страха" перед решающим столкновением. Возник побудительный мотив оттягивать его, сочетать гонку вооружений, соперничество с соблюдением определенных "правил игры", диалогом. Успехи этого диалога в 60-70-е гг. XX в. не раз порождали иллюзию завершения "холодной войны", однако, поскольку сохранялись различия в подходах к принципиальным вопросам международной жизни, в интересах, за шагами в сторону мира следовали новые вспышки конфронтации.
В этом плане период 1985-1991 гг. совершенно уникален. Руководство СССР попыталось вывести страну и мир из тупиков, в которые заводила "холодная война", одновременно реформировав свою страну на основе освоения ценностей мировой цивилизации, в том числе и демократических. Однако эти попытки вступили в противоречие с логикой функционирования советской тоталитарной системы, интересами поддержания структуры союзов, созданных СССР для ведения "холодной войны". Итогом принятия КПСС идей нового политического мышления стал распад Варшавского Договора, уход самой КПСС с политической арены, развал СССР. Иначе говоря, один из субъектов мировой политики, десятилетиями препятствовавший демократизации миропорядка, прекратил свое существование.
Было ли это итогом сочетания неблагоприятных для СССР субъективных факторов, мог ли Советский Союз без кризиса, потрясений адаптироваться к миру без "холодной войны", или же его крушение было фатально 
12

предопределено необходимостью ее прекращения? Вопрос сложный и спорный, едва ли на него можно дать однозначный ответ. Бесспорно, одно - распад СССР и его системы союзов ознаменовал собой не только завершение "холодной войны", но и глубинные изменения в абрисах того миропорядка, который идет ей на смену. Будет ли он подлинно демократическим? Не подорвут ли его новые тоталитарные и националистические вызовы? Не захлестнет ли мировую цивилизацию волна национальных эгоизмов, сепаратизма, охватившая регионы, народы которых, после распада СССР и его системы союзов, ищут новые формы самоидентификации? Каким может быть роль и место России в современном мире? Не окажется ли она в полной зависимости от держав, выигравших "холодную войну"?
Авторы предлагаемой вниманию читателей работы исходят из того, что предопределенности в судьбах мира не существует, его будущее складывается в настоящем, зависит от воли и действий людей, в том числе и читателей этой книги.

РАЗДЕЛ I. ОБЩЕСТВО И ДЕМОКРАТИЯ 
Прежде чем утвердиться на международной арене, приобрести универсализм и всеобъемлющее признание, идеалы демократии утвердились на национальной арене группы государств, в годы "холодной войны"- именовавших себя странами "свободного мира".
Что следует понимать под термином "демократия"? В какой мере она дает ориентиры для решения проблем народов, находящихся на разных этапах развития, обладающих несовпадающими историческими и культурными традициями? Нельзя не учитывать, что термин "демократия" на протяжении XX в. использовался в различных контекстах. Широкое хождение имело в свое время понятие "народная демократия", которым обозначался политический строй, сложившийся в странах Восточной Европы, по другим критериям вполне соответствовавший признакам тоталитаризма. В СССР говорилось о "социалистической демократии", в то время как политический строй в странах Запада именовался формой "диктатуры буржуазии", маскирующейся под лозунгом демократии.
Сама демократия, в том числе и в том виде, как она утвердилась в странах Западной Европы и Северной Америки, претерпела немало изменений. Если понимать демократию согласно исходному смыслу, как народовластие, то нельзя не признать, что история дала массу форм и моделей демократии, которые в ходе конкурентной борьбы с другими формами политической организации общества доказывали свою жизнеспособность.
Понятие демократии как народовластия уже в эпоху своего появления довольно быстро эволюционировало от простой и понятной прямой демократии греческого госу
14

дарства-полиса и ранней Римской республики в сложнейшую категорию, которой оперируют и к которой апеллируют представители практически любой формы власти. Ее реальность и исторические формы ставились под сомнение практически с момента появления власти как системы управления или организации жизни любого социума.
Более того, сама идея общественной организации, создаваемой для народа и самим народом1 на разных этапах исторического развития, а в некоторых геополитических регионах и очень надолго, либо исчезала из общественно-политической мысли, либо отодвигалась на задний план. Поэтому периодически поднимается вопрос не только о сущности и реальности этой цели, но и шире: чем является демократия - одной из альтернатив развития человечества или магистральным путем развития общества? Но это лишь первая группа вопросов. В разные эпохи и в разных регионах - особенно там, где утверждались идеи сакральности власти и, следовательно, ее персонификации, даже тогда, когда и само слово выводилось из оборота, суть его - "народ" (первая часть понятия) - всегда оставалась главной категорией политической практики любой системы власти.
Вторая группа касается критериев оценки степени демократичности данной системы или общества. Что дает нам основания говорить о наличии демократии, ее развитии, считать одно общество демократическим, а другое нет? Иными словами: чем измерить демократию, как ее определить? Общественно-политическая мысль трактует все эти вопросы по-разному, и каждое течение считает свои критерии истинными и обоснованными. Однако, как мы увидим ниже, во всем многообразии идей можно выделить общие проблемы, решение которых в теории и политической практике дает нам критерии для определения общественно-политического сдержания данной системы.
К таким критериям можно отнести соотношение основных компонентов системы личность - общество - государство. Это соотношение конкретизируется как 
1 Ниже мы рассмотрим историческую эволюцию понятия "народ" как условной абстракции.

15

степень свободы личности в обществе и государстве (объем прав и обязанностей), форма и степень реального участия личности в жизни общества и государства как основного политического института общества. Мы не случайно говорим о положении личности, ибо любая человеческая общность состоит из индивидов, но индивид становится личностью в политологическом смысле этого слова там и тогда, где и когда приобретает определенный объем прав и свобод, т.е. "человек разумный" становится "человеком общественным" и создает необходимый политический механизм реализации этих прав и свобод - государство.
Однако личность живет и действует в окружении себе подобных - в обществе, которое выступает как совокупная личность. Но общество формируют не только и не столько личности, сколько малые группы, в которых личность себя идентифицирует, причем эта идентификация и самоидентификация могут выражаться во многих формах: социальной, национально-этнической, культурной, религиозной, профессиональной и т.п. Конечно, в конкретно-исторических условиях одна из форм идентификации является преобладающей, однако при наличии всех остальных. Вне общества нет личности, и свои интересы она выражает в тысячах разнообразных связей, отношений и взаимоотношений. Регулятором их на политическом и социально-экономическом уровне и выступает государство, понимаемое не столько как орудие обеспечения классового господства, сколько как своеобразный регулятор, отражающий баланс сил и интересов различных групп, составляющих данное общество.
§ 1. Демократия через призму истории 
Проблема взаимоотношений личности и государства является ключевой в определении демократии как направления общественного развития. Она возникла с появлением этого политического института. Впервые попытка научного изучения мира, включая и элементы политической науки, частично очищенные от религиоз
16

ных идей, предпринимается в древнегреческой философии. Очищенными их можно считать условно, поскольку именно из религии ряд принципов и понятий перекочевали в политическую мысль. Так, например, из иудаизма в политическую науку вошло понятие общественного договора - "договор Бога с Авраамом" (свою законченную форму это понятие обретет в работах Ж.-Ж. Руссо).
Прямая демократия греческих городов-государств довольно быстро доказала свою несостоятельность и условность. Республика полиса быстро эволюционировала в государственные формы, основанные на формальной демократии,- олигархию, деспотию и т.п. Поэтому уже в работах Платона содержится постулат, что "правильное" государство можно и должно обосновать научно. Платон убежден, что теория политики базируется на изучении человека, и впервые вводит понятие "общественный", отличая его от частного (до него существовала лишь разница между священным и обыденным). Критически оценивая прямую демократию, Платон утверждал, что первичное общество возникает стихийно, примитивно и не осознает цели своей организации в государство. Нужен класс правителей, понимающих и высшую цель, и принципы этой организации. Добро, увиденное правителем, и есть высшая цель государственного развития. Определение добра Платон вручает узкому слою правителей. Отсюда и реальная устойчивая форма государства - аристократическая республика с небольшой группой управляющих и массой управляемых - свободными гражданами, имеющими все права, кроме права участвовать в управлении. Однако Платон критически оценивает и аристократическую республику как далекую от идеала (тимократии), но стремящуюся к нему. Все остальные формы - суть отклонения (олигархия, плутократия). И абсолютно неустойчива демократия, воплощающая в себе хаос и беспорядок; такое государство неизбежно превращается в деспотию.1
Другой древнегреческий философ, Аристотель, допускает дилемму - власть людей и власть закона, но его сим
1 См.: Платон. Политика или государство// Соч.-Спб., 1863.-- Ч.З.- С. 17, 34, 58-64, 135.

2-865	17

патии ясны: власть даже несовершенного закона предпочтительнее власти личности (не отсюда ли идет принцип современного конституционного права?). Теория Аристотеля богаче; достаточно напомнить, что у него государство должно быть плюралистичным, ибо его составляют разные люди, а их полное единодушие невозможно. Поэтому богаче и институционный ряд: монархия, аристократия, конституция (каждая со своими извращениями - тирания, плутократия, демократия). Идеальна монархия: "Царь должен защищать богатых от несправедливостей, а бедных от притеснений, ибо высшая добродетель даст ему право принуждать, не нарушая общей гармонии"1. Но лучшая форма государства - конституция, власть большинства по закону, основанная на компромиссе между свободой бедных и богатых, без преимущества тех или других. Правда, понимая, что экономическое неравенство нарушает политическую свободу, Аристотель считает задачей государства "моральное улучшение" людей для выравнивания собственности и заботу о бедных, "ибо у государства, где множество бедняков исключено из управления, неизбежно полно врагов"2.
Так два основных типа развития древнегреческого государства-полиса предопределили и два основных направления в развитии политической науки - консервативное (Платон) и демократическое (Аристотель).
Следующий шаг в определении как природы государства, так и его взаимоотношений с гражданином был сделан в философии стоицизма (Эпиктет, Флавий Арриан, император Марк Аврелий). В этой философии акцент делается скорее на индивидуализме: человек должен быть самим собой, поступать в соответствии со своими принципами. Он должен жить в гармонии с природой, вернее, стремиться к ней. Мир в философии - это царство разума, гармонии, законов. Но, с другой стороны, есть свобода воли человека. Это противоречие между сочетанием гармонии естественного мира и личной свободы попытался снять Марк Туллий Цицерон. В своих трактатах "Республика" и "Законы" он отмечает, что "государство - 
1 Аристотель. Афинская полития.- М., 1937.- С.174-175.
2 Аристотель. Полития Аристотеля.- М., 1911.- С.163, 200-205.

18

это общество закона... хотя нельзя уравнять богатства, невозможно уравнять способности, но, по крайней мере, права перед Законом должны быть равными"1. Если цели государства справедливы, то его форма не имеет значения, хотя сам Цицерон выступает за своеобразную комбинацию монархии, аристократии и прямой демократии, идущей из римской традиции и реальности.2 Принцип народного согласия был обычен для римского права, а концепция народа как политической и законодательной силы, несомненно, повлияла на современные принципы народовластия.
Однако разработка этих принципов в теории и практике была на многие столетия прервана. С превращением христианства в государственную религию начинает вырисовываться идея сакральности государства и власти. Впервые она была реализована Карлом Великим. Только с переходом общества к новой стадии развития - капитализму - вновь начнут возвращаться к вопросам власти. В наиболее полном виде они сформулированы отцом либерализма Джоном Локком в его работах "Опыт о человеческом разуме" и "Два трактата о правительстве", появившихся в Англии, где впервые компромиссным путем произошла смена власти ("славная революция" 1688 г.).3
В политологии Локка вновь возникает концепция естественного права как всеобщего закона природы: все равны и независимы. Закон природы посредством разума определяет развитие общества. Права каждого гражданина естественны, из них развивается общественный договор, призванный исправить неопределенность естественного права. Лишь после заключения общественного договора для опеки над народом учреждается государство, в котором высшая власть принадлежит закону. Но сам народ в силу естественного права и закона природы выше закона. Итак, закон (опекун в лице государства) и народ (учредитель этой опеки через общественный договор и в то же время подопечный) объединяются в государстве. Так как народ выше за
1 Цицерон, Диалоги. О государстве. О законах.- М., 1966.- С.197.
2 См.: там же.
3 См.: Локк Дж. О государстве.- Спб., 1902.

19

кона, то у опекуна (государства) есть обязанности, а не права: "поэтому народ вправе отменить или изменить законы, если он найдет, что они противоречат порученному им делу, ибо вся власть, данная опекуну-закону, ограничена интересами народа, и, если этими интересами пренебрегают, опекуну необходимо отобрать и вернуть ее тому, кто ее может вручить другим, более достойным доверия по его мнению"1 (так закладывались основы права неповиновения). Правители (и исполнительная, и законодательная власть, ибо у Локка уже есть принцип разделения властей) должны "находить" законы (ведь все идет из естественного права - все законы уже существуют в природе), а не изобретать их. Права как естественные нельзя отобрать у народа, например государство не может лишить никого собственности. (Для сравнения 14-я поправка к Конституции США: правительство не может "лишить кого-либо жизни, свободы и собственности без суда...".)
Локк, утверждая принцип разделения властей, не только доверял исполнительной власти лишь ведение текущих дел, но и верховную власть - законодательную - ограничивал тем, что закон должен быть равным для всех; закон создается не для подавления людей, а для их блага; без согласия народа нельзя увеличивать налоги; законодатели не могут передоверять свои функции никому. Так в политической теории Локка утверждался принцип доминирования общества свободных личностей над государством.2
Ограниченная роль государства и принцип разделения властей были развиты Шарлем Монтескье в работе "О духе законов". Государство у Монтескье поддерживает порядок и охраняет свободу и имущество граждан, но и только. Он принимает и тезис Локка, что законы "возникают из натуры вещей", и принцип разделения властей - исполнительная власть должна находиться в руках монарха, независимого от законодателей.3

1 Локк Дж. Опыт о человеческом разуме// Избр. произв.- М., 1960.- Т.1.- С.254.
2 См. Локк Дж. О государстве. - С.35-40, 102.
3 См.:Монтескье Ш.Л. О духе законов// Избр. произв.- М., 1955.

20

Как бы развивая его мысль, Жан-Жак Руссо ставит вопрос о поисках "формы общества, которое защищает жизнь и имущество каждого и в котором каждый, объединяясь со всеми, останется все же сам по себе господином, свободным, как и прежде". Объединяясь через общественный договор с равными себе, личность теряет часть свободы, приобретая безопасность и гарантию своего существования. К естественной свободе добавляется свобода гражданская. Повиновение закону, установленному личностью,- есть свобода, утверждает Руссо. Принимая суверенитет народа, как у римлян и у Локка, принцип сменяемости властей Локка, Руссо отвергает принцип разделения властей: суверенность народа, выраженная в его генеральной воле (государстве как выразителе этой воли), не нуждается в представительных учреждениях.1 Но у Руссо понимание свободы как повиновения закону развивается в опасном направлении: личность можно заставить быть свободной, т.е. свобода человека есть не то, что он думает, а то, что ему надлежит думать.2 Правда, у Руссо согласие личности на такое понимание свободы пока еще добровольное, но Гегель потом доведет этот принцип до логического завершения.
Через генеральную волю как квинтэссенцию воль личностей и групп Руссо пытался объединить управление с самоуправлением (недаром его образцом была Швейцария). В классических доктринах Платона и Аристотеля самоуправлению не было места, оно появляется у либералов (Локка), но у них уже тесно связано с хорошим правительством, которое, естественно, возникает из ограниченной роли государства (принцип laisser-faire, т.е. невмешательства в экономику) и частной инициативы граждан.
Именно эту сторону - роль и место правительства и государства - развивал Адам Смит. Из обязанностей государства защищать составляющих его граждан Смит 
1 См.: Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре, или Принципы политического права,- М., 1938.
2 См.: Руссо Ж.-Ж. Исповедь. Прогулки одинокого мечтателя.- М., 1949.- С.138-145.

21

логично перебрасывает мостик от существовавшего тогда принципа невмешательства в экономику к будущему принципу государства всеобщего благосостояния. Функция государства по Смиту состоит во внешней и внутренней защите граждан и создании изобилия для всех. К формам такой защиты относятся: учреждение общественных работ и содержание убыточных для частного капитала, но полезных для общества предприятий, инфраструктуры, забота о базовом образовании и здоровье граждан.1
От этих принципов всего несколько шагов к идее создания на практике государства всеобщего благосостояния или - по удачному определению итальянских полиглотов - "ассистенциальному", т.е. государства, с благими намерениями превращающего значительную часть своих сограждан в иждивенцев. Английский экономист Артур Пигу, занимавшийся экономическими аспектами этого государства, писал, что в нем таится опасность всеобщего иждивенчества, которая грозит и самому его существованию. История последних лет подтвердила эти предположения.
К "ассистенциальному" типу эволюционирует государство, определяемое демократическими принципами. Однако мы не зря ставили вопрос о демократии как альтернативной возможности развития. Есть и другой путь эволюции - абсолютизация государства, полное подчинение ему общества и личности. Этот принцип был развит Георгом Гегелем в "Философии истории" и воплощен в современных тоталитарных системах разного типа. Но часто не замечают, что рядом с Гегелем и примерно в то же время появились подобные концепции, также легшие в основу современного тоталитаризма, предлагаемые как альтернативный демократии и единственно возможный путь развития.
Всех их породила эпоха, Великая французская революция и последовавшие за ней события. Сам Гегель прошел путь от сторонника якобинцев и Наполеона до адепта авторитарного режима. И этот путь был зако
1 См.: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. - М., 1962.

22

номерным, ибо в страны, граничившие с Францией, демократия пришла как освободитель, но ушла как враг. Сама идея демократии оказалась дискредитированной - позже Эрих Фромм назовет это "бегством от свободы". И поэтому не случайно прусское государство показалось Гегелю завершенной реализацией политической разумности: "Личность обретает свободу в выполнении долга...", "Свобода реально существует в самопожертвовании..."1.
У Гегеля индивид реализует себя как гражданин, повинуясь государству, именно оно есть реализация свободы, ибо есть осуществление божественной идеи на Земле. Так Гегель снимает противоречие между свободой и необходимостью.2 Общество (государство) суть созданная людьми копия природы со своими законами необходимости. Свобода в нем заключается в подчинении этим законам. Подчинение законам инстинктивно, и таким образом снимается проблема участия в делах государства. Личность может политически выразить себя лишь как член социальной группы, но и только. Божествен и закон божественного государства - конституция (Гегель принимает эту необходимость как эманацию природных законов) существует сама по себе, вечна, превыше всех дел человеческих.
Можно найти у Гегеля и выраженный принцип вождизма. Так как не существует ни суверенности народа, ни свободы личности, то народ без монархии, по Гегелю,- это еще не государство, оно появится, когда появится выразитель божественной воли и законов природы. Монарх - это и есть власть.3 Еще в 1802 г. в "Конституции Германии" он писал, что люди, заботясь о свободе, проглядели "истину, которая заключается во власти", ибо власть есть "высшая справедливость природы", и она подчинит себе всех, невзирая на их взгляды и убеждения. Власть непременно отождествляется с моралью, с государством.4 Но ведь даже Маккиавел
1 Гегель Г. Гражданское общество. Обязанности перед государством //Ра6оты разных лет. - М., 1971.- Т.2.- С.50-51, 69.
2 См.: Гегель Г. Исторические этюды. Там же.- М., 1970,- Т.1.
3 См.: Гегель Г. Философия истории.- Соч.- М., 1935.- Т.8.
4 См.: Гегель Г. Политические произведения.-М., 1978.

23

ли, тоже считая власть высшей целью, различал два вида поведения - этическое и политическое.1 Однако именно принципы Гегеля стали практикой: государство, власть как самодовлеющая сила была реализована в тоталитарных системах, хотя с некоторыми различиями: этика в различных построениях заменялась расой, государством, классом. Достаточно вспомнить тезис "пролетариат должен взять государственную власть" или "Доктрину фашизма" Б. Муссолини и Дж. Джентиле.
Одновременно с Гегелем, но пытаясь возродить идеи сакральности государства, выступили французские традиционалисты Жозеф де Местр ("О Папе") и Луи Бональд ("Первичное законодательство", "Теория политической и религиозной власти"). Де Местр был просто традиционалистом и пытался доказать, что папство, возглавляющее вечный институт - церковь, призвано руководить и неустойчивым миром. Бональд в своей стройной теории не оставил места для папы - его просто не интересовали проблемы внутренней реформы церкви, обновления христианства и т.п. Он считал, что "человек существует лишь для общества и общество формирует (человека.- Авт.) для себя".
Бональд обрушился на Монтескье и Руссо, противопоставив "Духу законов" и "Общественному договору" свою "Теорию политической и религиозной власти", где отрицал человеческое происхождение власти и государства, прав человека, особенно права на свободу. Пусть сильное правительство хорошо применяет божественные законы, пусть будет запрещено все, что способно нарушить законный порядок, и гармония будет существовать вечно. Именно эти построения Бональда позволяют и его называть родоначальником тоталитарных теорий.
Почти одновременно критика "реальной демократии" появляется и у другого направления политической мысли. Мы имеем в виду Алексиса де Токвиля и его "Демократию в Америке", изданную в 1840 г.
А. де Токвиль увидел в американской демократии своего рода образец общественного развития. Но он 
1 См.: Маккиавелли Н. Избр, произв.- М., 1982.

24

не был бы ученым, если бы безоговорочно поддержал его. Именно в США он разглядел и тенденции, потенциально угрожающие демократии. Это власть общественного мнения и образование экономической аристократии. Он остро чувствовал и ценность личности, ее уникальность, и опасность ее уничтожения: "Мы не можем помешать равенству, но от нас зависит, к чему оно приведет - к свободе или к рабству, к варварству или просвещению, к нищете или процветанию". Один из путей подавления личности - власть общественного мнения, устраняющего непопулярные взгляды. Даже не опасаясь физического уничтожения, неортодоксально мыслящий человек может обнаружить, что его карьера закрыта, что он одинок в этом мире. Этот "тихий и мягкий террор" не казнит человека, а просто не дает ему жить, давит, изнуряет людей, "пока народ не превращается в стадо, робкое и усердное, а правительство в пастуха"1.
Любопытно, что в это же время (1840 г.) именно эту черту демократии отметил и другой далекий от науки человек - писатель Фенимор Купер. В романе "Мерседес из Кастилии, или Путешествие в Китай" он писал: "Но, пожалуй, самой характерной нашей чертой является сегодня стремление распространить контроль общества на все области жизни, далеко за пределы, установленные законами и уложениями. Этот новый культ получил пристойное наименование Общественного Мнения..."2.
Эту линию критики демократии развивали и дальше. Так, Джон С. Милль (сын философа) писал: "Чем более человек сознает себя равным остальным, тем беспомощнее он перед массой и тем невероятнее для него мысль, что общее мнение может быть ошибочным". В своей работе "О свободе" (1859 г.) он отмечал, что мало избежать тирании политической, нужно еще и избежать тирании общественного мнения. Если абсолютная сво
1 Tocquevill A.de. Democracy In America (1835-1840)- N.Y., 1961- V.l-2.- P. 215-220.
2 Купер Дж. Ф. Мерседес из Кастилии, или Путешествие в Катай. - М., 1986 - С.82.

25

бода мысли не гарантирована, то и общество не свободно. "Всякое подавление дискуссии есть претензия на непогрешность"1. Истина не бывает окончательной и предопределенной свыше, но именно дискуссия приведет к ней ближе, чем одностороннее утверждение догмы и неоспоримая вера. Ведь ценность государства определяется ценностью его граждан. "Государство, которое превращает людей в карликов", чтобы обеспечить им процветание, скоро обнаружит, что "современная машина, ради которой пожертвовано всем, в конечном счете ничто, так как не хватает жизненной силы, которую уничтожили, чтобы эта машина действовала без помех"2 .
Другая опасность, грозящая демократии и личности, по мнению А. де Токвиля, проистекает из образования "промышленной аристократии", порождаемой естественным развитием экономики. Таким образом, политическое равенство само порождает неравенство экономическое: демократия благоприятствует индустриализации, поднимающей жизненный уровень, но она же создает новое неравенство, угрожающее основам демократии. И новая аристократия на данном этапе развития общества опаснее феодальной - капиталист XIX в. не имел чувства ответственности, он ждал от рабочего только работы (правда, не было и встречных ожиданий, рабочий ждал от него только зарплаты), просто использовал рабочего ради достижения своих целей.3
Этот разрыв усилился на рубеже XIX-XX вв. С одной стороны, политические свободы все больше становятся общим достоянием (всеобщее избирательное право, подотчетность правительства народу и т.д.). С другой, проводимый и демократическими правительствами принцип невмешательства в экономику все более обострял проблему материального неравенства, что неизбежно порождало социальный конфликт, подрывающий сам принцип свободы. В нашем веке это проти
1 Милль Дж. С. О свободе .- Спб., 1861.- С.97.
2 Там же .- С.81, 83.
3См.: Tocqueville A. de. Democracy in America (1835-1840)-N.Y., 1961- V. 1-2- P. 128-135.

26

воречие на практике пытались снять либо путем создания государства всеобщего благосостояния, либо путем установления тоталитарных режимов. Первый путь не привел к полному успеху - созданию сбалансированной гармонической системы, а второй завел общество в ряде стран в тупик общественного развития. Однако на базе первого пути, используя его демократический потенциал, удалось создать модель общественного развития, пока доказывающую свою устойчивость.
§ 2. Демократические нормы и основные законы 
Общие рассуждения о принципах демократии было бы интересно проанализировать на конкретных примерах эволюции этих принципов при их закреплении в законах общего характера. Речь идет о конституционных нормах, решающих на практике основное противоречие между демократией как базовой ценностью развития и неравенством, свободой и отчуждением личности. Проследим, как решается этот вопрос в современных политических системах.
"Мы, народ Соединенных Штатов..." - так начинается старейшая современная конституция, вступившая в силу в 1789 г. Это и единственная конституция, действующая практически в неизменном виде. За двести лет было принято только 26 поправок и дополнений, считая и первые десять, принятые в том же 1789 г. и известные как Билль о правах.
И до этого предпринимались попытки ограничить всевластие создаваемого обществом политического механизма. Дело лишь в том, в интересах каких слоев общества они предпринимались, т.е. кто имелся, в виду под понятиями "народ" и "личность". Сюда можно отнести и Великую хартию вольностей (Англия, 1215 г.), и Манифест о вольности дворянства (Россия, 1762 г.), но "мы" в этой системе - только сословие феодалов. По мере развития общества круг "мы" расширяется, в него включается и "третье сословие" (Франция), но 
27

еще долго существует ограничение понятия "мы" (т.е. индивиды, имеющие право это говорить) по уровню культуры и обладания собственностью (цензы грамотности, оседлости, доходов и т.д.). Существовало еще и различие в способе закрепления демократических прав личностей, составляющих народ: дарование прав или их признание как извечных и существовавших вне рамок писаного права.
Однако впервые "мы" как "народ" без всяких ограничений и дискриминации было зафиксировано именно в Конституции США, и не случайно она почти сразу же была дополнена закреплением прав тех индивидов, из которых состоит этот народ. И именно с образованием Соединенных Штатов начинают выделяться два подхода к демократии. Первый: "Мы, народ... устанавливаем и принимаем эту Конституцию..." (т.е. создаем государство) и закрепляем в ней принадлежащие "нам" права (вспомним общественный договор Руссо). Второй: "нас" объединяют и "нам" даруют определенные права и свободы - российский императорский Манифест 17 октября 1905 г. Собственно, приведенные выше примеры - иллюстрация к развитию двух тенденций в закреплении демократических принципов, появляющихся со вступлением общества в новую стадию общественно-политического развития.
Весь комплекс взаимоотношений личности и государства - основа демократии, правовое положение личности - определяется конституционным правом. В нем и проявляются обе основные тенденции - признание прав и свобод личности со стороны государства и гарантии их свободной реализации или "дарование" этих прав и свобод гражданину. Различия проявляются в характере прав и обязанностей граждан по отношению к существующему общественно-политическому строю, в неодинаковом регулировании прав различных групп (по социальному, культурному, национально-этническому, религиозному признакам), в различном значении, которое придается тем или иным группам основных прав в общей структуре правового статуса гражданина, в соотношении прав и обязанностей в связи с социальным положением гражданина, 
28

в особенностях гарантий реализации и защиты прав личности.1
В первом направлении превалирует безусловное признание свободы индивида по отношению к государству и обществу. Классическая цепь логического развития легко иллюстрируется преемственностью таких исторических актов, как Habeas Corpus Act (Англия, 1679 г.), Декларация прав человека и гражданина (Франция, 1789 г.) и Билль о правах Конституции США, Всеобщая декларация прав человека, принятая ООН в 1948 г. и дополненная в 1966 г. положениями "Об экономических, социальных и культурных правах" и "О гражданских и политических правах". Конституционное и текущее законодательство развитых стран не различает отдельные категории граждан и прежде всего те, которые определяются социальным положением человека в обществе, а также социальную природу закрепляемых прав и обязанностей.
Однако в ряде конституций развивающихся стран, например в Непале и Индии, важные (как правило, социально-экономические) права граждан, включенные в разделы о руководящих принципах государственной политики, не подлежат даже судебной защите, что прямо оговаривается в основных законах этих стран. Подобные отступления от общего принципа связаны с исторической и традиционно сильной ролью государства в обществе и существованием в развивающихся странах устойчивых норм традиционного религиозного и обычного права, общим низким культурным уровнем населения.2 В некоторых случаях для преодоления дискриминации в правах отдельных групп населения, проистекающей из традиционного права, государству приходится идти на ограничения прав других групп. Ярким примером может служить внутриполитическая борьба в Индии после принятия закона о правах дискриминируемых групп населения в 1990 г.
Итак, можно выделить в рамках первой тенденции группу стран (развитые страны Запада), закрепляющих 
1 См.: Конституционное право развивающихся стран.- М., 1990.- С.249-251.
2 См.: Конституционное право...- С. 250.

29

без всяких оговорок принцип свободы индивида по отношению к государству и обществу. Причем в Билле о правах особо отмечается (статья IX), что "перечисление в Конституции определенных прав не должно толковаться как отрицание или умаление других прав, сохраняемых народом". Вторая группа, базируясь на общем принципе свободы, все еще сохраняет ограничения, проистекающие из существования норм традиционного права (общества, переживающие стадию бурного развития). В этом случае возможна эволюция в сторону постепенной отмены всяких ограничений или в отдельных случаях полный переход на нормы традиционного права как основу взаимоотношений государства и гражданина (Иран после Исламской революции).
Существует еще одна группа развивающихся стран, представляющих второе направление в комплексе взаимоотношений государства и личности. В конституциях этих стран с самого начала заложен дискриминационный принцип, характеризующийся "предоставлением гражданам основных прав и возложением на них определенных обязанностей, исходя из классового, социального назначения этих прав и обязанностей; подчеркнутым значением, придаваемым социально-экономическим правам (прежде всего праву на труд, отдых, пенсионное обеспечение), разграничением прав граждан и трудящихся (например, право на образование, на охрану здоровья закрепляется за всеми гражданами, а право на пенсию, на отдых - только за трудящимися), стремлением законодателей придать основным обязанностям граждан социальный смысл; усилением внимания к материальным гарантиям при одновременных попытках укрепления юридических гарантий прав граждан"1.
Ряд современных конституций воспроизводят дискриминационные принципы ранних буржуазных конституций. Однако важно отметить, что зависимость прав от социального положения противоречит принципам свободы и демократии, создавая прецедент ограничения прав фактически для любых групп или категорий населения, что неоднократно доказывала историческая 
1 Конституционное право...- С. 250.

30

практика. Именно па этой основе возникли в СССР широкие слои населения, лишенные всяких прав сначала по социальному признаку ("лишенцы"), а затем и по политическим принципам ("члены семей изменников Родины" и т.п.). Можно даже утверждать, что чем подробнее и полнее закрепляются в основных законах права и обязанности граждан, тем легче и чаще они не соблюдаются и нарушаются, тем больше возможностей для превращения прав в обязанности. Так, превращение права на труд в обязанность трудиться создавало юридические предпосылки для преследования "тунеядцев" в СССР.
Различные отношения между государством и личностью определяют и отношения между государством и "совокупной личностью", т.е. гражданским обществом. Тип взаимоотношений зависит от общей постановки проблемы демократии: государство для индивида (для создания условий полной реализации личности) или личность для государства (индивид ставится в подчиненное положение перед созданной им политической системой).
В соответствии с этим решается вопрос отношений государства со всем спектром общественных организаций, представляющих гражданское общество. Все общественные организации в большей или меньшей степени являются объектами правового регулирования - это тоже базовый принцип демократического правового государства. Однако различной может быть не только степень, но и уровень регулирования. Как правило, в конституциях первого, либерального направления закрепляется лишь право граждан на создание различных общественных организаций (обществ и ассоциаций), а вся их последующая деятельность регулируется правовыми нормами общих законов об объединениях и нормативными актами других отраслей права (трудового, административного, финансового и т.д.). Иногда право граждан на объединение вообще не упоминается в конституциях (Билль о правах), выступая как неотъемлемое, само собой разумеющееся. Регулируются, как правило, условия образования и роспуска общественных организаций, а в некоторых случаях - основы их внутренней организации. Однако и здесь можно отметить 
31

общую закономерность демократической организации общества - чем она слабее, чем выше степень огосударствления всех форм жизни, чем сильнее примат государства, тем подробнее регламентируется деятельность общественных объединений, закрепленная в основном законе, тем чаще проявляется дифференцированный подход по социально-экономическим, политическим и идеологическим критериям.
Конституционные положения являются основой правовой институционализации общественных организаций. Право на свободу объединений зафиксировано практически во всех основных законах даже тех стран, где существуют однопартийные системы. Разница в базовых формулировках весьма незначительна. Некоторые конституции, как указывалось выше, ограничиваются простым упоминанием свободы объединений как составной части политических свобод: "Все граждане имеют право свободно образовывать ассоциации и общества при соблюдении формальностей, установленных законами и регламентами". В ряде стран особо выделяют право на образование профсоюзов или профсоюзные свободы.
И, наконец, иногда конституция содержит и развернутые положения об общественных организациях. В этих случаях часто встречаются перечисления "разрешенных" организаций: женская, крестьянская, молодежная, рабочая, организация ветеранов (Конституция Непала); профсоюзные, молодежные, женские, кооперативные (Гайяна). Определение "народных организаций" можно найти и в Конституции Филиппин, правда, оно сопровождается обязательством государства уважать права и деятельность "добросовестных ассоциаций граждан, демонстрирующих способность содействовать развитию общественного интереса и обладающих установленным руководством, членством и структурой"1. Правда, уже в этом определении заложена возможность государственного вмешательства (право определять "добросовестность" и "способность"), несмотря на обязательство государства признавать роль общественных ор
1 Конституционное право...- С. 205.

32

ганизаций и не ограничивать их право на "эффективное и разумное участие в выработке социальных, политических и экономических решений" (при этом оно само и определяет степень "разумности").
Право на объединение, как правило, включает в себя, во-первых, свободу образования ассоциаций и свободу принадлежности к организациям; во-вторых, право свободно осуществлять организационную деятельность; в-третьих, право свободно излагать и пропагандировать идеи своей организации, свободно осуществлять свою деятельность; в-четвертых, право на объединение в ассоциации, в том числе и международные. Ограничения свободы объединения касаются в основном этих четырех компонентов, хотя по логике демократического общества ограничения могут затрагивать лишь практику отдельных организаций, т.е. запрещение внесистемных действий, наносящих вред обществу. Так, статья 18 Конституции Италии гласит: "Граждане имеют право свободно, без особого разрешения объединяться в организации, преследующие цели, не запрещенные уголовным законодательством отдельным лицам. Запрещаются тайные общества и такие объединения, которые хотя бы косвенно преследуют политические цели посредством организаций военного характера"1.
Первым и наиболее распространенным ограничением свободы объединения является обязательная регистрация общественных организаций государственными органами. Регистрации подлежат либо все ассоциации, либо определенная их часть. Конечно, это практика ограничительная, ставящая объединения под определенный контроль, отдающая их во власть одного органа (чаще всего министерства внутренних дел). Однако, с другой стороны, регистрация придает ассоциации статус юридического лица и таким образом позволяет ей пользоваться правовой защитой.
Законодательство многих стран содержит ограничения права вступать в общественные организации, например запрет определенным категориям служащих быть членами профсоюза. Кроме того, встречаются и 
1 Италия. Конституция и законодательные акты,- М., 1988.- С.32.
3-865	33
варианты автоматического включения граждан в общественные организации, создаваемые государством или правящей партией. К этому следует добавить, что довольно часто именно государство или правящая партия определяют характер организации, ее устав, членство, состав руководящих органон и т.д. Именно государство и его органы ограничивают сферы деятельности общественных организаций, стремясь не допустить возникновения оппозиции.
Стремление к полному подчинению и контролю над гражданским обществом чаще всего проявляется в тех политических системах, где открыто провозглашается примат государства над личностью. В свое время К. Маркс тоже отметил эту тенденцию, говоря о наполеоновской традиции: "Правда, Наполеон понимал уже истинную сущность современного государства; он уже понимал, что государство это имеет своей основой беспрепятственное развитие буржуазного общества, свободное движение частных интересов и т.д. Он решился признать эту основу и взять ее под свою защиту... Но Наполеон в то же время продолжал еще рассматривать государство как самоцель..."1. С исторической точки зрения примат государства над личностью и над гражданским обществом, вероятно, неизбежный этап становления того или иного национального государства. Его деятельность зависит от внешних и внутренних условий развития. Однако нередко налицо стремление правящих кругов закрепить это положение в конституционных актах.
Чаще всего это происходит в политических режимах с однопартийной структурой. Ярким примером могла служить Конституция СССР до отмены статьи о руководящей роли КПСС. Статья 51 прокламировала право граждан СССР на объединение в общественные организации, но уже в этой статье подчеркивалось, что это право реализуется "в соответствии с целями коммунистического строительства", т.е. фактически подчинено политике правящей партии. А в статье 6 прямо указывалось, что "руководящей и направляющей си
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. - Т.2.- С.137.

34

лой... общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза"1.
Так возникает интеграция общественных организаций в партийно-государственные структуры. Это происходит в разных формах. Массовые общественные организации могут становиться коллективными членами правящей партии (Партия конгресса Малави), ее специализированных организаций (Габонская демократическая партия), "марширующих флангов партии" (Объединение тоголезского народа). Все общественные организации являются в этом случае составными частями правящей партии и могут действовать только в рамках или в рамках ее политики.2 Так же, как сращивание государственного и партийного аппаратов в однопартийных системах, происходит и интеграция организаций "гражданского общества" в партийно-государственных механизмах. Гражданское общество формализуется и исчезает, превращаясь в своеобразный передаточный механизм от государства к личности.
Лидеры массовых организаций напрямую включаются в руководство правящей партии и государственные органы (парламент и администрацию), непосредственно подчиняются руководству партии. Выборность подменяется назначением. Создается своеобразный ритуал замещения и совмещения партийно-государственных должностей, пребывания в массовых организациях и их руководстве. Механизм ротации кадров становится автономным и не связанным с реальными демократическими принципами.
Все вышеуказанные тенденции ведут постепенно к стагнации общественного развития, последующему кризису принятой политической модели. В целом можно отметить, что подтверждаются две тенденции общественно-политического развития.
Первая тенденция основана на признании и уважении основного принципа демократии: примата личности и ее коллективного выразителя - гражданского общест
1 Конституция (Основной закон) Союза Советских Социалистических Республик, - М., 1988. - С.7, 20.
2 См.: Конституционное право... - С.211.

3*	35

ва - над государством (государство суть функция общества). В этом случае развитие идет по пути постепенного снятия ограничений и дискриминационных барьеров при осуществлении прав и свобод личности и общественных организаций, т.е. по пути утверждения общедемократических принципов.
Вторая тенденция действовала в направлении, обратном эволюции современного западного общества: смена правящих групп вела к разрушению гражданского общества, быстрой формализации демократии. Возникающие политические системы, основанные на полном отрицании предшествующих систем или на необходимости создания новых, логично шли по пути ограничения демократических прав и свобод во имя достижения полного равенства. Роль государства сначала в отрицании старого, а затем и в создании нового неизбежно гиперболизировалась, порождая все новые ограничения и дискриминационные нормы. Для их утверждения применялся в основном способ насилия и подавления общественной активности, противоречащей постулатам и базовым ценностям новых правящих групп. В результате происходит всеобщая формализация общественной жизни, застой и регресс как следствие игнорирования демократических принципов или попыток создания "новой" демократии, отличной от ее апробированных форм.
§ 3. Либеральная модель развития
Сам процесс снятия ограничений и утверждения принципа демократии зависит от общего уровня развития общества, от типа утвердившейся в нем политической культуры. От уровня и типа политической культуры зависят также формы, способ и масштабы насилия и подавления, применяемые на каждом новом этапе развития данного общества.
Политическую культуру можно определить как систему отношений и одновременно процесс производства и воспроизводства составляющих ее элементов в ряду сменяющих друг друга поколений. По опреде
36

лению отечественного философа К.С. Гаджиева, это динамическое, развивающееся явление, постоянно реагирующее на изменения в реалиях окружающего мира. Более точного определения этой категории пока не существует, что вполне объяснимо, учитывая сложность и многовариантность понятия. Но от анализа этого явления, базового для всех направлений общественного развития, уйти нельзя.
Политическая культура - это не политика или политический процесс в их реальных воплощениях, а комплекс представлений той или иной национально-культурной или социально-профессиональной общности или группы о мире политики, политических взаимоотношениях, законах и правилах их функционирования. Политическая культура включает в себя те элементы общественного сознания и нормы поведения, которые связаны с общественными институтами и политическими процессами и определяют влияние на формы и способы формирования, функционирование и развитие государственных и политических институтов. Она определяет руководящие принципы политического поведения, проявляется в разработке политических норм и идеалов, обеспечивающих единство, взаимодействие и взаимоотношения институтов и организаций, т.е. государства и гражданского общества. Так складывается целостность и интегрированность политической сферы, подобно тому как общенациональная культура придает целостность и интегрированность общественной жизни в целом.
Составными элементами политической культуры являются базовые убеждения, установки, ориентации, обращенные на политическую систему. Она представляет собой такие рамки, в которых развивается политическое поведение членов общества, которые принимают законность существующей формы правления, чувствуют себя политически компетентными и дееспособными, выражают согласие с действующими в сфере политики нормами деятельности. Если же члены общества не принимают законности существующей политической системы и не выражают согласия с действующими нормами поведения, то, естественно, появляется контркультура индивида, группы, слоя, общности.

37

Базовым элементом политической культуры является политическое мировоззрение, составляющее часть общего мировоззрения индивида, группы, слоя, социальной общности. На ее основе и существуют в сложной взаимосвязи политическая культура и политическая система. Взаимозависимость можно проследить на общем примере. Например, партийному плюрализму, порожденному в свою очередь плюрализмом интересов в обществе, соответствует плюрализм идейно-политических позиций, терпимость в отношениях между партиями, соблюдение определенных "правил игры". Монопартийной системе соответствует идеологический монизм, моноидеология или метаидеология; системе разделений властей - приверженность принципам компромисса, диалога, прагматизма; единству власти - верховенство идеологии во всех сферах жизни и деятельности.
Вполне естественно, что особенности исторического развития отдельных стран и регионов определяют разное проявление одних и тех же политических установок, ценностно-нормативных ориентации и идейно-политических принципов у разных народов. Влияют на ото проявление и особенности национальной культуры и национальной психологии. Классические примеры проявления воздействия национальной культуры и психологии на политическую культуру (или, точнее, политическое поведение) можно легко найти в художественной литературе. Но все же каждой общественно-политической системе соответствует базисная модель политической культуры, которая в каждой стране проявляется в национально-специфических формах.
Все это подводит к необходимости типологизации политических культур. Главное в "той проблеме заключается в оценке места индивида в системе власти, политическом сообществе, взаимоотношении гражданского общества и государства и, соответственно, места личности в обществе и государстве, правил поведения в государственно-политической системе. С этой точки зрения и большинстве стран можно выделить более или менее очерченные модели (типы) политической культуры: либерально-демократическую и авторитарно-тоталитарную. В последней мы объединяем две разновидности одной 
38

политической модели, их можно условно рассматривать в качестве единой.
Все это в полной мере относится и к либеральнодемократической модели, которую мы условно рассматриваем как нормативную.
Либерально-демократическая модель политической культуры своими истоками восходит к так называемому классическому либерализму, который еще в конце XVIII - начале XIX в. декларировал отмену форм наследственной власти и сословных привилегий, поставил на первое место свободу и естественные способности отдельного человека как самостоятельной единицы социального, экономического и политического действия. Индивидуализм развивался вместе с гуманизмом, с идеей человеческой общности и, следовательно, с плюрализмом мнений и убеждений. По сути дела идея независимости личности стала основой творческих потенций Запада. Акцент делался на самоценность автономной личности, на ее свободу определения формы и сфер приложения своей энергии, выбора деятельности и кооперации. Так, в основе американской демократической модели лежит сочетание коммунитаризма и крайнего индивидуализма. Именно индивидуализм лежит в основе права каждого человека на жизнь, свободу и частную собственность, в основе принципа отождествления свободы и частной собственности, ставшего основным стимулом развития производительных сил, общества и демократии.
В экономической сфере воплощением индивидуализма и права частной собственности являются принципы свободного рынка, свободной конкуренции - их реализация и обеспечила создание мощной базы производительных сил и нынешнего развития. В политической сфере эти принципы воплощались в создании правового государства, одного из центральных элементов либерально-демократической политической системы. В наиболее завершенной форме подобная постановка проблемы нашла свое отражение в политической демократии, основанной на принципах политического и идеологического плюрализма, парламентаризма, разделения властей, выборности должностных лиц и т.п. По мере развития капитализма 
39

общие принципы изменились, роль государства усиливалась по мере усложнения структуры общества и экономики. Возрастала регулирующая функция государства в социально-экономической сфере, нашедшая свое законченное воплощение в концепции государства всеобщего благосостояния в противовес былой концепции государства - ночного сторожа.
Парламентская демократия на базе сложившейся модели политической культуры приняла законченные формы. Важнейшими компонентами этой модели, конечно, в широких национально-культурных и исторических рамках стали идеи плюрализма и плюралистической демократии, рассматривающей политическую систему как арену соревнования и конкуренции различных групп, вступающих в разного рода союзы и коалиции, действующих на базе соглашений и компромиссов, тем самым уравновешивающих друг друга и удерживающих политическую систему в состоянии динамического равновесия.
Налицо своеобразный политический эклектизм - существование, а значит, и учет интересов самых разнообразных социальных и политических сил, интересов, потребностей и требований. Такое положение предполагает, что основой взаимодействия будет компромисс - единственная возможность удовлетворять или хотя бы совмещать интересы без разрушения общества и существующей системы. Компромисс как основа взаимодействия предполагает достаточно высокий уровень общей и политической культуры, позволяющий понять, уважать точку зрения другой группы, общности.
Принцип свободы личности и уважения ее позиций, прав и интересов, воплощаемый в качестве базовой ценности, нашел свое выражение в системе политического представительства. Личность идентифицирует себя в определенной группе, которая и представительствует от ее имени в системе власти. Именно реализация принципа представительства и создала инструменты и средства - объединения индивидов разного уровня: партий на уровне политической сферы, профсоюзов и предпринимательских союзов, ассоциаций и движений разного типа в общественной жизни. Между индивидом и создаваемым для обеспечения его развития государством 
40

возникает гражданское общество, следящее за соблюдением интересов личности,- неотъемлемый элемент демократии как таковой.
Именно гражданское общество выступает как средство институционализации поведения личности путем создания системы участия индивида в общественной жизни. Происходит замена спонтанных, стихийных, неорганизованных форм политических действий узаконенными, общепринятыми, институционализированными формами участия - через партии и другие общественные организации. Таким образом, одним из центральных элементов в либерально-демократической модели политической культуры становится идея гражданского общества как системы самостоятельных и независимых от государства общественных институтов, инициатив, движений. Главным в этой идее и практике общества является наличие многих центров власти - самоуправления на всех уровнях общественной жизни. Именно они призваны контролировать, а в определенные периоды и ограничивать всевластие государства. В этой системе общество безусловно (конечно, в чистой теории) доминирует над государством и его институтами.
Таким образом, в либерально-демократической модели государство не приобретает и не претендует на функции идеологического центра. Характерная черта гражданского общества - идеологический и религиозный плюрализм, равно как их существование и неизбежная конкуренция. Однако вполне естественно, что партия или группа партий, приходящих к власти, неизбежно привносят долю исключительно партийной идеологии в государственную политику.
До сих пор речь шла о политической культуре в ее либерально-демократической модели как о целом с национально-страновыми вариациями. Однако и внутри национальной культуры можно и нужно выделять подсистемы - субкультуры, носителями которых являлись, как правило, социальные слои и классы. Эта корреляция больше относится к прошлому, потому что на современном этапе развития общества объективная основа обособленности и противостояния социальных групп в значительной степени ослаблена.

41

На каждом определенном этапе развития общества в рамках общей политической культуры данной национально-страновой общности какая-то из субкультур является доминирующей, господствующей. Это происходит и силу того, что у власти находятся определенные социально-классовые группы или фракции того или иного класса. Политическая субкультура каждой оформляющейся социально-политической группы, стремящейся затом к власти, рождается как конфликтная, конфронтационная и только потом приобретает компромиссные, соглашательские черты. Примером может служить эволюция политической культуры буржуазии. В период становления буржуазии и завоевания ею политической и экономической власти ее политическая культура носила явно конфронтационный характер по отношению к политической культуре господствовавших старых феодальных слоев. Но по мере утверждения господства самой буржуазии в ее политической культуре проявляется все больше стремления к компромиссам и соглашениям, а борьба переносится на уровень субкультур внутри господствующей культуры и ее носителя. Это особенно заметно в странах, где буржуазия приходила к власти не революционным путем, а посредством компромиссов со старыми господствовавшими группами (Германия, Италия).
Именно в этом заключается корреляционная связь между типом политической культуры или субкультуры и типом гражданского общества. Существует глубокая взаимосвязь, взаимозависимость и взаимное влияние между типом гражданского общества (конфронтационное или компромиссное) и типом политической культуры и субкультуры, а уровень конфликтности и ее формы определяются уже национально-историческими особенностями общества. Можно сказать, что политическая культура и составляющие ее субкультуры существуют как своеобразное отражение системы ценностей и путей их реализации общества в целом и составляющих его социально-профессиональных и национальнокультурных групп.
Естественные коррективы в эту систему вносит существование религиозных политических культур, охва
42

тывающих все социальные слои общества. Игнорировать религиозное начало как фактор политической социализации невозможно, особенно в периоды социально-политических кризисов, когда возникает или резко усиливается отчуждение личности от существующей системы. Это невозможно еще и потому, что носители этой культуры составляли и составляют важную часть современного гражданского общества.
Кроме того, именно исторический опыт религиозной политической культуры и организации в рамках гражданского общества широко реализуется в современном социуме, естественно, без религиозной нетерпимости, присущей в определенные моменты любой религии.1
Компромиссный характер и политической культуры, и гражданского общества, эволюционный и реформистский подход к проблемам развития, свойственный этому типу, усиливается по мере сглаживания социальных противоречий в современном обществе, по мере постоянной замены их на конкуренцию групповых интересов. Ныне для подавляющего большинства населения развитых стран и для гражданского общества в его западной модели характерна приверженность основополагающим принципам и ценностям существующей системы. Несмотря на критическое отношение отдельных, порой значительных категорий населения к тем или иным общественно-политическим институтам, большинство населения не ставит под сомнение легитимность существующей системы, их позиция не носит антисистемного характера.
Поэтому столкновение интересов и требований межгруппового характера, в какой бы политической, социальной, культурной или иной сфере оно ни возникало, не но вопросу о формах правления, а из-за того, кто именно и как может их лучше реализовать. Даже тогда, когда требования приобретают антисистемный характер, борьба за них все равно обычно остается в рамках системы, легитимности.
Системный кризис модели, альтернативной либерально-демократической, социально-экономического и поли
1См.: Рашкова Р.Т. Ватикан и современная культура. - М., 1990.С.416.

43

тического строя Восточной Европы и бывшего СССР подействовал как мощный компенсирующий фактор, снижающий уровень конфликтности в сложившихся гражданских обществах Запада, так как лишил перспективы их внесистемные и альтернативные компоненты. Усилилось значение эволюционного и компромиссного начал гражданского общества, развитие его открытого, гуманистического и демократического характера.
§ 4. Гражданское общество - базовый элемент демократии 
Основным в проблеме народовластия является сознательное и реальное участие граждан в политике. Реально ощущается оно не на уровне государства - на общенациональных выборах постоянно растет абсентеизм (неучастие в голосовании), и это не следует рассматривать как падение политической активности и снижение уровня демократии. На самом деле в некоторых случаях происходит реальное перемещение центров власти и решений на более низкий, массовый, общественный уровень. Это связано и с процессами децентрализации власти в современном государстве, и со степенью зрелости структур гражданского общества, способных во многом взять на себя задачи части государственного управления. Конечно, идеализировать картину не следует - в ряде случаев бюрократизация государственных структур и недоверие к традиционным партиям порождают процесс отчуждения гражданина от власти, но он компенсируется активизацией его общественной деятельности на других уровнях.
Основу современного гражданского общества составляют так называемые традиционные движения. Объективно в силу своей специфики они осуществляют основу и логическую связь различных форм общественной активности, являются отражением стремления индивида и группы к самоорганизации общественно-политической жизни в дополнение или в противовес "большой по
44

литике" государства. Что понимается под традиционными движениями? Более точным их определением можно считать широко распространенное понятие волонтариат- добровольчество. Эта форма общественной и гражданской активности отражает стремление масс наполнить жизнь духом человечности, взаимопомощи, поддержки, самоуправления, т.е. стремление к реальной демократии в тех ее прямых формах, которые уже невозможны на уровне государства. В основе развития традиционных добровольческих движений лежат, таким образом, общечеловеческие, гуманистические принципы, ведь стремление к защите интересов индивида и группы свойственны любой человеческой общности.
Однако факторов их развития достаточно много. Так, именно особенности формирования американской нации определили, как отмечалось выше, сильный дух коммунитаризма в сочетании с крайним индивидуализмом. Было бы не точно называть традиционные движения социальными службами на общественных началах, так как такое определение искусственно сужает поле их деятельности, охватывающее ныне образование, культуру и почти все сферы общественной жизни. В целом в политологии и социологии некоторых стран вся эта деятельность объединяется в понятие ассоциативной сферы общественной жизни индивида как формы самовыражения личности - ее социальной и политической идентификации.
Естественно, уровень развития добровольчества напрямую зависит от уровня развития общества, от его типа, от характера политической системы. На ранних его этапах, в период феодализма, эта общественная активность в основном реализовывалась в формах церковной благотворительности. Капитализм, поощряя развитие индивидуальной и общественной активности, раскрепостил развитие добровольчества практически по всех сферах общественной жизни. В эпоху раннего капитализма, когда социальная политика государства еще только формировалась, добровольческие движения как бы заменяли государственную деятельность в этой сфере. В дальнейшем они дополняли ее в силу своих возможностей, стремясь компенсировать ее недостатки 
45

или повысить уровень. Анализ социальной политики разных стран показывает, что буржуазное государство всегда оставляло в ней место для общественной инициативы, а в США, например, социальная политика с самого начала строилась на основе индивидуальной инициативы, частнопредпринимательской и государственной деятельности.
Есть и еще одна причина расширения сфер деятельности. Развитие централизации, ужесточение этатизма сужает традиционные сферы ассоциативной жизни, например социальную. В этом случае гражданская активность ищет новые сферы и формы применения своей энергии. Так, развитие систем социального обеспечения, улучшение материального положения привлекают внимание общественности уже к проблемам качества жизни и т.д. Иногда, правда в меньшей степени, гражданская активность начинает проявляться в политизированных, зачастую крайних, экстремистских формах. Для любой общественной активности в современном обществе находится своеобразная экологическая ниша. А на нынешнем этапе развития либерально-демократической модели общественного устройства эти возможности расширяются в связи с процессом децентрализации, определенного свертывания всевластия государства (неоконсервативная перестройка). В этом случае добровольчество вместе с профсоюзами, кооперативами и организациями производителей начинает все четче выступать как необходимый элемент процесса децентрализации, готовый посредник между властными структурами и гражданином. Добровольчество становится естественной формой всеобщего участия в управлении обществом. А это и есть новый этап в развитии демократии как таковой.
Последние положения чрезвычайно важны сейчас, при возрастании социально-профессиональной мобильности почти всех слоев населения. Эти процессы резко дестабилизируют связи индивида с определенной социальной группой и ведут к тому, что феномен класса как абстрактной социологической категории все меньше определяет культурные, идеологические, политические предпочтения человека, его мотивы и социальную идентичность. На место традиционного "группового чело
46

века" приходит "человек массовый политизированный". Эта ситуация в свою очередь порождает новый этап социальных связей людей: связи, предопределенные происхождением, традициями среды и относительно устойчивым социальным статусом, в той или иной мере вытесняются менее жесткими и более мобильными связями. Структура и обусловленность этих связей весьма сложны; возрастающую роль в них играет свободный выбор индивида, а сами группировки приобретают характер добровольных - формальных или неформальных - ассоциаций.
Современный капитализм прямо заинтересован в мобилизации потенциала гражданского общества именно из-за его демократического и массового характера и, следовательно, в развитии всех форм ассоциативной жизни. В добровольчестве современное государство видит прежде всего, как уже отмечалось, составную часть своей социальной политики, ведь добровольческие ассоциации и объединения зачастую образуют инфраструктуру государственных социальных учреждений. Через их сеть государство мобилизует и привлекает значительные материальные средства и трудовые ресурсы, позволяющие разгрузить государственные структуры, компенсировать недостатки их деятельности, улучшить или дополнить отдельные подразделения, решать конкретные задачи. Поощрение добровольческого движения позволяет частично снять социальную и политическую напряженность. Ведь добровольчество в силу своих особенностей выступает как удобнейшая форма социальной реабилитации, профессиональной подготовки и переподготовки, эффективное средство улучшения морально-психологического состояния объектов и субъектов его деятельности.
Кроме того, общечеловеческая, гуманистическая основа волонтариата позволяет направить общественную активность на больные проблемы общества (в этом и проявляется координирующая роль государства). Так, администрация президента США Дж. Буша, предупреждая обострение социальных конфликтов из-за нерешенности на практике проблемы равенства прав и возможностей белых и черных американцев, развернула общественную 
47

кампанию по активизации добровольческой деятельности при решении таких проблем, как бездомность, нищета, неграмотность. Администрация, поощряя американцев к участию в добровольческом движении, рассчитывала тем самым не только снизить остроту этих проблем, но и ослабить бремя собственной, прежде всего финансовой, ответственности.
Таким образом, современное либерально-демократическое государство на Западе, отказываясь сознательно от части своих функций, все больше берет на себя роль фактора координирующего, управляющего и направляющего по отношению к организациям гражданского общества. Естественно, используются самые разнообразные косвенные методы: законодательное оформление прав и обязанностей добровольческих организаций, поощрительных финансово-кредитных, налоговых и организационных норм и правил, вплоть до прямого финансирования. Ныне эта регламентация выходит и за национальные рамки вслед за перерастанием движений и ассоциаций через национальные границы - сами принципы их деятельности интеграционны по своему содержанию.
Особые черты добровольчества позволяют, конечно, и управлять через него сознанием и политическим поведением общественности. Такая манипуляция имела место в истории не раз - ее легче осуществлять через формализованные движения. Это и возможность отвлекать общественность от политической борьбы, более того, иногда и направлять против демократического движения. Ведь высокий уровень гражданской активности и. ответственности не обязательно соответствует высокому уровню политического сознания. Волонтариат способен интегрировать в существующую систему и придавать массовый характер некоторым реакционным и консервативным движениям.
Традиционные неформальные движения, как уже отмечалось, в определенной степени являются базой или непосредственно перерастают в демократические. Быстрее всего это происходит в тех сферах, где они в силу тех или иных причин начинают выступать сначала против отдельных аспектов политики монополий или пра
48

вительства, т.е. там, где их деятельность "за" (в защиту чего-то) превращается в выступления "против" - хотя и по узким, частным вопросам повседневной жизни. Примером может служить деятельность ассоциаций потребителей, гражданские инициативы различного толка (включая и так называемые альтернативные движения) и, наконец, эволюция экологических движений в политические партии.
Процесс реализации политического потенциала добровольческого движения - демократического и консервативного - достаточно сложен и противоречив. И правящие группы, и политические партии прилагают немало усилий для его сдерживания или, наоборот, поощрения. Поэтому анализ традиционных массовых движений, их характеристика представляется необходимой предпосылкой для более широкого понимания факторов формирования и функционирования гражданского общества, его далеко не однозначных функций в общественно-политической жизни современного общества и государства.
В настоящее время всю добровольческую деятельность можно условно разделить на несколько сфер: во-первых, социальная сфера в широком смысле этого слова, включая и традиционную благотворительность во всех ее формах; во-вторых, сфера культуры и образования; в-третьих, сфера обыденной жизни и ее условий; в-четвертых, сфера параполитической деятельности; наконец, к пятой сфере молено отнести международную деятельность всех типов добровольческого движения. Последняя, правда, характеризует скорее огромный потенциал современного гражданского общества, чем его реальные возможности влияния на государственные структуры.
Необходима краткая общая характеристика деятельности структур гражданского общества в каждой из указанных выше сфер для понимания механизма демократии этого уровня. В социальной сфере выделяется прежде всего деятельность добровольцев в здравоохранении. Объектами деятельности добровольческих ассоциаций служат сами медицинские учреждения. Красный Крест, например, во Франции располагает и кадрами, и возмож
4-865	49

ностями для оказания материальной помощи клиникам, родильным домам, амбулаториям. Добровольческие ассоциации, так же как "Красная розетка католической помощи", помогают размещать посетителей больниц, приехавших издалека. К подобного рода ассоциациям примыкают организованные группы доноров, помощников скорой помощи, объединения людей, страдающих определенными заболеваниями. Последние, кроме организации взаимопомощи, выступают как консультанты-посредники между группами больных и органами здравоохранения, организуют адаптацию и реабилитацию своих членов (французская ассоциация "Жить как прежде").
В добровольческих ассоциациях в здравоохранении, как правило, заняты следующие категории населения: во-первых, учащаяся молодежь в свободное от занятий время; во-вторых, домашние хозяйки и пенсионеры, т.е. лица, имеющие возможность распоряжаться своим временем; в-третьих, лица, использующие эту деятельность для своей профподготовки, например в качестве низшего медицинского персонала, библиотекарей и т.д., а также те, кто пробует свои силы в организаторской деятельности.
В социальной сфере можно выделить еще два направления: посреднические функции в управлении социальными службами и конкретная социальная деятельность, причем и та, и другая развиваются в разнообразнейших формах. Среди них действуют локальные и национальные организации (такие, как Красный Крест, Армия спасения, Народная помощь и т.д.), постоянные и создаваемые для решения конкретных проблем. Многие из них функционируют при государственных и частнопредпринимательских организациях, фондах, обеспечивающих материальную базу их деятельности. В таких случаях добровольческие объединения становятся своеобразным продолжением, инфраструктурой этих организаций, например центров по адаптации и реабилитации больных, помощи и опеки над специальными социальными группами: пожилыми, бедняками, инвалидами, неграмотными, иммигрантами, беженцами, жертвами стихийных бедствий и т.д. Добровольческие ассоциации зачастую образуют аппарат распределения и управления 
50

материальной помощи со стороны государства и частных благотворительных фондов.
Широкое распространение получила добровольческая деятельность в сфере образования и культуры. Организации добровольцев охватывают все стороны обучения и удовлетворения культурных потребностей населения. Речь идет о "школах родителей", ассоциациях семейного планирования, курсах молодых хозяек и т.д. Значительное число групп занято помощью школьникам и технической работой в самих школах, опекает внеклассную жизнь учащихся и молодежи: бойскаутские организации, туристические и спортивные клубы, молодежные дома культуры. Эти ассоциации действуют либо в тесном контакте с органами образования, при них, либо независимо от них. Они исполняют и другую важную функцию - связи между "школьной жизнью" и "миром взрослых", стараясь заполнить пробелы домашнего воспитания и системы среднего образования.
Сеть аналогичных организаций охватывает и жизнь взрослого человека. Они пытаются удовлетворить стремление населения к продолжению образования и повышению культурного уровня. В этой области молено встретить литературные, научные, технические, артистические ассоциации, туристические и спортивные клубы, клубы по интересам, народные дома культуры и т.д. Следует особо выделить еще, одну сторону деятельности добровольчества в этой сфере, значение которой постоянно возрастает: речь идет о профессиональной подготовке и переподготовке взрослых и молодежи. Добровольческие ассоциации в этой области зачастую действуют параллельно или являются своеобразным продолжением соответствующих государственных структур. В последнем случае государство часто само создает или финансирует такие организации, как, например, Ассоциацию профессиональной подготовки взрослых (Франция), занявшую ныне важное место в государственной системе профподготовки, переквалификации, профессиональной ориентации взрослого населения.
Движения, действующие в указанных сферах, вызваны стремлением граждан компенсировать недостатки частнопредпринимательской и государственной деятельности.

51

Поэтому их можно считать полностью интегрированными в социально-экономическую и общественную систему современного общества. И эта интеграция неоднозначна: создавая, с одной стороны, возможность манипулирования ими, она, с другой стороны, создает прочную двухстороннюю связь между различными группами населения и государственными структурами.
Именно поэтому необходимо отметить прямую заинтересованность современного государства в развитии добровольческого движения в сферах социальной, образования и культуры. С определенными оговорками, о которых будет сказано ниже, государственные и частнопредпринимательские группы довольно активны в развитии этих аспектов добровольчества. Основная причина заключается в том, что в глазах современного государства волонтариат выступает как важная составная часть его социальной политики: инфраструктура и продолжение государственных социальных учреждений. Кроме того, через их сеть государство привлекает значительные материальные средства, позволяющие компенсировать несовершенство социальных систем или прямое сокращение социальных расходов.
Эта компенсирующая роль добровольческого движения позволяет государству использовать его как средство смягчения социальной напряженности. Ставка на гражданскую активность общественности позволяет расширить объем и повысить качество социальных услуг и тем самым снять частично недовольство населения, если оно возникает. Более того, добровольческое движение можно частично и противопоставить экстремистским социальным движениям как своеобразный компенсирующий противовес.
В принципе этими положениями и определяется отношение современного государства к волонтариату в целом. Вмешательство государства и его органов идет по двум направлениям: законодательное регламентирование и финансовые и налоговые меры, облегчающие эту деятельность или, наоборот, затрудняющие ее. В частности, можно упомянуть законы о праве граждан на объединение в разные ассоциации, например французские законы 1901 г. об ассоциациях и декрет 1983 г.

52

об образовании Национального совета ассоциативной жизни, который играет роль посредника между добровольческими организациями и правительством. Во многих странах осуществляется прямая финансовая поддержка волонтариата, создание его материальной базы, подготовка кадров.
Государство всемерно поощряет индустриализацию и коммерциализацию добровольческих союзов, т.е. превращение их в обычные бюрократические организации с профессиональными "правилами игры". Так, в Великобритании крупнейшая благотворительная организация "Оксфам" в середине 80-х гг. собрала пожертвования на сумму 25 550 тыс. фунтов стерлингов. Но при этом на саму организацию сбора было затрачено 3411 тыс., и еще 846 тыс. составили административные расходы организации. Конечно, с усилением бюрократизации общественных организаций упрощается контроль над ними и управление ими.
Усиливается и интернационализация добровольчества, ускорившаяся с утверждением новых принципов мирового порядка; просматривается в этой тенденции и определенный имперский аспект - стремление к созданию базы "мирового гражданского общества". Так, американский футуролог Д. Нэсбитт отмечал еще в начале 80-х гг. некоторые черты этой глобализации, анализируя утверждающуюся реальность наших дней. Одна из базовых тенденций развития в его схеме - это возрастание роли личности: "Для 90-х годов будет характерно вновь пробудившееся почтение к личности как основе общества и базисному элементу происходящих в нем изменений". Причем речь, как и в первой его книге1, не идет об индивидуализме по принципу "каждый сам за себя"2. Другой американский исследователь отмечает, что от лейбористского юнионизма в Южной Африке до Польши и Югославии, исламского фундаментализма или народных движений в Корее и на Филиппинах социальные движения 
1См.: Naisbitt J. Megatrends: The New Directions Transforming Our Lives. - N. Y., 1982.
2 Naisbitt J., Aburdene P. Megatrends 2000: The New Directions for the 1990's. - N. Y., 1990.- P.298, 303, 306, 309.

53

являются определяющим фактором современной транснациональной жизни. Действительно, и скрытые движения в государствах и церквах, и новые политические образования вроде зеленых рассматривают транснационализм как часть своей глубинной идентичности.
§ 5. Кризис демократии или ее развитие: новые субъекты гражданского общества
Гораздо яснее эта идентичность проявляется в других организациях гражданского общества. Речь идет о движениях, деятельность которых носит параполитический характер или политизированных уже по характеру своей деятельности. В этой категории можно выделить прежде всего так называемые исторические ассоциации - многочисленные политические кружки, объединения и клубы, создаваемые партиями или возникающие стихийно на период политических кампаний - выборов или референдумов. Не менее пристального внимания требуют и относящиеся к данной категории добровольческие движения, которые можно сгруппировать в три группы: движения коммунального действия (гражданские инициативы), альтернативные движения и, наконец, так называемые местные лиги - уже своеобразные мини-партии.
Гражданские инициативы - наиболее старые организации, они возникали и образовывались как противовес и посредник между местными органами государственной власти и населением. В свою очередь во многих случаях местные органы власти сами выступают инициаторами создания такого рода ассоциаций или апеллируют к ним при проведении своей политики, чтобы обеспечить ей массовую поддержку со стороны населения. Этому способствует и усложнение задач местных органов власти в связи с тенденцией к децентрализации. Ныне в их ведении находятся и сложные проблемы (энергетика, охрана окружающей среды и т.п.), которые не решить без поддержки активной части населения. Эта поддержка реализуется в виде общественных комиссий при муниципалитетах, квартальных советов и в иных формах.

54

Возрастающее неверие населения в действенность местной организации и разочарование в политической игре традиционных партий имеют важную роль в активизации деятельности подобных объединений. Политический характер деятельности присущ им изначально. Этот аспект не скрывают и сами организаторы движений коммунального действия. Так, Комитеты парижских жителей подчеркивали, что их цель - "обеспечить каждому парижанину участие в жизни города независимо от политических партий". И при этом они указывали, что они - не настоящие политические партии. Кризис городского хозяйства Нью-Йорка в середине 70-х гг. привел к тому, что многочисленные ассоциации горожан разного типа объединились в Комитет граждан Нью-Йорка, который поставил своей целью координацию действий по преодолению кризиса. В его декларации говорилось, что в условиях бессилия городских властей граждане должны сами решать многие проблемы: борьба за безопасность и против насилия на улицах, организация зон отдыха (скверы, детские и спортивные площадки), помощь неблагополучным семьям и лицам пожилого возраста, реконструкция старых жилых домов, организация досуга детей, молодежи и т.д.
Еще одним примером деятельности гражданских инициатив могут служить квартальные советы в Италии. Их организация и функционирование заслуживают особого внимания. Процесс децентрализации на уровне местных органов власти активизировал движения самоуправления. По инициативе ряда партий они были институционализированы в квартальное советы. Через них население и общественные организации смогли принять реальное участие в управлении хозяйством не только коммуны, но и своего квартала (избирательного округа, соответствующего нашему понятию район). Так, Болонская коммуна состоит из 18 округов. В каждом из них был создан квартальный совет, назначаемый исполнительным органом коммунального совета - джунтой - по представлению жителей квартала и в пропорции к представительству различных политических групп в самом совете.

55

В ведение квартальных советов передавались вопросы эксплуатации, содержания и строительства спортивных сооружений, парков и скверов, детских садов, организация обслуживания школьников, службы надзора, санитарная, благотворительная и социальная. Квартальный совет и собрание жителей не только обсуждали программу действий джунты, но и вписывали в него свои конкретные предложения по жизнеобеспечению квартала, как правило, с указанием стоимости и детального плана работ. Эти предложения принимались коммунальным советом и таким образом становились частью его программы на год и на пятилетие. Квартальный совет, помимо управления соответствующими подразделениями и разработки локальной программы, имел право контроля над выполнением коммунального плана развития по своему кварталу: один раз в четыре месяца вместе с соответствующими отделениями джунты и раз в полгода - над заседаниями коммунального совета. В середине 70-х гг. был принят закон, оформивший существование квартальных советов по всей Италии. Но его принятие имело и негативные последствия: он способствовал формализации советов и их превращению в придатки коммунальных советов и джунт.
Можно сказать, именно гражданские инициативы породили и другую группу добровольных параполитических организаций, известных ныне как альтернативные движения, на практике ориентированные на разрыв с традиционными формами политической, социально-экономической жизни. Участники этого движения стремятся не только активно действовать во всех сферах общественной жизни, но и создать внутри современного общества свое, альтернативное существующему. Участники альтернативных ассоциаций объединяются в коммуны, создавая очаги контркультурных форм существования. Они пытаются в своем повседневном бытии реализовать различные типы альтернативной системы: производственные коллективы, сельскохозяйственные фермы, школы, информационно-издательские центры. В определенной степени это возрождение идей социетарной школы и практики фурьеризма. В этом аспекте заслу
56

живает внимания анализ идейной и практической близости современных альтернативистов и опыта существования в XIX в. фаланстеров Европы и Америки - таких попыток было более сорока.
Ключевую роль в альтернативном движении играет идея всеобщей демократизации во всех ее аспектах: антиэтатизм, т.е. конфликт с государством; экономическая децентрализация, т.е. конфликт с экономической моделью массового товарного производства; самоуправление, т.е. конфликт с механизмом представительной демократии и требование демократии прямой - против отчуждения личности и формализации общественной жизни, неизбежных в больших социальных системах.1
Альтернативные организации пользуются широкой поддержкой молодежи, привлекают внимание безработных. Только в ФРГ в 80-х гг. насчитывалось около 40 тыс. альтернативных образований и центров, в США, по результатам разных опросов, от 300 до 400 тыс. Многообразие альтернативных ассоциаций можно свести к четырем типам: во-первых, производственные и ремесленные объединения на базе коллективной собственности и новых форм совместного труда; во-вторых, жилищные сообщества и сельскохозяйственные коммуны, практикующие новые формы совместной жизни; в-третьих, группы альтернативной социальной и образовательной практики (помощь инвалидам, старикам, наркоманам, больным, школы и клубы); в-четвертых, группы альтернативных средств массовой информации и культуры (газеты, журналы, книги, фильмы, радио- и телевизионные каналы).
Участники этого движения исходят, как и все традиционные движения, из необходимости конкретных действий везде и постоянно, но в отличие от других ставят задачу таким образом изменить все общество. В этом ясно просматривается протест против формализации демократии на уровне религиозно-просветительской утопии. Однако для нас важно указать на то, что и они являются частью гражданского общества, сте
1См.: Массовые демократические движения: истоки и политическая роль. - М., 1988.- Гл.4.

57

пень воздействия которого на государственную политику весьма ощутима.1
Особое внимание следует обратить на организации и движения, ныне выходящие на первый план в общественно-политической жизни отдельных стран. Речь идет о мини-партиях одного вопроса, или региональных лигах - параполитических организациях, рождающихся на стыке альтернативных движений и гражданских инициатив (ассоциаций коммунального действия). Причины их появления и бурного развития кроются в несоответствиях уровней развития политических систем и гражданского общества, возникающих на новых этапах общественного развития. Политические системы, отмечает американский исследователь Янг, предоставленные сами себе, становятся препятствием для творческих перемен в области человеческих отношений. Такие системы игнорируют новые ожидания и социальных сил, а местные движения играют важную роль и в локальных, и в глобальных политических действиях. Автор, скорее всего, предвосхищает события. Вернее будет сказать: начинают играть все более важную роль.
Так, анализируя одну из предвыборных кампаний в Японии, наблюдатели отмечали, что ведущие политические партии рискуют быть втянутыми в довольно бесплодное сведение счетов между собой. И на этом фоне на первый план выдвигаются политизированные группы, или мини-партии одной проблемы. На выборах 1990 г. в верхнюю палату парламента претендовало около 40 партий, 35 из них - мини-партии. Пока крупные партии спорили о потребительском налоге, коррупции в верхах, либерализации торговли рисом, мини-партии выдвинули "более важные" проблемы: пропагандирование "чистых" овощей, права сексуальных меньшинств, борьбы со СПИДом и беспорядочными половыми отношениями, "рукопожатия во имя мира" и даже НЛО. Нередко рядовой избиратель устает от большой политики: в то время как лидеры обсуждают вопрос о том, нужно ли шире открывать границы Японии для иностранцев, япон
1См.: Савельева И.М. Альтернативный мир: модели и идеалы.- М., 1990.

58

цы с гораздо большим вниманием выслушивают предложение "партии НЛО" об открытии границ Земли для инопланетян. Ее программа требует создания комитетов по НЛО в обеих палатах парламента. А, используя закон о выборах, предоставляющий каждой партии бесцензурное время на телевидении и радио для пропаганды своих программ, мини-партии придают своим предложениям национальную известность.
Практически та же картина наблюдается и в Италии. На фоне растущего неучастия в выборах происходит резкий подъем регионально-групповых движений, получивших название лиги. От японского феномена их отличает большая региональность и большая приземленность выдвигаемых требований и проблем. О масштабах этого явления говорит и простой перечень: движения в защиту охоты, рыболовства, дискотек и трактиров (только партий в защиту прав автомобилистов существует уже три); затем следуют региональные лиги, требующие возвращения старых диалектов, защиты культурных особенностей и доходящие в программах до откровенного расизма, направленного как против отдельных групп итальянцев (южане, северяне), так и против иммигрантов из других стран - Ломбардская и Пьемонтская лиги, Тосканское автономистское движение, Тосканский союз и т.д. К ним нужно добавить и лиги, защищающие интересы узких социально-профессиональных групп: экономистов, землемеров, счетоводов, занятых в государственных и частных организациях.
Активизация этих движений была не случайной. В 1990 г. состоялись выборы в местные органы власти. В разгар предвыборной борьбы, как и перед референдумом 1993 г., стало ясно, что во многих регионах лиги составят серьезную конкуренцию традиционным партиям. Опросы, проведенные в Ломбардии, показали: 50% опрошенных не верят, что партии в состоянии разрешить проблемы страны, а около 40% заявили, что уже изменили или готовы изменить свой выбор при голосовании. Лиги выдвинулись почти повсеместно, нанеся ощутимый урон не только ведущим, но и местным политическим партиям традиционного типа. Так, Ломбардская лига отобрала у ХДП в Ломбардии 44% голосов, 
59

а из трех голосовавших за Лигу двое ранее отдавали голоса христианским демократам. В Милане двое из трех избирателей Лиги - выходцы из левосоциалистического ареала. Во время выборов в итальянский парламент 1994 г. победу одержала Ломбардская лига.
Пытаясь объяснить эти явления, итальянские политологи и социологи пришли к единодушному мнению о закате эпохи материальных ценностей: "Избиратели всех западных стран отдали предпочтение тем партиям и политикам, которым удалось подсказать ответы (или ответить) на вопросы, вытекающие из "постматериальных ценностей". Успех Ломбардской лиги определен ее программой, в центре которой лозунг: "Мы хотим значить больше" - а это типично постматериальная ценность.
Усиление этатизма в политике современного государства вызвало, как уже отмечалось, политизацию неформальных движений и смещение их деятельности в новые сферы общественной жизни. К этому вело и общее повышение уровня гражданской активности, вызванное как ростом материального благосостояния, повышением культурного уровня основной массы населения, так и протестом против определенной формализации демократических механизмов и процедур. Усиление активности этой части гражданского общества делало ее все более заметной в общественной жизни и осложняло традиционные иерархические отношения с политическими силами. Необходимо было искать новые формы взаимодействия с этими отрядами неформального движения, все активнее действующими в традиционных для партий сферах.
Основные политические силы видели в значительной их части своих помощников в массовой работе. Но и эту роль партии, естественно, понимали по-своему. Коегде политические силы стремились напрямую подчинить их своей политике или вытеснить, используя свои массовые организации. Часть - изменяла свои формы массовой работы для лучшего использования.
Однако и при этом уже проглядывала озабоченность, несмотря на то, что основная часть движений не считала себя оппозицией обществу, государству, партиям. Но 
60

политиков настораживали даже общие лозунги, сопровождавшие организацию ассоциаций. Сами они широко использовали социальную демагогию, но в данном случае инициатива шла не от них: "коллективная самоорганизация", "прямое участие в процессе принятия решений вне традиционных форм участия в представительной партийной демократии" и т.д.
Оценивая отношение партий, можно отметить, что сначала они были лишь обеспокоены, видя в гражданских инициативах надоедливого конкурента, который угрожал нарушить их фактическую монополию в формировании "политической воли народа". Они пытались сдержать их влияние и распространение ссылками, как правило, на конституцию, на то, что парламент и правительство и так являются представителями "народной воли" в последней инстанции. Однако уже тогда ассоциации находились под угрозой эксплуатации их влияния группами давления: "Где бы ни появлялись общественные инициативы, партии объединяются, чтобы перехватить руководство и представительство" для приведения их в соответствие с партийными интересами. Не замечать эти движения или напрямую бороться с ними они не могли, боясь отпугнуть потенциальных избирателей. "Поэтому мнение партий об этом новом социальном явлении было умеренно позитивным, пока можно было направить протест по желательному пути".
Во всей гамме отношений государства и традиционных партий к волонтариату во всех его формах прослеживается одна общая черта: чисто потребительский подход, эксплуатация гражданской ответственности и активности населения. Его возможности используются как средство перекладывания части расходов на плечи общества, как средство смягчения социальной напряженности, поддержания гражданского мира. И в то же время добровольчество выступает как своеобразный барометр настроения общества, позволяющий политическим силам корректировать свою политику и лозунги.
Формализация политической жизни в развитых странах является мощным фактором активизации добровольчества как своеобразного выхода демократических по
61

тенций общества. На эту причину указывал один из руководителей неформального движения Италии - неверие в действенность государственной политики, в результативность политической борьбы: "Причина расширения движения проста - все больше людей желает делать хоть что-то вместо бесплодного дискутированная. Эта побудительная причина вызывает к жизни параполитические организации, о которых говорилось выше.
Данный процесс отражает лишь неразрывное единство гражданского общества, вернее, составляющих его частей. Процесс перестройки охватил и традиционные политические организации (партии), с основания занимающие межклассовые позиции. Имеются в виду партии конфессионального типа - Христианско-демократическую в Италии, Христианско-демократический союз и Христианско-социальный союз в Германии.
И еще один довольно интересный фактор. С повышением материального и культурного положения граждан падает интерес к прямым действиям - в данном случае к лобовым классовым столкновениям, гражданин в состоянии найти другие формы защиты своих интересов, он начинает заново открывать и осваивать всю гамму возможностей жизни и деятельности в гражданском обществе, все больше доверяет ему. Недаром в Италии, например, этот процесс развивается на фоне оживления добровольческого движения, особенно его параполитических отрядов. В то время как классовые профсоюзы вступили в полосу тяжелого кризиса, добровольческие ассоциации, и так многочисленные в Италии, быстро растут, объединяя ныне более 10 тыс. активных групп.
Определенная часть интеллигенции считает добровольческую деятельность единственно полезной в условиях нарастающего разочарования в процессе принятия политических решений, связанного с кризисом традиционных партийно-политических структур и механизмов. Прямым доказательством могут служить попытки воссоздать цельные и утопические по характеру концепции "особой роли добровольчества", "третьего пути", "альтернативных проектов" и т.п. И, наконец, при су
62

ществующем культурном уровне для значительной части населения добровольческая деятельность часто является единственно понятной и доступной формой участия в демократическом процессе.
Корни добровольческого движения лежат в естественном стремлении к солидарности, коллективизму и взаимопомощи как на социально-профессиональном, так и на территориально-общественном уровне. Поэтому логическими представляются поиски корней части ассоциаций среди гильдий, корпораций, товариществ прошлого (их продолжатели в наше время - это профессиональные организации, кооперативы, общества взаимопомощи и т.п.).
Добровольчество как общественное явление, как базовый элемент реальной демократии имеет глубокие исторические корни. Среди общественных институтов, практически с момента своего возникновения начавших создавать сеть общественных организаций, на первом месте, несомненно, находится церковь. В течение длительного времени в добровольческом движении доминировали церковные организации (например, ордена и монастыри), в некоторых странах они и сейчас доминируют среди движений и ассоциаций в самых разных сферах. Так, например, в Италии католическая церковь контролирует около 65% всех благотворительных организаций. В отношении церковных общественных движений и организаций нужно отметить и еще одну важную особенность. Именно они играли и играют роль основной подготовительной школы кадров для профессиональных партий, временную или постоянную роль их массовой базы, резерва, орудия воздействия на массы. Кроме того, эти организации позволяют сохранять кадры конфессиональных партий в неблагоприятных политических условиях. Так в период фашизма сохранили свои кадры Народная (ныне - Христианско-демократическая) партия Италии, Христианско-демократическая партия Чили при Пиночете и т.д.
Выше уже говорилось о специфической регулирующей роли государства по отношению к добровольческим движениям в США и других странах. Добавим лишь, что в Италии государство всегда предпочитало пере
63

давать "контролируемые полномочия" во многих сферах социальной политики церкви и организациям гражданского общества: католическим организациям, обществам взаимопомощи, рабочим ассоциациям. Уступка сверху встречается с инициативой снизу. В докладе, подготовленном Генеральным комиссариатом по планированию (Франция), говорится, что рост участия населения в разного рода объединениях, даже в привычных сферах, свидетельствует о неприятии централизованных, этатистских форм управления, о растущем стремлении противопоставить им инициативу снизу. И это - реальный путь преодоления нарастающей формализации демократических институтов и механизмов, база устойчивости либерально-демократической модели организации общественной и политической жизни.
§ 6. Успехи и проблемы демократии: некоторые итоги
Главное, что доказала демократия за, примерно, два века своего существования в качестве не только идеи, но и политической реальности, это - свою способность к саморазвитию, эволюции. При этом если брать большие временные интервалы, то главным вектором этой эволюции выступало расширение народовластия. С одной стороны, оно проявилось в снятии ограничений на участие граждан в политической жизни, прежде всего такой ее формы, как выборы. Ушел в прошлое имущественный ценз и цена оседлости, делавшие демократию властью только лишь состоятельных граждан. Право голоса получили женщины, молодежь, представители этнических меньшинств в странах, где они этого права были лишены (негритянское население США). С другой стороны, возрастает многообразие возможных форм участия в политической жизни для рядовых граждан - избирателей,- их права уже не сводятся только к возможности раз в четыре или пять лет избрать того, кто будет представлять их интересы в законодательном органе власти. Развитие местного самоуправления, сети 
64

политических партий и движений, о которых говорилось выше, создает шанс для каждого в той или иной форме принять участие в политической деятельности.
Бесспорно, что даже в странах наиболее долгое время развивавшихся по демократическому пути, не нашли полного решения многие проблемы. Существует социальное неравенство, не все граждане в равной мере могут пользоваться демократическими правами и свободами, можно найти немало примеров бюрократизма и коррупции в структурах власти, нарушения прав человека. Если, однако, сравнивать демократию не с абстрактно-идеальными моделями нигде не существующего полностью справедливого общественно-политического устройства, а с реальностью стран, где демократия не утвердилась, если объективно оценивать изменения в самих демократических странах за последние десятилетия, то нельзя не констатировать большой прогресс, возможности которого далеко не исчерпаны.
Важнейшим завоеванием демократии выступает утверждение в качестве универсально признаваемых прав человека и гражданина. Они предполагают, что все люди, вне зависимости от расы, национальности, языка, вероисповедания, пола, идейно-политических убеждений, профессии, равны перед законом и обладают одинаковыми, неотъемлемыми правами, которые могут быть ограничены только по решению суда. На первый план обычно ставится право на жизнь, личную безопасность, неприкосновенность жилья и имущества, на свободу. Последнее подразумевает права на личную и гражданскую свободу: от насилия и произвола, от вмешательства властей в личную жизнь, свободу распоряжаться своими способностями, имуществом, выбирать профессию, работу, место жительства, участвовать (или не участвовать) в политической жизни, иметь и высказывать любые убеждения (свобода совести и свобода слова), как политические, так и религиозные, пользоваться без запретов и преследований всеми источниками отечественных и зарубежных средств массовой информации, создавать политические и общественные организации и т.д.
Важным для функционирования демократии всегда был вопрос о степени реальности гражданских прав и 
5-865	65

свобод, о том, не являются ли на деле они фикцией. Скажем, для условий конца XIX - начала XX в. было очевидным, что те, кто обладает экономической властью (собственностью на средства производства, капиталом), способны пользоваться во всех отношениях большей свободой, чем те, кто волею судьбы родился в семьях с низким и средним уровнем дохода. Имущественное неравенство предполагало не только различия в "стартовых возможностях" в жизни, в плане получения образования, выбора профессии, но и влияния на политику, процесс принятия решений путем подкупа должностных лиц, проведения "своих" кандидатов в законодательные органы власти, контроля над средствами массовой информации.
Вопрос соотношения между свободой и равенством, оказавшийся самым сложным для политики и XIX, и XX вв., еще не решен полностью и окончательно, но демократии принадлежит заслуга приближения к его решению.
Прежде всего, народы демократических стран отвергли самое, казалось бы, простое решение этого вопроса, предлагавшееся еще Т. Мором, Т. Кампанеллой, бывшее политической программой крайних течений еще во времена английской и французской революций: установление равенства за счет ограничения свободы на обладание частной собственностью. Развитие этих идей в XIX в. получило наиболее завершенную форму в марксистской теории, однако попытки осуществления ее положений на практике показали, что акцент на равенстве не обеспечивает свободы, создает проблем больше, чем решает.
Прежде всего, люди не равны по интеллекту, работоспособности, и даже уравнительное распределение собственности, при представлении равных возможностей ею распоряжаться, за очень короткое время приводит к возрождению поляризации бедности и богатства. Это наглядно доказал эксперимент с уравнительным распределением земли среди крестьянства в годы нэпа в Советской России, после которого менее чем за десятилетие вновь сложилось имущественное расслоение в деревне. Уравнительное, даже дифференцированно-уравнительное распределение доходов, превращение граждан 
66

в наемных работников на службе государства не только подрывают стимулы к повышению производительности труда. Оно подразумевает существование слоя тех, кто распоряжается собственностью, провозглашенной общественной или государственной, от имени государства или общества, решает, какой труд и как должен вознаграждаться. Такая система (ее вполне можно назвать тоталитарной) делает граждан зависимыми от волевых решений чиновников, которые либо вообще не заинтересованы в эффективности экономики, будучи временными управляющими, а не собственниками, либо используют свое положение для личного обогащения, создания для себя системы привилегий, отчуждающих их от основной массы населения. Их право распоряжаться собственностью ничуть не "лучше" как источник угрозы равенству, чем права капиталиста-предпринимателя на свободу экономической деятельности.
Демократия нашла свой путь решения проблемы соотношения свободы и равенства, разделив источники политической и экономической власти. Первая призвана отражать волю большинства избирателей, вторая определяется наличием собственности, капитала. Давление "снизу" со стороны избирателей, лишенных собственности, побудило государство уже в XIX в. законодательно закрепить минимум зарплаты и максимум продолжительности рабочего дня, в XX в. получила развитие система социального обеспечения, включившая гарантии получения образования, медицинской помощи, пенсий, пособий по безработице для тех, кто хотел бы работать, но не может этого добиться. Затем получили широкое распространение системы курсов переквалификации для тех работников, кто в условиях НТР оказался обладателем непрестижной, умирающей профессии. Государство частично под давлением профсоюзов, частично по собственной инициативе стало содействовать росту возможностей для граждан стать собственниками. Обширные программы, приобретшие особенно широкие масштабы в 1980-е гг., предполагали приватизацию жилья на льготных условиях, предоставление льготных кредитов для желающих основать свое дело, еще раньше большинство корпораций обнаружили, что там, где их 
67

работники являются совладельцами части акций, участвуют в принятии управленческих решений, производительность труда повышается. Государство одновременно поддерживало отрасли, нерентабельные для частного бизнеса, но важные для функционирования экономики, при их ликвидации реализовались программы создания альтернативных рабочих мест.
Прогрессивная система налогообложения, высокий уровень налогов на наследство существенно сократили разрывы в доходах имущих и неимущих, практически исчез слой рантье, праздно живущий на проценты с вложенных капиталов.
В целом широкомасштабное вмешательство государства в экономику в интересах большинства избирателей создало, как отмечал К. Поппер, гарантии защиты граждан от давлений со стороны тех, кто обладает экономической властью, соответственно "экономическая система, описанная и подвергнутая критике Марксом, прекратила свое существование"1.
Это не означает решения всех проблем, но они сместились в иную плоскость. Практика очень скоро показала, что при превышении определенного предела выделения и перераспределения средств через государственный и местный бюджеты, при слишком широких масштабах вмешательства политики в экономику последняя теряет эффективность: падает уровень инвестиций, освоения достижений НТП, за чем следует утрата конкурентоспособности на мировом рынке, свертывание производства, нарастание безработицы и социальных проблем. Поскольку предельно допустимые уровни государственного вмешательства в экономику различны для разных стран и в разное время, то политика становится часто стихийным поиском оптимума между созданием стимула для бизнеса в развитии производства (таких, как сокращение налогов на прибыль, введение льготного режима для базовых, с точки зрения НТП, отраслей) и стремлениями широких масс избирателей к повышению степени социального равенства за счет перераспределения произведенного дохода.

1 Поппер К. Открытое общество и его враги, - М., 1992.-Т.2.-С.146.

68

Неолибералы 1970-1980-х гг. доказывали, что социально ориентированная экономика не может быть эффективной. Напротив, так называемые левые партии, социал-демократы в Западной Европе, демократы в США говорили, что ориентация на экономическую эффективность антигуманна и превращает человека в инструмент производства прибыли, подрывает равенство. Оба эти тезиса едва ли обоснованы. В то же время данное противопоставление, стоящее в центре политического противоборства "правых" и "левых" в ходе предвыборных кампаний, играет важную роль, ибо позволяет найти неизбежный для нормального функционирования демократического общества компромисс между равенством и свободой, которому в экономике соответствует баланс между социальной справедливостью и эффективностью.
Стабильность демократических режимов в определяющей мере определяется тем, что они основаны на политической культуре компромисса и консенсуса. Это не только традиция, но, как было показано выше, основа определения оптимума в функционировании экономики. Кроме того, это прагматические принципы, в основе своей выгодные для большинства участников политической жизни. Это также основа политической стабильности, сохранения преемственности в развитии общества.
Понятие "консенсус" означает "согласие", при этом в политике, с точки зрения М. Вебера, консенсус вполне совместим с конфликтом, противоборством, его достижение вовсе не требует от субъектов политики отказа от тех или иных принципов или позиций, по которым они не сходятся во взглядах. Речь идет о том, что они могут иметь общие подходы к вопросам, не затрагивающим объект конфликта. Например, "правые" и "левые" могут опираться на разные слои избирателей и, соответственно, по-разному представлять себе приоритеты политики, могут вести бескомпромиссную борьбу за власть. Но если они, например, разделяют убеждение, что единственным легитимным путем к реализации своих идей выступает завоевание власти путем победы на свободных выборах (они подразумевают, что избиратели выбирают из нескольких кандидатов с разными поли
69

тическими платформами, без террора, запугивания, при тайном голосовании, честном подсчете голосов и т.д.), то можно говорить о наличии консенсуса в признании демократии. Это означает, что конфликты между различными политическими силами разрешаются в мирной форме, со взаимным признанием определенных "правил игры" или норм политического поведения, одинаковых для всех. Они, в частности, включают признание результатов свободных выборов наивысшей инстанцией решения политического спора; признание победителями права оппозиции на легальное существование, на критику проводимой властью политики. В свою очередь оппозиция, не получив поддержки большинства избирателей, мирится с их волей, не стремясь любой ценой прийти к власти. И те, кто осуществляет властные функции, и те, кто находятся в оппозиции, учитывают возможности смены ролей в политической жизни в итоге следующих выборов.
Преимущества демократической, консенсусной системы организации политической жизни заключаются в следующем.
Во-первых, создаются условия, при которых способные претендовать на обладание властью политические силы оказываются вынуждены считаться с настроениями и ожиданиями избирателей, т.е. большинства населения, не могут слишком явно нарушать предвыборные обязательства, подчинять политику давлению отдельных групп влияния, обладающих корыстными интересами.
Во-вторых, кризисы власти, которые могут возникать в случае нарушения предвыборных обязательств, нарушений демократических "правил игры", проявлений коррупции в высших эшелонах власти и так далее, способные разрушить тоталитарный или авторитарный режим, при демократии разрешаются относительно безболезненно. Могут быть проведены досрочные выборы, референдум по ставшим спорными вопросам. Кроме того, конституции большинства государств допускают возможность импичмента, т.е. отстранения от власти высшего должностного лица государства без нарушения нормального функционирования политической системы, что обеспечивает ей дополнительную стабильность.

70

В-третьих, хотя демократия не гарантирует, что все участники политической жизни будут соблюдать принципы консенсуса всегда и во всех случаях, всем им это в принципе выгодно. Даже малочисленная партия, политическая группировка при демократии имеет шанс расширить свое влияние, привлечь к своим идеям внимание общественности, получить поддержку избирателей на выборах. Конечно, вновь возникающим партиям и движениям сложнее добиться избрания своих кандидатов на выборах, чем массовым и влиятельным традиционным партиям, но демократия предоставляет и им свой шанс.
В-четвертых, соблюдение всеми ведущими политическими силами консенсуса в признании демократического порядка и правовых норм создает условия для компромиссов между ними, что еще больше повышает стабильность политической системы. В отличие от консенсуса, компромисс предполагает готовность смягчить позицию по вопросам, стоящим в центре политических разногласий, найти такие формы продвижения к намеченным целям, которые не вызывают возражений у других участников политической жизни, отсрочить проведение мер, с которыми они не согласны. Компромисс позволяет создавать коалиционное правительство, преодолевая конституционные кризисы, в ситуациях, когда ни одна из ведущих партий не набрала достаточного количества голосов, чтобы обеспечить себе большинство в законодательном органе власти.
Бесспорно, что демократия обладает и определенной уязвимостью. Последовательное соблюдение принципа политического плюрализма предполагает, например, что в демократических странах могут существовать и легально действовать политические силы, отвергающие демократию, являющиеся носителями тоталитарной идеологии. Использование подобными группировками вооруженного насилия, террора, ведет к их запрещению. В то же время если они соблюдают рамки закона, ориентируются на победу на выборах и ликвидацию демократии по воле и согласию большинства избирателей, то они имеют возможность легального участия в политической жизни. Подлинно демократический подход к 
71

политике предполагает, что деятельность тех или иных политических сил может быть запрещена или ограничена прежде всего за антиконституционные и антизаконные действия, а не за приверженность той или иной идеологии.
Другой вопрос, что в обществах с устоявшимися демократическими традициями шансы откровенно тоталитарных сил, равно как и вероятность военных переворотов, намного меньше, чем в странах, где демократический режим установился относительно недавно. По подсчетам известного американского политолога Р. Даля, как правило, там, где демократия просуществовала более двух десятилетий, она сохранится и на более долгий срок, станет стабильной. Как полагает Даль, из тринадцати случаев смены демократии той или иной формой диктатуры, произошедших после завершения первой мировой войны (Австрия в 1933-1934 гг., Аргентина в 1930 г., Бразилия в 1964 г., Венесуэла в 1948 г., Германия в 1933 г., Греция в 1967 г., Италия в 1923 г., Испания в 1936 г., Колумбия в 1949 г., Перу в 1968 г., Португалия в 1926 г., Уругвай в 1973 г., Чили в 1973 г.), только в Уругвае был период, где демократическая практика без перерыва длилась более 20 лет. В то же время страны, пережившие этот "критический" период времени, демонстрируют высокую степень стабильности, к их числу Даль относит: Австралию, Австрию, Бельгию, Венесуэлу, Данию, Израиль, Исландию, Италию, Канаду, Колумбию, Коста-Рику, Люксембург, Нидерланды, Новую Зеландию, Норвегию, Великобританию, США, Тринидад и Тобаго, Финляндию, Францию, ФРГ, Швейцарию, Швецию, Ямайку, Японию. Индия в этот список не попала, поскольку в ней приостанавливалось действие конституции.1
Если согласиться с выводом Р. Даля, что демократия может считаться стабильной лишь в 26 странах, то нельзя не признать, что проблема альтернатив политического выбора для большей части человечества еще стоит достаточно остро.

1См.: Даль Р. Введение в экономическую демократию.- М., 1991.- С.36-37.

72

РАЗДЕЛ II. ТОТАЛИТАРИЗМ И ДЕМОКРАТИЯ: КОНФЛИКТ ВЕКА
Развитие демократии и сам механизм демократического процесса, о некоторых аспектах которого шла речь выше, функционируют в рамках либерально-демократической модели общественного развития. Однако рядом с ним в ряде стран функционирует и этатистская, авторитарно-тоталитарная модель, логическим завершением которой явились фашистские режимы (Германия, Италия) и тоталитарные политические системы (СССР). Второй модели соответствует и своеобразный тип общества, которое можно назвать "закрытым". Однако, прежде чем говорить об этом обществе, необходимо проанализировать общие черты, присущие авторитарно-тоталитарной модели общественно-политических систем, ее политической культуре.
Для тоталитарной системы характерно прежде всего полное господство государства над обществом и индивидом, несмотря на то что во главе государства стоит порой харизматическая личность. Соответственно разрушается или не возникает вообще гражданское общество. Государство не нуждается в нем и отвергает его как несовместимое с полным подчинением личности. На его месте создается формализованная структура, представляющая собой инструментарий тоталитарного государства.
Как правило, в тоталитарной системе господство государства опосредовано однопартийным режимом, создается своеобразный механизм партия - государство. В этой системе общество теряет свой плюралистический характер, нивелируется на уровне гомогенной общности, 
73

носящей название "народ", "нация". С этим "народом" и отождествляется личность. От имени этой абстракции происходит процесс гомогенизации общества, уничтожение общества гражданского.
Поскольку партийному монизму соответствует монизм идеологический, в партийно-государственной структуре для его утверждения создается иерархия властных отношений сверху вниз вплоть до самых низших звеньев власти и ячеек общества. Гражданскому обществу в этой системе места нет. Идеология превращается в своего рода государственную религию со своей соответствующей атрибутикой (догматы, "священные заветы", "святые", "апостолы", церемониал и т.п.). Возникает система квазитеократического правления. Создается, по выражению Н. Бердяева, "обратная теократия", в которой все сводится к тому, чтобы добиться единства "личности народа", общества, государства, партии - слитности всех структур общественного бытия.
В тоталитарном обществе для поддержания его равновесия все без исключения ресурсы - человеческие, материальные, интеллектуальные - концентрируются на достижение одной главной цели, как правило, абстрактной, но в то же время простой и понятной: восстановление исторического величия нации, построение светлого будущего и т.п. Так исчезает вариантность развития. Моноидеология в лице государственно-партийной идеологии служит для создания на ее основе политических ориентации, установок, принципов. С помощью подчиненных системе партия-государство разветвленных и строго иерархических средств массовой информации и пропаганды они настойчиво внедряются в сознание широких масс и должны объяснить действительность в терминах этой цели, мобилизовать "общество-народ" на ее достижение, объяснить ее недостижимость некими препятствиями (природа, происки внутренних или внешних врагов, несовершенство человека и т.п.) и соответственно направить энергию общества на устранение этих препятствий. В систему вносится неотъемлемый элемент постоянной борьбы, который создает иллюзию развития, движения вперед, прогресса. Иллюзия развития, движения в форме борь
74

бы - основной элемент устойчивости системы, так как в этом случае возникает возможность устранения любой тенденции, угрожающей системе.
Отсюда проистекают и основные элементы политической культуры тоталитарной модели общественной системы: разделение общества и окружающего мира на два противостоящих лагеря "мы" и "они", вера в неизбежность фронтального столкновения, формы которого могут меняться; эсхатологический подход при объяснении общественно-политических процессов; заговорщический комплекс; харизматика и вождизм; официозный оптимизм и т.п.
Однако необходимо учесть еще несколько моментов. Дело в том, что существование тоталитарной системы невозможно без таких элементов, как массовость, растворение индивида в массе (народе, классе, нации), простота и абсолютная категоричность при внешней наукообразности обоснования окончательных истин и целей, все возрастающий утопизм при прогрессирующем игнорировании реальности. Тоталитарный подход предполагает постулат, согласно которому в политике существует одна-единственная и исключительная истина и одинединственный ее обладатель: класс-партия-государство-народ-нация. Так возникает еще один базовый элемент тоталитаризма - мессианство во всех его формах. Оно постулирует предопределенный, гармоничный, совершенный и единственно возможный порядок вещей, который может реализовать единственная партия, класс, народ и так далее вплоть до единственного вождя (единственных вождей) - трактователя истины.
Для тоталитарной системы характерны чрезмерная идеализация государства и сведение всех форм человеческой деятельности к коллективным. На это направлена и вся политическая культура системы - индивидами, объединенными в коллективы, легче управлять. Они же необходимы для стандартизации, унификации индивида, подавления личностного начала в обществе через растворение в массе (народе, нации, классе), сведение всех индивидов к некоему среднестатистическому знаменателю (советский народ, нордический тип и т.п.). Если гомогенной общности нет, ее 
75

создают через разрушение гражданского общества. Тоталитарному режиму больше, чем какому-то другому, необходима массовая опора.
Тотальность системы проявляется не только и не столько в том, что какая-то партия, группа или вождь захватывает власть и устанавливает всеохватывающий контроль над сферами общественной жизни и государством, как бы полностью поглощая их. Для устойчивого существования тоталитарной системы необходима широкая социальная база: ее нужно либо создать, либо реализовать в политической форме "социального заказа" уже существующих групп, сознательно или неосознанно тянущихся к тоталитарной форме общественных отношений. Как правило, эти социальные группы, создающие или становящиеся социальной базой тоталитарного режима, являются либо продуктом исторического развития данного общества (Россия), либо продуктом чрезвычайных обстоятельств, в которые попадает данное общество (Германия). На практике обычно всегда в наличии оба обстоятельства-условия.
Часть населения с самого начала верит в основные цели, установки, ориентации, постулируемые партией и вождями, а затем и системой партия-государство. Остальную часть общества заставляют самыми разными способами верить (или сделать вид, что поверили) в эти цели. Социальная база и партия-государство приобретают монолитное с внешней и внутренней точки зрения единство в достижении всеобщей цели. Таковы основные черты, характерные для авторитарно-тоталитарной модели общественного устройства.
Во всяком человеческом обществе практически постоянно присутствуют и взаимодействуют в разных формах обе тенденции - либеральная и тоталитарная. Превалирование одной из них на каждом данном этапе развития общества определяется целым рядом факторов. Историческое развитие каждой страны создает, как правило, объективно-исторические предпосылки и условия для развития и преобладания той или иной тенденции - в дальнейшем каждая общественно-политическая модель начинает жить по своим внутренним законам.

76

§ 1. Тоталитарный феномен: точки зрения
Эпитет "тоталитарный" для обозначения политического режима, тяготеющего к установлению абсолютного (тотального) контроля над всеми сторонами жизни общества, начал применяться в середине 20-х гг. При этом Б. Муссолини и один из ведущих идеологов фашистского движения Италии Д. Джентиле впервые употребили этот эпитет в положительном значении. Они имели в виду, что цель их политики - обеспечить единство личности, партии, государства во имя достижения высшей, национальной идеи. Естественно, в лексиконе антифашистов термин "тоталитарный" приобрел негативный характер, стал синонимом понятии "антидемократический" , "репрессивный".
В Германии, с приходом к власти А. Гитлера, термин "тоталитарное государство" применялся отдельными теоретиками (К. Шмидтом), однако в официальной риторике не прижился; шире использовались термины "национал-социализм" и "фашизм". Тем не менее, уже в тот период фашистский режим в трудах Американского философского общества определялся как тоталитарный. Это понятие начало применяться в работах некоторых зарубежных ученых и для обозначения режима, сложившегося в СССР.
Советская наука 30-х гг. всецело руководствовалась официальными установками, исходившими от ВКП(б) и Коминтерна. Ряд деятелей последнего (А. Грамши, П. Тольятти), используя термин "тоталитаризм", отмечали некоторые сходные черты режимов, сложившихся в Италии, Германии и СССР. Так, Тольятти говорил о том, что "утверждение Муссолини, выхваченное из работ Ленина, о создании партии нового типа в известной мере имеет под собой основание. Этот элемент ликвидации всех норм внутрипартийной демократии, приспособление партии к формам диктатуры действительно придает ей некоторые новые черты"1.
В то же время, как правило, для обозначения режимов Гитлера и Муссолини применялось понятие 
1 Тольятти П. Лекции о фашизме, - М., 1974.- С.79-80.

77

"фашистские". При их анализе основное внимание уделялось вопросу о социальной природе фашизма. Базовое определение, ставшее нормативным, было дано на XIII пленуме Исполкома Коминтерна в 1933 г., где указывалось, что "фашизм есть открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических и наиболее империалистических элементов финансового капитала"1.
Эта формула исходила из того, что фашизм есть порождение капитализма, находящегося в стадии загнивания и упадка. Тем самым априорно предполагалось, что любые сходства между Германией и Италией периода фашизма и СССР носят лишь внешний характер. Дискуссии в Коминтерне в основном концентрировались вокруг таких вопросов, как степень предопределенности фашизации капиталистических стран, роль различных социальных слоев в фашистском движении.
Между тем уже в 30-е гг. появились первые исследования тоталитаризма, в которых отмечалось, что этот феномен не сводится к модификациям политической системы и. не может быть правильно понят под углом зрения дихотомии "социализм - капитализм". В этом плане интересно понимание истоков и перспектив тоталитаризма, предложенное в монографии "Конец экономического человека. Исследование нового тоталитаризма", написанной австрийским экономистом П. Дракером2, в 1933 г. эмигрировавшим в Англию. По его мнению, тоталитарные массовые движения были порождением протеста людей, подчинявшихся слепым и стихийным законам описанной К. Марксом капиталистической экономики, против их положения "гомо экономикус", против социального неравенства. Выделяя различные формы тоталитаризма (фашистскую и советскую), главным в нем Дракер считал то, что тоталитаризм обеспечил господство политической воли над экономикой. Следующей, посттоталитарной фазой развития общества Дракеру представлялась такая политическая си
1 XIII пленум ИККИ. Стенограф. отчет. - М., 1934,- С.589.
2 См.: Drucker P.P. The End of Economic Man. A Study of the New Totalitarianism.- N.Y., 1939.

78

стема, которая сохранит способность контроля над социально-экономической сферой, но преодолеет уродливые стороны тоталитаризма, будет построена на принятии либерально-демократических идеалов.
Годы войны и послевоенный период породили массу литературы, посвященной феномену тоталитаризма. Он рассматривался под разными углами зрения. Здесь и поиск генезиса идеологий, обосновывающих легитимность такого рода режимов, и попытки уяснить, каков механизм внедрения идеологии тоталитаризма в сознание людей, как и в каких условиях происходит эрозия структур гражданского общества и их замещение тоталитарными структурами власти.1 Большое внимание стало уделяться теме "Индивид в тоталитарном обществе". Проблема личности, стремящейся к свободе самовыражения, ставящей под сомнение господствующую в тоталитарном обществе идеологию и диктуемые "сверху" стереотипы поведения, оказывается в центре внимания литературы. О. Хаксли, Дж. Оруэлл, а из русских писателей Е. Замятин, А. Платонов, А. Зиновьев, хотя и в гротескной форме, выделили многие, наиболее характерные черты тоталитарных режимов.
Попытку систематизировать эти черты в научном плане предприняли К. Фридрих и З. Бжезинский в работе "Тоталитарная диктатура и автократия" (1956 г.). Ими были выделены шесть признаков, присутствие которых, с их точки зрения, позволяло определять режим как тоталитарный. К числу этих признаков были отнесены следующие: 1) политическая система опирается на тщательно разработанную идеологию, которой пронизаны все сферы жизни общества; 2) существует единственная массовая партия, членство в которой открыто лишь для небольшой части населения. Партия обладает олигархической структурой и либо переплетается с государственной бюрократией, либо контролирует ее; 3) управление осуществляется посредством системы террора, направляемой партией и тайной полицией; 4) средства массовой информации находятся под жестким контролем властей; 5) средства вооруженной борьбы монопо
1 Наиболее известны работы Ф. Хайека, Т. Адорно, Х. Арендт,

79

лизированы партией и правительством; 6) последние контролируют также экономическую жизнь.1
Вопрос о том, являются ли все выделенные признаки обязательными для признания режима тоталитарным, достаточны ли они для исчерпывающей характеристики феномена тоталитаризма, до сих пор вызывает споры. Показательно, что и Бжезинский, и Фридрих вскоре внесли коррективы в свое определение. Первый в 1962 г. охарактеризовал тоталитаризм как "новую форму правления, одну из разновидностей диктатуры, систему, при которой самые совершенные инструменты осуществления политической власти используются без каких-либо ограничений централизованным руководством элитного движения с целью осуществления тотальной социальной революции, включающей изменение образа мышления человека на основе навязывания ему определенных идеологических схем, провозглашаемых руководством в атмосфере созданного насилием единодушия всего населения"2. Здесь, таким образом, тоталитарный режим рассматривается как одна из многих форм диктаторских, недемократичных режимов, отличающаяся, главным образом, своей идеологизированностью, нацеленностью на изменение общества и человека по определенной, заранее заданной схеме.
К. Фридрих в 1969 г. также внес коррективы в свое исходное определение. Он подтвердил наличие основных характеристик тоталитарного режима, кратко выразив их формулой: "Это общеобязательная идеология, партия, усиленная тайной полицией, обладающая монопольным контролем над тремя сферами, за влияние на которые в индустриальном обществе обычно идет борьба" (имеются в виду средства массовой информации, вооруженной борьбы и сфера экономики). В то же время Фридрих особо оговорил, что контроль "не обязательно принадлежит партии... главное - это монополия на власть со стороны определенной элитной группы, 
1См.: FriedrichCJ., Bzezinski Z. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. - N.Y., 1965. - P. 15-27,
2 Handbook of political science. Eds. F.J. Creensteln, N.W. Polsby. Redding (Mass.), 1975. - Vol.3,- P.187-188.

80

стремящейся увековечить свое правление"1. Показательно также, что террор как основа метода управления уже не был упомянут.
В 70-е гг. политическая мысль Запада в значительной мере отходит от концепции тоталитаризма; последняя начинает подвергаться серьезной критике.
Формальные признаки тоталитарного режима, предложенные Бжезинским и Фридрихом, исходно не были безупречными. Акцентируя внимание на том, что такой режим представляет собой власть достаточно узкой прослойки элиты, удерживающей ее благодаря террору, они игнорировали наличие массовой поддержки тоталитаризма, И в Германии, и в Италии установлению тоталитарных режимов Гитлера и Муссолини предшествовало возникновение массовых движений, участники которых вполне добровольно поддерживали и разделяли фашистскую идеологию, "Большой террор" сталинского режима, по свидетельству многих очевидцев (в частности, А. Жида и Л.Фейхтвангера2), воспринимался как оправданный значительной частью населения. Это обстоятельство недооценивалось политической наукой Запада, многие представители которой стояли на так называемой нормативистской позиции. Последняя подразумевала, что лишь демократия является естественным состоянием общества, а все остальные аномальны. Как писал, например, Г. Моргентау, "выживание духа свободы в тоталитарных обществах, наиболее ярко проявившееся во время революции в Венгрии в 1956 г., наглядно показывает нам, что стремление к свободе столь же органично присуще человеку, как и стремление жить, любить и иметь власть"3.
Бесспорно, на определенных этапах развития тоталитарных обществ, как свидетельствует опыт многих стран, "дух свободы" заявляет о себе, и у правящей элиты не остается иных средств, кроме насилия, для удержания своей власти. Это, однако, свойственно то
1 Friedrich C.J., Curtis M., Barber B.R. Totalitarianism In Perspectlve.N.Y., 1969.- P.126,
2 См.: Два взгляда из-за рубежа; Жид А. Возвращение из СССР, Фейхтвангер Л. Москва, 1937.- М., 1990.
3 См.: A Great Society? - Ed. Gross В.М. - N.Y.- L., 1968.- P.110.

6-865	81

талитаризму, вступившему в полосу заката. В фазе же своего расцвета ом способен демонстрировать вполне реальное единство управляющих и значительной части управляемых. Восприятие тоталитаризма как чего-то застывшего, неизменного, проявляющего всегда одни и те же признаки было еще одной слабостью изысканий ученых Запада в 50-е гг.
Все эти слабости дали о себе знать на фоне существенных перемен в странах, которые рассматривались как тоталитарные, а также в связи с развитием большого числа новых, непривычных для политологии форм организации власти в освобождающихся от колониальной зависимости странах "третьего мира".
Так, в СССР после смерти И. В. Сталина волны массовых репрессий постепенно пошли на спад. Разоблачение сталинизма на XX съезде КПСС, хрущевская "оттепель", когда начали развиваться зачатки идейного плюрализма, борьба за власть и конфликты в среде правящей элиты, которым не мешала единая идеология, затем развитие диссидентского плюрализма,- все это не укладывалось в рамки концепции тоталитарности советского общества. Оказалось опровергнутым и представление, что тоталитаризм подразумевает обязательное наличие харизматического лидера; несмотря на усиленные попытки возвеличения Л.И. Брежнева, едва ли его (как и большинство современных ему лидеров стран Восточной Европы) можно было отнести к этой категории. Наблюдая развитие в СССР, известный американский политолог Дж. Ла Паломбара в 1974 г. отметил, что все это не соответствует "тоталитарной модели", подразумевающей 4власть монолитной партии... выступающей инструментом одного человека - диктатора"1. Как писал С. Коэн, уже в 60-е, а особенно в 70-е гг. одни советологи сконцентрировали свое внимание на изучении отдельных, частных сторон жизни советского общества, что не требовало какой-либо целостной оценки его политической системы. Другие же, принадлежавшие к так называемой школе "ревизионистов", подвергли пе
1 La Palombara J. Politics within Nations.- Englewood Chiffs (N.J.), 1974. - P.335.

82

ресмотру воззрения времен холодной войны и отбросили саму "тоталитарную" концепцию как не дающую адекватных ориентиров для понимания сути процессов, происходивших в СССР.1
Конечно, не все представители политической науки США отказались от концепции тоталитаризма. Так, известный политолог Х. Линц, соглашаясь с тем, что реальности СССР и Восточной Европы не укладываются в классическое определение тоталитаризма Бжезинского и Фридриха, в общем обоснованно отметил, что это еще ничего не доказывает. Может быть, дело не в том, что СССР перестал быть тоталитарным государством, а в недостаточной разработанности самой концепции тоталитаризма? Поставив этот вопрос, Линц отметил, что исходные воззрения на тоталитаризм сложились в большой мере под влиянием чисто эмоционального восприятия ужасов гитлеровского террора и массовых сталинских репрессий (в частности, у Х. Арендт), при этом оказались "недооцененными многие позитивные черты тоталитарных систем, делающие их привлекательными для людей, в том числе и осведомленных об их худших качествах, не были учтены возможности эволюции тоталитаризма, существования различных его форм, не вполне четко проводилась грань между тоталитарными и просто недемократическими режимами"2.
По мнению Линца, политическую систему можно считать тоталитарной при условии, что в ней представлены следующие черты:
1. Сложился единый (но не обязательно монолитный) центр власти, определяющий рамки допустимого плюрализма в деятельности различных структур и групп, чаще сам создающий их с целью выявления оппозиции и контроля над ней, что превращает эти группы в чисто политические образования, не отражающие внутренней динамики развития общества, существующих в нем интересов.
2. Функционирует одна, целостная и более или менее интеллектуально обоснованная идеология, со служением 
1	См.: Cohen S.F. Rethinking the Soviet Experience. Politics and History
since	1917.-N.Y., 1985.
2	См.: Handbook of political science, vol.3.- P.247.

83

которой связывает свою легитимность правящая группировка, лидер или партия; идеология, на основе которой определяется политика или которой манипулируют, чтобы оправдать проводимую политику. Устанавливаются пределы, за которыми критическое отношение к господствующей системе взглядов воспринимается как ересь, подлежащая наказанию. Идеология выходит за рамки обоснования политических программ, включает в себя претендующие на универсальность истолкования социальной реальности, высшей цели и смысла существования общества и отдельного человека.
3. Партия и многочисленные контролируемые ею вспомогательные структуры поощряют, вознаграждают и направляют активное участие граждан в выполнении политических и социальных функций. Пассивное повиновение и апатия, согласие людей с ролью отверженных и управляемых, к чему стремятся многие авторитарные режимы, здесь рассматриваются правителями как нежелательные.
Такое развернутое определение тоталитарных признаков политической системы, предложенное в 1975 г. применительно к данному времени достаточно четко отражало положение дел в СССР и союзных ему странах. В то же время оно носило скорее описательный, чем аналитический характер, страдало нечеткостью. В самом деле, если тоталитаризм совместим с определенным уровнем политического и иного плюрализма, то где проходит грань между тоталитарным и просто недемократическим режимом?
Рассматривая эту проблему, политический социолог П. Уошберн в 1982 г. пришел к выводу, что термин "тоталитаризм" носит более идеологический, чем аналитический характер", и предложил свой вариант классификации политических систем, дифференцировав их как "демократические" и "недемократические". Среди последних были выделены "крайне недемократические", в частности сложившиеся в Германии при Гитлере и в СССР при Сталине.1

1 См.: Washburn Р.С. Political Sociology: approaches, concepts, hypothesis,- New Jersey, 1982,- P.324.

84

Подобная классификация представляется несколько упрощенной и схематичной. Факт того, что эпитет "тоталитарный" режим нередко нес в себе идеологическую нагрузку, отнюдь не исключает эвристической ценности понятия "тоталитаризм" для уяснения сути политических процессов в СССР, Германии и Италии в 1920- 1930-е гг. XX в. Кроме того, необходимо видеть различие между тоталитаризмом периода его расцвета и времени его упадка и заката, когда, действительно, как будет показано ниже, многие черты классического тоталитаризма утрачиваются, и режим начинает приобретать черты авторитарного, крайне недемократического, как это и произошло в Советском Союзе после развенчания культа Сталина.
В СССР вплоть до начала перестройки преобладали оценки, выдвинутые еще Коминтерном, работы ведущих западных политологов по проблемам тоталитаризма были доступны лишь узкому кругу исследователей. Ситуация начала меняться только к концу 80-х гг., когда развернулись широкие дискуссии вокруг сталинизма, были предприняты новые попытки - уже без идеологических шор - взглянуть на прошлое и на этой основе наметить ориентиры для будущего. Правда, в теоретическом плане эти дискуссии, как представляется, внесли мало нового в понимание феномена тоталитаризма. В очень большой мере внимание исследователей было сконцентрировано на фигуре Сталина. Сам феномен сталинизма рассматривался многими учеными достаточно узко - лишь как форма извращения социалистической теории, как отход от ленинизма. В других случаях сталинизм связывался со спецификой исторического пути России (особенностями индустриализации или же традицией деспотизма).
Весьма показательны в этом плане серии книг, изданные под рубрикой "Перестройка: гласность, демократия, социализм" (наиболее известен сборник статей "Иного не дано"1). Статьи некоторых авторов этих и других книг оставляют впечатление, что написаны они не ради поиска истины, а для обоснования возможности 
1 См.: Иного не дано. - М., 1988.

85

вернуться в "светлое будущее" за счет "очищения" общества от напластований сталинизма, создать гуманный, демократический социализм. Например, философ Г. Г. Водолазов писал, что марксизм-ленинизм "является главным и наиболее совершенным инструментом борьбы против всех форм и разновидностей сталинизма", а ленинизм "тождествен с самой широкой демократией, всечеловеческим гуманизмом и максимальной свободой"1.
Конечно, встречались уже тогда и более серьезные работы, например статьи Л.Я. Гозмана и A.M. Эткинда. С точки зрения авторов, тоталитаризм (тоталитарная система) создает культ личности, но это частный случай. Подлинный смысл тоталитаризма состоит в культе власти, тяготеющей к абсолютному контролю над обществом, мистифицирующей все властные функции, безгранично преувеличивающей их значение.2 С течением времени, считают Гозман и Эткинд, тоталитарная власть изживает себя, ее механизмы слабеют, дряхлеют. Постепенно - что и произошло в СССР - тоталитарная власть оказалась замененной авторитарной, уже не вмешивающейся во все сферы жизни людей, стремящейся лишь не допустить возникновения никакого политического вызова.3
В 1989 г. в Институте философии АН СССР по инициативе Всесоюзных ассоциаций молодых философов и историков состоялась научно-теоретическая конференция "Тоталитаризм как исторический феномен", на которой был представлен широкий спектр мнений и суждений. Тем не менее и здесь прозвучало больше вопросов, чем ответов.
В целом можно сказать, что у большинства ученых и публицистов в современных условиях использование определения "тоталитарный" (применительно к режиму, политической системе), если речь идет об СССР, Германии и Италии периода Сталина, Гитлера, Муссолини, возражений не вызывает. Общепринятыми стали и такие характеристики тоталитаризма, как наличие механизма 
1 Осмыслить культ Сталина.- М., 1989.- С.158-159.
2 См.: там же. - С.338, 340.
3 См.: В человеческом измерении. - М., 1989.- С.380-381.

86

власти, стремящегося к установлению полного контроля над обществом, опирающегося на определенную идеологию, постоянно или периодически прибегающего к репрессиям. Далее, однако, начинаются вопросы и сомнения.
Прежде всего, поскольку ни один режим не смог добиться установления абсолютного контроля над обществом, искоренить всякую оппозицию, то, как уже отмечалось, постоянно вызывает дискуссии проблема грани между тоталитарным и просто недемократическим, авторитарным режимом. Спорным остается и вопрос о том, является ли идеология центральным звеном тоталитарной системы, или же она служит лишь для легитимации власти, руководствующейся неидеологическими интересами.
В более широком плане неясным остается и вопрос об историческом месте тоталитаризма. Только ли это порождение изломов истории XX в., или же явление, глубоко уходящее корнями в историю человечества? Как отметил на упомянутой выше конференции историк Л.С. Васильев, тоталитаризм отвергает такие институты, как парламентская демократия, свободы и права личности, которые сложились и утвердились в Европе. Однако эти институты отнюдь не были органичными для других культур и не составляет труда увидеть в обществах Древнего Востока черты, присущие тоталитарным режимам (обожествление лидера, принижение личности).1 Дает ли это, однако, основание считать тоталитаризм неким внеисторическим феноменом? Правомерно ли называть деспотии Древнего Востока (да и политические режимы в некоторых странах "третьего мира") тоталитарными?
Обращает на себя внимание и широта использования термина "тоталитарный". Советский ученый A.M. Салмин полагал, что тоталитаризм можно определить как специфическую культуру, альтернативную по содержанию всем имеющимся религиозным культурам, но сохраняющую многие их сущностные элементы.2 В ряде 
1 См.: Тоталитаризм как исторический феномен, - М., 1989.- С.12.
2 См.: там же, - С.73.

87

случаев наряду с понятиями "тоталитарный режим", "тоталитарное сознание" используется и иное - "тоталитарное общество", хотя четкие признаки такого общества не приводятся.1 Французский политолог К. Ингерфлом говорит даже о тоталитарной "общественнополитической формации"2.
Представляется, что во многих случаях расхождения во взглядах между исследователями отражают различия в их профессиональной ориентации и интересах. Ясно, что тоталитаризм это - комплексный феномен, существующий в конкретном историческом времени и пространстве, претерпевающий определенную эволюцию. Наличие в том или ином обществе идеологии, которая может быть использована для оправдания и обоснования тоталитарной власти, а также политической силы, берущей эту идеологию на вооружение (или создающей ее из эклектических обрывков разных теорий), еще не предопределяет установления тоталитарного режима. Здесь свою роль играют социокультурные условия, особенности данной политической ситуации. Приход к власти тоталитарно ориентированной политической силы отнюдь не в одночасье приводит к утверждению тоталитаризма: требуется определенной продолжительности переходный период, чтобы ликвидировать легальную оппозицию, индоктринизировать сознание населения. Поскольку режим вторгается в сферу отношений собственности, производства и распределения, гражданского общества и государства, в межличностные отношения, перестраивая их сообразно своей доктрине, вполне правомерно считать, что на определенной фазе развития тоталитарного феномена складывается тоталитарное общество. И, естественно, как любое общество, оно представляет собой достаточно целостную систему взаимосвязанных элементов, где свою роль играют и идеология, и репрессии, и методы внеэкономического принуждения к труду, и особенности политической системы.
Изучению тоталитаризма как целостного явления препятствовала, с одной стороны, узкая специализиро
1 См: Тоталитаризм как исторический феномен.- С.223; Осмыслить культ Сталина .- С.339.
2 Опыт словаря нового мышления. - М., 1989.- С.375.

88

ванность науки Запада (скажем, специалисты по политической теории, занимающиеся систематизацией признаков политических систем, всегда будут воспринимать как нечто второстепенное социально-экономические особенности тоталитарного общества). С другой стороны, приверженцы формационной теории общественного развития не могли принять такой термин, как "тоталитарное общество", и тем более дать его признаки - о таком обществе формационная теория ничего не говорит. Максимум возможного, с позиций классического (канонического) марксизма, было признать существование тоталитарной политической надстройки над капитализмом (или обществом, пытающимся порвать с капиталистическими общественными отношениями). В лучшем случае, напрашивались аналогии - естественно, относительные и сомнительные - с древними деспотиями, с так называемым "азиатским способом производства".
Формационная теория была порождением свойства человеческого разума - познавая, отражая реальные процессы создавать, конструировать упрощенные, умозрительные их модели, которые затем формализуются и структурируются сообразно законам мышления. Всегда, однако, можно усомниться - адекватно ли реальности такое восприятие, укладывается ли действительный исторический процесс в те формулы и категории, которые являются порождениями умозрительных абстракций? Вопрос этот не случаен, поскольку при применении понятия "общественно-экономическая формация", являющегося продуктом высокого уровня обобщения к конкретно-историческому анализу обществ на отдельных отрезках исторического развития выясняется его несостоятельность. Как правило, все общества бывают многоукладны, обладают нечетко выраженными, смешанными, переходными формационными признаками. Общества, по формальным признакам относившиеся к одной формации, в реальной жизни очень сильно отличаются друг от друга, в той мере, в какой ткань исторического развития определяется сознательной волей людей, порой причуды этой воли порождают самобытные, вообще не укладывающиеся ни в какие схемы социально-политические структуры.

89

XX век создал инструментарий социальной инженерии. Благодаря появлению средств массовой информации, изменению образа жизни (натуральное хозяйство с присущим ему консерватизмом жизненного уклада в индустриальных странах ушло в прошлое, значительно возросли социальная мобильность, политическая активность людей) стало возможным внедрять в сознание масс идеи, побуждающие к действию, к поиску альтернативы сложившемуся порядку вещей. Расширение роли, функций, возможностей государства превратило его в потенциальный инструмент для попыток реализации самых диких социальных утопий.
Конечно, когда возможностями социальной инженерии начинают пользоваться фанатики или тщеславные маньяки, цена оказывается очень высокой, а результаты весьма далекими от ожидаемых. Тоталитарный феномен XX в. и был, очевидно, продуктом первых неуклюжих, грубых попыток апробирования рычагов социальной инженерии. Возникшие в итоге общества, в отличие от всех своих предшественников, были продуктом естественноисторического процесса лишь в той мере, в какой развитие самого этого процесса создало возможности подчинения его воле людей.
Не вызывают удивления и черты сходства тоталитаризма с деспотическими режимами прошлого. Аналогия эта носит чисто внешний характер, хотя за ней скрывается глубокий смысл.
Главное и принципиальное различие состояло в том, что тоталитарные режимы XX в. со всеми присущими им атрибутами были созданы для достижения целей, вытекавших из определенных идеологических установок. Азиатские деспотии никто сознательно не формировал, они сложились органично, в процессе эволюции человеческого общества.
Вспомним историю. На Востоке (Древний Египет, Китай, Индия) никакой необходимости подавлять индивидуальность человека, лишать его собственности, заставлять подчиняться определенным порядкам не было. Индивидуальность и отношения собственности еще не сложились, человек ощущал себя частью определенной общности, ее верования, традиции, обычаи воспринима
90

лись как нечто данное и не подлежащее сомнению, так же как и авторитет вождей и жрецов. Жесткая централизация власти, концентрация скудных ресурсов в руках правящей элиты, олицетворявшей собой государство, была необходимостью, поскольку при переходе к земледелию необходимо было осуществлять такие меры, как мелиорация, сдерживание наступления пустынь или тропических лесов, защита от кочевых племен. Фактически человечество чисто стихийно, оплачивая ошибки голодной смертью, гибелью зарождавшихся очагов цивилизации, пришло к такой форме общественно-политической организации, которая при крайне низком уровне развития производительных сил могла обеспечить максимуму людей минимально гарантированное выживание, хотя какую-то защиту от стихий природы и враждебных племен. Первые государственные образования могли быть только деспотиями. Их создание было величайшим прогрессом, хотя и имевшим свою оборотную сторону. Деспотии обеспечивали стабильность существования первых очагов цивилизации, а тем самым содействовали накоплению знаний, развитию культуры. В то же время они консервировали определенный тип отношений между людьми, уклад жизни, несовместимый с техническим прогрессом. Историческое время в тех регионах, где господствовал этатистский деспотизм, шло с удивительной для европейцев медлительностью. Это обусловило развитие совершенно особого типа культуры, восприятия мира.
Тоталитарные режимы XX в. создавались для решения определенных задач, либо не являвшихся абсолютно необходимыми для выживания населения, либо имевшими и иные пути решения. Здесь не было попыток копирования азиатских деспотий и, тем более, возвращения к породившим их способам производства, доиндустриальным цивилизациям. Речь шла о решении задач индустриальной эпохи: либо преодолении последствий экономического кризиса, либо ускоренной индустриализации, либо милитаризации экономики с целью подготовки войны. Все эти задачи могли быть решены и решались в других странах без тоталитаризма. Для тоталитарных же режимов они становились сверхзадачами, требующими реализации в небывало короткие сро
91

ки и в невиданных масштабах. А это в качестве инструмента требовало резкого расширения функций государства, концентрации в его руках огромных ресурсов. Нет ничего удивительного в том, что в тоталитарных государствах, призванных мобилизовать ресурсы и обеспечить их использование для решения сверхзадач, оказались воспроизведены в отдельных элементах механизмы власти, которые уже были известны человечеству. Однако, будучи созданными искусственно, в отрыве от той эпохи, для которой они были органичны, эти механизмы не могли стать прочными и жизнеспособными. В соревновании с теми обществами, которые прибегали к социальной инженерии более умеренно и осторожно, не нарушая внутренней органичности и целостности своего развития, тоталитарные режимы в конечном счете проиграли.
§ 2. Становление тоталитаризма: исторический опыт
Попытки социального моделирования в узких рамках (отдельных общин) предпринимались очень давно, однако успеха они почти не имели.
Как писал русский философ И.А. Ильин, тоталитарный характер носили попытки монаха Савонаролы ввести во Флоренции церковно-государственную принудительную добродетель (1494-1497), правление Кальвина в Женеве (1541-1564), когда государственному регулированию подвергались нравы, верования, развлечения и даже выражение лица у граждан. Клерикально-теократически-тоталитарным было и государство иезуитов в Парагвае (XVII-XVIII вв.).1 Для того чтобы расширились масштабы экспериментов, необходимы были по меньшей мере три компонента.
Прежде всего, должны были появиться средства массовой информации (сперва это были дешевые газеты, ориентированные на массового читателя, затем радио и 
1 См.: Ильин И.А. Наши задачи. - М., 1992.- Т.1.- С.97.

92

телевидение), сформироваться их потребитель (минимально грамотные массовые слои населения). В результате этого умозрительные проекты переустройства общества могли из достояния отдельных теоретиков, элитных групп населения трансформироваться в идеологию, побудить людей к действию во имя изменения социальной реальности.
Далее, должен был сформироваться рычаг влияния на общественно-политическое и социальное развитие, которым стали массовые политические партии. Это произошло, когда были отменены цензы - имущественный и оседлости, раздвинуты половые и возрастные рамки участия граждан в избирательных компаниях; когда сложились демократические нормы, согласно которым политическая партия, добившаяся победы на выборах, могла выступить в роли вершителя судеб общества.
Наконец, необходимо было накопить некоторый практический опыт управления обществом, социально-политическими процессами, что и произошло за годы первой мировой войны. Она показала возможность концентрации ресурсов в руках государства, милитаризации экономики на длительный период времени, управления социальными процессами с помощью мобилизации многомиллионных масс людей.
Фактически именно прогресс цивилизации в широком смысле слова (включая успехи просвещения, сделавшие большую часть населения грамотной, успехи в сфере демократии и обеспечения прав человека, давшие людям возможность выбора в политике, открывшие путь на политическую арену оппозиции) нес в себе свое отрицание. Были созданы условия для пропаганды человеконенавистнических, антигуманных идей, подготовлена почва для "нового средневековья" (термин Н. Бердяева) - добровольно принимаемого людьми духовного рабства, подчинения деспотическим режимам, враждебным всякой демократии.
Конечно, не везде условия развития тоталитарных тенденций реализовались в полном объеме, хотя в 20-30-е гг. во всех без исключения странах, в том числе и с давними демократическими традициями, сформировались политические силы (партии, движения, группы), 
93

руководствовавшиеся идейными установками откровенно тоталитарной ориентации. Тем не менее вопрос об идейно-политических предпосылках тоталитаризма не столь прост, как это может показаться на первый взгляд.
В принципе тоталитарной можно, очевидно, признать такую идеологию, которая в той или иной форме обосновывает исключительность роли какой-либо общности людей (класса, нации, приверженцев той или иной религии, мировоззрения), связывает с данной общностью выполнение особой миссии, а также содержит убедительные для ее членов аргументы в пользу того, что лишь одна, определенная политическая сила призвана их возглавить. Как правило, в тоталитарной идеологии содержится и понятие "образа врага", ибо борьба "против" чаще сплачивает людей, чем борьба за достижение чего-либо.
В то же время при определенных условиях любая идея может получить тоталитарное истолкование. Скажем, стремление к развитию национальных культур, традиций языка, к восстановлению в своих правах ранее угнетенной или униженной нации легко трансформируется в воинствующий национализм, доходящий в своей крайней форме до провозглашения той или иной нации "высшей", призванной руководить другими. Гуманизм, сочувствие угнетенным, униженным и обездоленным, которые есть в любом обществе, стремление улучшить их положение при определенных условиях выливаются в призывы к "классовой войне" против всякого богатства, за навязывание обществу уравнительных принципов распределения. Религиозная идея обладает способностью превращаться из проблемы веры каждого отдельного человека в основу оправдания нетерпимости по отношению к исповедующим иные религии и атеистам. Провозглашение приверженности идеалам демократии может быть вполне совместимо с введением запретов на деятельность иных политических сил под тем предлогом, что они "недемократичны", или с попытками силой навязать свое понимание демократии (социалистической либо либеральной) другим народам.
Достаточно относительны формальные признаки тоталитарности политических программ. С одной стороны, 
94

большинство партий, действующих в рамках демократических структур и не имеющих намерений их ограничивать, в ходе предвыборных кампаний, как правило, стремятся представить себя выразителями интересов нации (большинства избирателей), обеспечить стабильную поддержку хотя бы части электората, не стесняются апеллировать к специфическим интересам отдельных национальных, возрастных или социальных групп. Эти партии могут также предлагать проекты модернизации общества, подразумевающие использование методов социальной инженерии.1 С другой стороны, тоталитарные силы, намеревающиеся в конечном итоге выйти за рамки демократии, в случае прихода к власти могут на словах выражать свою приверженность демократическим нормам и идеалам. Далеко не всегда признаком "тоталитарности" той или иной партии или движения выступает наличие возглавляющего их харизматического лидера, способного увлечь за собой массы. Такие лидеры вполне способны выступать в роли последовательных сторонников демократии.
Все сказанное позволяет предположить, что ни одна политическая сила не обладает абсолютным иммунитетом от трансформации в тоталитарную. Другой вопрос, что в одних случаях такая трансформация более вероятна, в иных - менее. Иногда политическая партия (движение) исходно зарождается как носитель тоталитарной тенденции, в других ситуациях она оказывается предрасположенной к ее проявлению, в третьих - степень такой предрасположенности ничтожно мала.
Историческое развитие в XX в. породило два политических движения, в наибольшей степени продемонстрировавших предрасположенность к тоталитаризму,- национал-социализм (фашизм) и коммунизм.
Первое с самого начала выступило как тоталитарное. Основой идеологии нацизма были расовые теории, с 
1 Показательно, что И. Ильин считал социал-демократию третьей по счету тоталитарной партией мира (после коммунистов и фашистов) и полагал, что их ориентация на эволюционное продвижение к намеченным целям, с соблюдением правил формальной демократии, "нисколько не делает их антитоталитаристами" (см.: Ильин И .А. Наши задачи. - М., 1992.Т.1.- С. 98).

95

помощью которых - со ссылкой на антропологию, историю, мистические источники - доказывалась "особость" и "исключительность" одной нации, якобы признанной выполнить особую миссию, чему мешают многочисленные, враги, внешние и внутренние. Политическая программа была предельно проста: нации предлагалось сплотиться под руководством одной партии, возглавляемой одним пождем ("фюрером"), изменить спой образ жизни и достичь полного единения, начать выполнять свою миссию руководства другими народами (миром).
Тоталитарной была и внутренняя структура фашистских партий: они явились как бы микромоделью будущего тоталитарного общества. Им была свойственна жесткая централизация власти в руках узкого круга элиты (это не исключало борьбы в ее среде за первые роли, но данная борьба была скрыта от глаз рядовых членов партии). Вождь ("фюрер") обожествлялся, рядовые члены партии воспитывались в духе слепого поклонения "богочеловеку", при этом использовались самые изощренные приемы воздействия на сознание и подсознание индивида. В партии использовались над-  и внезаконные средства поддержания единомыслия (собственная тайная полиция, устранявшая неугодных, контролировавшая настроения; штурмовые отряды, подчиненные лично вождю и его окружению).
Несколько сложнее, чем с национал-социализмом, дело обстояло с коммунизмом.
Теория К. Маркса и Ф. Энгельса, предложивших на основе обобщения достижений передовой для того времени научной мысли определенную (материалистическую) методологию изучения исторического процесса, применивших ее для анализа современных им обществ, едва ли может быть охарактеризована в качестве изначально тоталитарной. Методология - это инструмент познания, и, как почти всякий инструмент, она может быть использована во зло или во благо.
Создатели марксизма были первыми, предложившими соединить теорию с практикой, сделать человека подлинным творцом истории, хозяином своей судьбы, не только сознающим внутренние причины общественных 
96

изменений, но и управляющим ими. С социальной инженерии, сознательного исторического творчества, полагали Маркс и Энгельс, начнется подлинная история: естественноисторический процесс стихийных изменений будет регулироваться и направляться волей человека.
При этом, однако, речь не шла о формировании облика общества по произволу отдельных личностей. Вопрос ставился в том плане, что лишь на научной основе можно определить, какого рода объективно назревшие противоречия требуют своего разрешения, выделить вектор естественноисторического развития - и только на такой базе "конструировать историю". Далее, исходно, на заре своего творчества, Маркс и Энгельс обращали свой взор к человечеству вообще, мыслили категориями его прогресса в целом, а не обеспечения интересов одних слоев населения за счет других. Так, в работе "Положение рабочего класса в Англии" (1845 г.) Энгельс отмечал, что "коммунизм стоит выше вражды между буржуазией и пролетариатом"; признавая его остроту в настоящем, он "отрицает ее необходимость в будущем; он именно ставит себе целью устранить эту вражду", ибо является "делом не одних только рабочих, а всего человечества"1. Предполагалось, что коммунистические идеи могут быть обращены не только к пролетариату, но и к "лучшим представителям" буржуазии.2 Маркс в 1844 г. в "Экономическо-философских рукописях" отмечал, что конечный, полный коммунизм предполагает сохранение всего богатства предыдущего развития, преодоление отчуждения между человеком и природой, человеком и человеком, он равнозначен гуманизму.3 Но тут же он фиксировал и существование идей иного порядка, порождаемых озлоблением бедных против богатых, завистью и жаждой нивелирования. Торжество таких идей, предостерегал Маркс, привело бы к созданию общества "незавершенного" коммунизма, отрицанию "всего мира культуры и цивилизации", возврату личности к "простоте бедного, грубого и не имеющего по
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.-Т.2.-С.516.
2 См.: там же. - С.517,
3 См.: там же. - Т.42.- С.116.

7-865	97

требностей человека, который не только не возвысился над уровнем частной собственности, но даже и не дорос еще до нее"1.
С течением времени, однако, марксизм претерпел серьезную трансформацию. Убежденность, что плод уже созрел и объективные предпосылки построения "царства свободы" сложились или почти сложились, стремление скорее увидеть реализацию предложенных идеалов побудили Маркса и Энгельса уже в тогдашней социальной реальности начать искать силу для ее изменения. Такой силой, естественно, должны были стать слои, наименее удовлетворенные своим положением, наиболее склонные к бунту против существующих порядков, - пролетарии, наемные работники физического труда.
Открыв "всемирно-историческую миссию" пролетариата, пытаясь внести в его среду революционное сознание, Маркс и Энгельс начали превращать марксизм из науки в идеологию. Положения теории стали перерабатываться, с тем чтобы сделаться доступными уровню широкой и малообразованной массы, объективно готовой воспринять лишь идеи классовой вражды, передела собственности, то есть того самого "незавершенного коммунизма", о котором писали мыслители.
Возникший конфликт между марксизмом как наукой и марксизмом как идеологией фактически был признан Ф. Энгельсом, который в предисловии к изданию "Положения рабочего класса в Англии" в 1892 г., отметив, что в этой книге придается большое значение тезису, что коммунизм представляет из себя не партийную доктрину рабочего класса, а теорию, конечной же целью является освобождение всего общества, в том числе и буржуа, от тесных рамок существующих социальных отношений, добавил: "В абстрактном смысле это утверждение верно, но на практике оно в большинстве случаев не только бесполезно, но даже хуже того"2.
Смысл ясен: коль скоро коммунизм стал "партийной доктриной", то есть идеологией, в нем уже нет места абстрактным научным истинам, равно как и "бесполез
1 Маркс  К, Энгельс Ф. Соч.-Т.2.-С.115.
2 Там же. - Т.22.- С.331.

98

ным" знаниям, не служащим непосредственно целям классовой борьбы. Правда, далеко не все последователи идей Маркса были согласны с таким их толкованием. Конец XIX- начало XX в. ознаменовались вполне закономерным расколом в среде марксистов, а также в рабочем движении.
Марксизм как научная теория нашел широкое признание, вошел в сокровищницу идей, обогативших человечество, получил развитие в социальной и политической теории последующих десятилетий, в том числе и у авторов, не считавших себя марксистами.
Судьба марксизма как идеологии оказалась более сложной и неоднозначной. К началу XX в. во многих странах эта идеология получила достаточно широкое распространение в организованном рабочем движении, ставшем массовой силой в Западной Европе. Однако вопрос его перспектив, задач, целей, стратегии, тактики не мог решаться только на базе идеологии, он требовал научного подхода, учитывающего реальности общественного развития.
Многие из теоретиков западноевропейского рабочего движения (Э. Бернштейн, К. Каутский), воспринявшие марксизм как науку, пришли к выводам, не совпадающим с некоторыми из воззрений основоположников марксизма. В частности, обобщение практического опыта рабочего движения в конце XIX в. показало, что ресурсы развития капитализма отнюдь не истощены и на его почве с использованием методов реформ, проводимых через демократические институты, можно добиться существенного улучшения материального положения наемных работников.
Иной образ действий, особенно под влиянием учета уроков революции в России, стал рассматриваться как бессмысленный и чреватый многими опасностями. Действительно, когда возникает ситуация, в которой группа лидеров, претендующая на овладение марксизмом как наукой, начинает вносить его в массы как идеологию классовой ненависти, добиваясь организации пролетариев по военному принципу для штурма устоев существующего строя и построения нового (по умозрительной схеме), то ни о каком гуманизме и демократии речи 
99

идти уже не может. Политическое движение трансформируется в армию, в которой отношения строятся по иерархическому принципу, где над рядовыми стоят фельдфебели, добивающиеся соблюдения дисциплины и наказывающие за инакомыслие, а над ними - генералы, элита, претендующая на непогрешимость и требующая единоначалия.
Можно сколько угодно говорить о демократизме такого движения, однако разрыв в культурном, образовательном уровне элиты и рядовых участников неизбежно сделает его послушным инструментом вождей. Если же такое движение демократизируется и во главе его окажутся люди, усвоившие марксизм только как идеологию, а не науку, то историческая трагедия становится неизбежной.
Основы будущей трагедии в России были заложены тогда, когда российская социал-демократия приняла ленинские идеи. В.И. Ленин и его последователи в других странах создали жестко централизованные политические организации, ориентированные на насильственный захват власти и осуществление диктатуры от имени "передового класса". Можно сколько угодно доказывать, что сам Ленин не был чужд приобщенности к гуманистической традиции марксизма, что он не был лидером тоталитарного толка, что он и его соратники исходили из идеи общественного блага и прогресса. Но даже если это и так, нельзя абстрагироваться от того факта, что большевизм создал политический инструмент установления тоталитарной диктатуры, в результате чего возможность ее наступления становилась лишь вопросом времени.
Можно встретить и такой аргумент: Ленин и его соратники не предвидели опасности и соответственно не могут нести "ответственности" за сталинизм. Отчасти это тоже верно, но история предлагает иную аналогию: деятельность отцов-основателей Конституции США. Почти за полтора века до Ленина они предвидели, что излишняя концентрация и централизация власти может привести к свертыванию демократии и соответственно, думая не только и не столько о себе, сколько о будущих поколениях, смогли найти такие 
100

принципы государственного строительства (разделение властей, система противовесов центральным органам власти), которые, не консервируя существующий облик общества, обеспечили поступательность его развития.
Конечно, в России начала XX в. и в США XVIII в. были совершенно различные условия. Большинство исследователей соглашается с тем, что вероятность формирования, роста влияния и прихода к власти тоталитарных политических сил определяется как конкретноисторической ситуацией, так и существующими в обществе культурными и политическими традициями; при этом речь идет о сочетании (наложении) действия нескольких разнопорядковых факторов.
Определяющую роль играет неразвитость, слабость демократической политической культуры. Это подразумевает, что власть долгое время поддерживала жестко иерархическую систему неравенства и господствовавшая в обществе система ценностей включала абсолютизацию идеи порядка и иерархии; что институты гражданского общества (независимые от власти институты религии, образования, средств массовой информации, профессиональных и политических объединений граждан) или слабы, или не пользуются доверием. Если эти условия усугубляются существованием острых антагонизмов с другими странами или социально-экономическими проблемами, то велика вероятность, что тоталитарное политическое движение сможет оказаться у власти.
При этом специфика условий установления тоталитарного режима, особенности идеологии накладывают свой отпечаток на облик возникающего общества, в чем нетрудно убедиться на конкретных примерах Италии, Германии и СССР.
Италия
Фашистское движение в этой стране, возглавленное Муссолини, возникло в 1919 г. на периферии политической жизни: у его истоков стояли романтически настроенные интеллигенты, мечтавшие о "Великой Италии", маргиналы социалистического движения. Национальная идея была соединена с требованиями социальной справедливости. Шла спекуляция на ущемленных национальных чувствах (Италия, понесшая значитель
101

ные потери в мировой войне, получила от союзников значительно меньше, чем рассчитывала). Резкой критике подвергалось государство и правящие политические партии за неспособность обеспечить преодоление экономического спада, решить проблему безработицы, резкого снижения жизненного уровня. Одновременно осуждалось ориентирующееся на коммунистов и социалистов рабочее движение - за забастовки, наносящие удары по экономике нации. Выдвигались популистские лозунги типа "Земля тому, кто ее обрабатывает". Формировался культ сильной личности - Муссолини, якобы способного вывести страну из кризиса.
В мае 1921 г. фашистское движение получило около 7 % мест в парламенте, в ноябре оно конституировалось в партию, численность которой составила около 300 тыс. членов, примерно 40 % из них составили городские и сельские рабочие.1 Были созданы вооруженные отряды (фашистская милиция) и фашистские профсоюзы.
Углубление социального и экономического кризиса в стране, раздробленность политических сил, постоянная смена кабинетов, ситуация нараставшей анархии, паралича власти создали условия для массовой демонстрации сил фашистской партии, устроившей "поход на Рим". Эта акция не была ни революцией, ни переворотом, как впоследствии утверждала фашистская, равно как и антифашистская пропаганда. Это был лишь парад фашистской милиции и членов партии, требовавших передать власть Муссолини. 31 октября 1922 г. он был назначен главой коалиционного правительства, в которое вошли представители других партий (либералы, демократы и др.). Данное правительство получило вотум доверия парламента (306 голосов "за", 102 -"против", преимущественно коммунисты и социалисты).2
Принципиально важно подчеркнуть, что режим Муссолини установился с соблюдением демократической процедуры, первые же его меры встретили одобрение парламентского большинства, избранного демократическим путем, хотя объективно они готовили почву для 
1 См.: История Италии.- М., 1971.- Т.З. - С.34, 36, 47.
2 См.: там же. - С.46-48.

102

установления тоталитаризма. Так, фашистская милиция была легализована, получив статус "добровольной милиции национальной безопасности". В органы центральной и местной власти назначались советники от фашистской партии (своего рода комиссары), которая также укрепила свои позиции, слившись с близкими по идеологии группировками.
На парламентских выборах 1924 г. фашистская партия составила коалицию с частью либералов и демократов (национальный блок), которая получила 374 места в парламенте (оппозиция - 157).1 Этому успеху в немалой степени способствовала стабилизация экономического положения страны, хотя трудно сказать, была ли она итогом мер правительства, или же следствием завершения мирового экономического кризиса, началом общей стабилизации в Европе.
Закрепившись в парламенте, режим Муссолини ускоренным темпом приступил к строительству тоталитарного механизма власти. С 1925 г. начали вводиться запреты на деятельность оппозиционных партий, был принят закон о чистке государственного аппарата от "ненационально мыслящих" элементов, префекты получили право запрещать выпуск газет, опасных "для общественного спокойствия". В 1925-1926 гг. были изданы законы, согласно которым глава правительства нес ответственность только перед королем, получил право издавать декреты и управлять на их основании, не дожидаясь одобрения парламента. Тем самым фактически и законодательная и исполнительная власть оказались сосредоточены в одних руках, функции парламента становились чисто символическими. В 1926 г. был принят закон о роспуске всех "антинациональных" партий, лишены депутатских мандатов представители антифашистской оппозиции, запрещена выступавшая с критикой режима печать. Начали набирать силу репрессии: лица, заподозренные в противостоянии фашизму, подлежали высылке из страны и лишению гражданства. Был учрежден особый трибунал по защите государства, введена смертная казнь. Под конт
1 См.: История Италии.- М., 1971.- Т.З.- С.61.

103

роль государства и партии были поставлены профсоюзы: право продолжать свою деятельность получили лишь те из них, которые не только охраняли экономические интересы своих членов, но и способствовали их "моральному и патриотическому воспитанию", возглавлялись руководителями с соответствующими настроениями.
Все эти меры определялись как "чрезвычайные", принятые временно, сроком на пять лет (позднее они продлевались вплоть до краха фашизма в Италии), в ответ на покушение на Муссолини (четвертое по счету). Неизвестно, не было ли оно инсценировкой.
Разгромив оппозицию, предельно ослабив или подчинив себе гражданское общество, режим использовал мощь государства для установления контроля над экономикой. Уже в 1926 г. фашистское государство решило, что без его опеки крестьянство не сможет выращивать хлеб. Начались "битвы за урожай", кампании "мелиорации" и "повышения урожайности". В 1927 г. Большой фашистский совет, высший орган партии, принял Хартию труда, предполагавшую возможность вмешательства государства в управление экономикой, создание вместо прежних профсоюзов корпораций, объединявших рабочих и предпринимателей по отраслям производства, что предполагало жесткую государственную регламентацию трудовых отношений.
Реализация этих мер, первоначально не встретивших поддержки бизнесменов, развернулась в полном объеме с началом мирового экономического кризиса 1929- 1932 гг. В 1930 г. был создан Национальный совет корпораций, призванный обеспечить интеграцию экономической и политической власти; в него вошли министры, представители партии, эксперты, бизнесмены и профсоюзные лидеры. В 1933 г. образован Институт промышленной реконструкции (ИРИ), монополизировавший под эгидой государства банковскую систему страны, что поставило под централизованный контроль промышленность. В 1934 г. корпоративная система стала тотальной; была также введена государственная монополия внешней торговли. На все ключевые посты назначались члены фашистской партии, численность которой достигла 
104

1,8 млн. человек.1 Была принята программа перевооружения армии: введено двухлетнее допризывное обучение граждан, предусмотрено регулярное прохождение сборов военнообязанными после завершения срока службы.
Германия
Эта страна после первой мировой войны была также охвачена социально-экономическим кризисом, глубина которого, однако, оказалась намного большей, чем в Италии, равно как и острота связанных с ним противоречий. Существовали и предпосылки развития массового националистического движения. Германия к ноябрю 1918 г. уже не могла выносить тягот войны, ее армия утратила способность сопротивления. Поскольку войска Антанты не оккупировали территорию страны, хотя союзники навязали ей крайне тяжелые условия мира, возник миф, будто Германия не была побеждена. Ее капитуляция изображалась националистами как итог "измены" в тылу со стороны как лидеров рабочего движения (немецких большевиков), так и "верхов", плутократов, пошедших на капитуляцию перед Антантой. Уже в 1919 г. в стране возникли десятки националпатриотических групп, ориентированных на цели будущего реванша, тесно связанных с различными организациями и объединениями фронтовиков.
Немецкая рабочая партия, в которую в 1919 г. вступил Гитлер, была одной из таких групп, арена деятельности, которой ограничивалась Мюнхеном. В 1919 г. в ней состояло не более 100 человек, в 1920 г., когда партия начала издавать свою газету "Фелькишер беобахтер" - не более 3 тыс.2. В принятой тогда же программе партии, переименованной в НСДАП (национал-социалистская немецкая рабочая партия), клеймились "изменники"-плутократы, выдвигались антисемитские и "патриотические" лозунги, содержались требования экспроприации нетрудовых доходов, передачи концернов государству, обобществления и передачи мелким торговцам универсальных магазинов, крестьянству - помещичьих земель.

1 См.: История Италии.- М., 1971.- Т.З. - С.90, 102.
2 См.: Мельников Д., Черная Л. Преступник номер один. Нацистский режим и его фюрер. - М., 1991.- С.53, 55, 58.

105

В 1921 г. НСДАП создала свои штурмовые отряды, ее единоличным лидером ("фюрером") стал Гитлер. К 1923 г. в партии было уже 56 тыс. членов.1
То, что этой партии удалось выделиться среди многих других сходных группировок, поглотить их, объясняется, вероятно, умением использовать особо беззастенчивые методы социальной демагогии, а также весьма жесткими действиями в пользу "закона и порядка" против поддерживающей Компартию Германии части рабочего движения, что не могло не привлечь к НСДАП симпатии властей. С точки зрения "верхов" Веймарской республики, КПГ представляла собой намного большую угрозу демократии, чем НСДАП. В 1923 г. Компартия пыталась вооруженным путем захватить власть (Гамбургское восстание в октябре 1923 г., рабочие республики в Тюрингии и Саксонии).
В этих условиях НСДАП в ноябре 1923 г. предприняла своеобразную попытку повторить "марш на Рим" Муссолини. Штурмовые отряды были выведены на улицы Мюнхена, Гитлер предъявил правительству Баварии требование передать власть НСДАП и начать "поход на Берлин". Расчет состоял в том, что это выступление будет поддержано армией и теми фракциями правительства, которым нужна была "сильная рука" для подавления коммунистического движения.
Надежды эти оказались несостоятельными - выступления КПГ были уже подавлены, правительство в достаточной мере контролировало ситуацию в стране и не нуждалось в Гитлере для наведения порядка. "Фюреру" пришлось 13 месяцев провести в тюрьме, где была написана его книга "Майн кампф", позднее ставшая библией германского тоталитаризма.
Интересно отметить, что тоталитарные силы в стране за время, когда Гитлер пребывал "не у дел", скорее упрочили, чем ослабили свои позиции. НСДАП распалась на несколько группировок, но география их деятельности расширилась, охватив почти всю страну. На выборах в рейхстаг в мае 1924 г. эти группировки, создав Нацио
1 См.: Мельников Д., Черная Л. Преступник номер один. Нацистский режим и его фюрер.- М., 1991.- С.6З, 69-70, 73.

106

нальный блок, получили около 2 млн. голосов, а в Баварии стали второй по силе политической партией.1
Выйдя из тюрьмы, Гитлер развернул борьбу за восстановление контроля над движением. Это на время резко ослабило НСДАП, что, впрочем, было быстро компенсировано. В 1926 г. в партии состояло всего 17 тыс. человек, в 1927 г.- 40 тыс., в 1929 г.- 120 тыс.2. За это время в НСДАП были созданы территориальные и производственные ячейки, организации для работы с различными слоями населения.
Переломными для фашизма в Германии стали 1929- 1932 гг. Разразившийся мировой экономический кризис с особой силой проявился в этой стране, еще не оправившейся от последствий поражения в первой мировой войне. Быстрое падение популярности правительства и традиционных политических партий сопровождалось, с одной стороны, ростом влияния КПГ, призывавшей обеспечить выход из кризиса за счет установления в Германии диктатуры пролетариата, с другой - усилением воздействия на массы НСДАП, которая предлагала стране режим сильной личности - Гитлера, обещавшего сплотить нацию на платформе национал-социализма.
Развитие событий начала 30-х гг. показало, что влияние НСДАП росло быстрее, чем КПГ. В 1928 г. национал-социалисты получили на выборах в рейхстаг всего 800 тыс. голосов, в 1930 г. - 6400 тыс. На президентских выборах 1932 г. выдвинувший свою кандидатуру Гитлер имел во втором туре 13 млн. голосов (победивший на выборах Гинденбург - 19 млн.; кандидат от КПГ Тельман - 3,7 млн.). Такую же поддержку избирателей НСДАП получила на парламентских выборах в июле 1932 г. (свыше 13 млн. голосов, КПГ- около 5,3 млн.). Зато выборы в ноябре 1932 г. привели к утрате национал-социалистами поддержки 2 млн. избирателей, коммунисты же получили свыше 6 млн. голосов.3

1 См.: Мельников Д., Черная Л. Преступник номер один. Нацистский режим и его фюрер.- М., 1991. - С.96.
2 См.: Германская история в новое и новейшее время. - М., 1970.- Т.2.- С.132.
3 См.: там же. - С.142-143, 157, 161, 166, 169.

107

Идеи создания коалиционного правительства с участием лидеров НСДАП обсуждались партиями "центра" с 1930 г. Однако "фюрер", не желая делить власть, выдвигал требования, неприемлемые для возможных партнеров, выжидая еще большего их ослабления. Ситуация изменилась, лишь, когда стало ясно, что НСДАП, похоже, проходит пик своего влияния. 30 января 1933 г. Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером, в его кабинет вошли также представители наиболее близких по идеологии с национал-социалистами партий (националистов и Стального шлема).
Поджог рейхстага 27 февраля 1933 г., приписанный коммунистам и давший основание объявить КПГ вне закона, аннулировать полученные ею на состоявшихся 5 марта выборах мандаты (даже после поджога она получила 4,8 млн. голосов1), и поддержка партиями центра предложения о предоставлении правительству чрезвычайных полномочий открыли путь очень быстрой консолидации тоталитарного режима. В том же году были запрещены (или распущены) все партии, кроме НСДАП, вся оппозиционная и независимая печать, антифашисты брошены в концлагеря. Было покончено с самоуправлением земель, штурмовые отряды НСДАП частично ликвидированы, частично слиты с государственным репрессивным аппаратом. С созданием Генерального совета немецкого хозяйства экономика также начала переходить под контроль государства. В 1934 г. были совмещены посты президента и рейхсканцлера, что означало окончательное утверждение тоталитарной структуры власти.
Советский Союз
Путь к установлению тоталитарной сталинской диктатуры в СССР, в сравнении с Италией и Германией, был наиболее долгим.
РСДРП, особенно большевистская ее фракция, обладала, как уже отмечалось выше, многими признаками партии - носителя тоталитарной тенденции. Ее идеология включала положение о классе с особой истори
1 См.: Германская история в новое и новейшее время.- М., 1970.- Т.2.- С.187.

108

ческой миссией, праве одной партии быть выразителем его интересов, возглавлять его в борьбе за власть и переустройство общества. РСДРП, когда для этого возникали условия, создавала свои вооруженные отряды, контролировавшиеся руководством партии. В то же время она не являлась изначально полностью тоталитарной партией. Степень ее монолитности долгое время была относительной, в ней была представлена и постоянно возрождалась, даже после размежевания с меньшевиками, социал-демократическая тенденция с ее акцентом на эволюционное продвижение по пути изменения облика общества, допускавшая взаимодействие различных социальных и политических сил. Ленин не выступал в роли харизматического вождя, единолично руководившего партией. Наделение его таким качеством - миф, созданный сталинской историографией, которая стремилась обосновать органичность единовластия "вождя" для большевизма.
Февральская революция открыла для России возможность развития по пути демократии. Партия большевиков, получившая доступ к легальной деятельности, отнюдь не была в то время самой влиятельной и многочисленной. На I Всероссийском съезде Советов в июне 1917 г. из 822 делегатов с правом решающего голоса большевиков было 105.1 Преобладание последних проявилось на II съезде Советов, но надо учитывать, что состав делегатов этих съездов отражал не настроения населения страны в целом, а скорее наиболее революционизированной и активной части общества. Более репрезентативную картину дают результаты выборов в Учредительное собрание в ноябре 1917 г., проводившихся, правда, по спискам, составленным до октября. Из 707 избранных депутатов большевиками были менее четверти - 175.2
Однако к октябрю 1917 г. РСДРП(б) была крупнейшей политической партией (в ее рядах состояло около 350 тыс. членов, численность Красной гвардии до
1 См.: Карр Э. История Советской Россия, Кн.1, Т.1. Большевистская революция 1917-1923.- М., 1990,- С.88.
2 Там же, - С. 104.

109

стигла примерно 200 тыс. человек1; за большевиками шла также часть армии и флота). Сложилась уникальная политическая ситуация, открывшая этой партии путь к власти. Демократические традиции и институты еще не укрепились, все другие политические партии, продемонстрировав свою неспособность в короткие сроки остановить прогрессирующий хаос в экономике, обеспечить победу в войне или хотя бы почетный мир, успели себя дискредитировать. Предпринятая в августе 1917 г. попытка установления режима твердой руки, опирающегося на армию (корниловский мятеж), провалилась. На национальных окраинах бывшей империи набирали силу центробежные тенденции.
Насильственный захват РСДРП(б) власти в Петрограде был встречен в большинстве городов России выжидательно-настороженно. Брестский мир многие восприняли как предательство национальных интересов страны, меры политики "военного коммунизма" натолкнулись на сопротивление крестьянства, составлявшего подавляющую часть населения, ущемили интересы и других слоев общества.
На первый взгляд, "военный коммунизм" являлся классическим типом политики, направленной на установление тоталитарного режима. Были, в конечном счете, запрещены фактически все партии кроме правящей, ликвидирована свобода печати, получил развитие новый тип отношений партии и государства (руководство органами власти через фракции РКП(б), институт Комиссаров). Осуществлялся "красный террор" против оппозиции, партийная гвардия стала костяком новой армии и репрессивных органов, было введено почти тотальное огосударствление экономики (национализация, продразверстка, централизация распределения на безденежной основе).
В то же время все эти меры, хотя и соответствовали исходным представлениям марксизма о том, как надо строить новое общество, принимались в экстремальных условиях гражданской войны и экономической разрухи. С завершением гражданской войны стало ясно, что про
1 См.: История Коммунистической партии Советского Союза. - М., 1967.- Т. 3.- Кн. 1. - С.247, 264.

110

должать править "чрезвычайными" методами не удастся. Крестьянские восстания, забастовки, антибольшевистские выступления в вооруженных силах (Кронштадтский мятеж под лозунгом "Советы без коммунистов"), отсутствие единства в самой РКП(б) наглядно продемонстрировали, что общество не готово принять тоталитарные порядки даже во имя "светлого будущего", а правящая партия не обладает достаточным влиянием, чтобы продиктовать стране свою волю.
С 1921 г. начался весьма противоречивый процесс. С одной стороны, ослабляется контроль над экономикой (введение нэпа), ограничиваются масштабы террора. В то же время, уже в 1921 г., на X съезде РКП(б) принимаются решения, укрепляющие тоталитарные основы политической системы: запрещается фракционная деятельность в партии, профсоюзы начинают определяться как "школа коммунизма". Весьма неоднозначно трактуется нэп и в самой партии ее лидерами, в том числе и В.И. Лениным. То он определяется им как временное "отступление", то говорится о коренном пересмотре точки зрения на социализм.1
Нэп представлял собой для большевиков форму компромисса с той социальной, хозяйственной реальностью страны, которая отторгла доктринерскую модель построения "нового общества" методами военного коммунизма. При этом экономическая политика нэпа отнюдь не была тоталитарной. Ее вектором было создание многоукладной экономики со смешанными формами собственности, действующей на рыночной основе и, при условии реализации ленинского плана создания концессий, интегрированной в мировое хозяйство. Последовательное продолжение этой политики создало бы в России новый класс собственников, сельских и городских, которые едва ли были бы готовы поддерживать коммунистическую партию и разделять ее идеологию. Именно по этой причине руководители партии и государства стремились ограничивать масштабы нэпа (в частности, концессии получили незначительное развитие - к 1928 г., когда был взят курс на свертывание нэпа, их было 
1 См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. - Т.45.- С.376.

111

всего 70 - ничтожная цифра для такой огромной страны, как Советский Союз).
Политика "допускать, но сдерживать" развитие рыночных отношений частного предпринимательства рано или поздно должна была подвести страну, общество к неизбежности окончательного выбора: отказ, во всяком случае, на обозримую перспективу, от коммунистической концепции и снятие ограничений с нэпа или же отказ от нэпа и возврат к военно-коммунистическим, тоталитарным, методам управления обществом, связанный с уничтожением всякой оппозиции.
Этот поворот обычно связывается с деятельностью Сталина. Сила сталинской легенды оказалась исключительно велика. Те, кто в нее в свое время уверовал, долгое время считали, что репрессии, злоупотребления властью если и не были оправданы, то выступали как случайные, осуществлявшиеся без участия Сталина.
Как ни парадоксально, даже антисталинисты остаются в плену сталинской легенды. В самом деле, разве изображение его своего рода "гением зла" не является перевернутым восприятием Сталина в качестве мудрого вождя? Приверженцы обеих позиций остаются в плену того видения мира в черно-белых тонах, которое вообще присуще тоталитарному мышлению. Или гений, или злодей - иных интерпретаций данная логика не допускает. И.М. Клямкин, например, исходил из того, что Сталин сумел обратить мечту людей о светлом будущем, их готовность пожертвовать настоящим ради светлой мечты в инструмент самовозвеличивания, превзошел всех своих соперников в коварстве и лицемерии.2 Другой исследователь, М.Я. Гефтер, считал, то Сталин строил, и весьма искусно, свою нужность. И утверждая ее, придавал всему совершающемуся такие черты, которые делали именно его все более необходимым. Его политическое поведение, его лексику, весь его инструментарий нагнетания напряжений, дабы ими усиливать свою нужность 
1 См.: Загладин Я.В. История успехов и неудач советской дипломатии.- М., 1990.- С.87.
2 Клямкин И.  Почему трудно говорить правду? // Новый мир. 1989.- № 2 - С.228-229.

112

и выходить из каждой такой экстремальной ситуации все более непременным: победителем и вызволителем из бед, и тем, и другим...1 Отечественный экономист О.Р. Лацис, рассматривая истоки создания административно-командной системы управления экономикой, пишет, что Сталин "тараном форсированной индустриализации разбил... систему демократического управления экономикой огромной страны..."2
Частично сталинская легенда была создана его поверженными противниками. Ни Троцкий (он считал Сталина зловещей фигурой в истории социализма), ни Бухарин (как-то он назвал Сталина "Чингисханом с телефоном") не могли сами себе объяснить: как получилось, что из всех перипетий противоборства в руководстве партии победителем неизменно выходил Сталин? В 20-е гг. он не пользовался репутацией выдающегося теоретика, уступая в этом Бухарину. Не был он и блестящим оратором, способным увлечь массы, как Троцкий. Что касается личных качеств Сталина, которые были отмечены Лениным в "Письме к съезду" (он предлагал назначить генсеком человека, который был бы "более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т.д."3, чем Сталин), то едва ли они являются чертами, способными укрепить авторитет той или иной личности в роли лидера. Во всех других отношениях, по оценке Ленина, Сталин соответствовал своей должности; однако организаторские способности, которые тут, очевидно, имеются в виду, тоже еще не предпосылка превращения в лидера.
Стремясь выйти за рамки порочного круга концепции "демонической личности", некоторые исследователи обращаются к вопросу о социальных корнях сталинизма. Отсюда получила развитие концепция (в зачатке она встречается у Троцкого) о перерождении партии, верхушки советских служащих, их превращении в новый правящий класс, интересы которого якобы и отражал Сталин.

1 Гефтер М. Сталин умер вчера... // Иного не дано.- С.309.
2 Лацис О. Перелом // Знамя.- 1988.- Июнь.- С.174.
3 Ленин В.И. Полн. собр. соч. - T.45.- С.346.

8-865	113

Эта концепция представляется неубедительной. Прежде всего, чтобы ее обосновать, необходимо, было бы привести весомые аргументы, доказать, что отход от нэпа действительно отвечал интересам "советских чиновников". Если исходить из того, что "военный коммунизм" создал в этой среде коррумпированную прослойку, стремящуюся к обогащению, к личной выгоде, то придется признать, что именно нэп был оптимальной базой для удовлетворения ее амбиций. Нэп создавал лазейку для выгодного вложения средств, полученных незаконным путем; содействовал развитию социальной среды - прослойки нэпманов, зажиточных сельских хозяев, которые обладали средствами для подкупа чиновников; создавал условия, при которых эти средства приходилось пускать и ход на каждом шагу - это искусство, которым владеет бюрократия всех времен.
Не в том ли В.И. Ленин видел опасность бюрократизации партии и госаппарата, что эта тенденция вела к их сращиванию с мелкобуржуазными слоями, создавала шансы на "депролетаризацию" партии? И если Сталин, опираясь на бюрократию, осуществил своего рода переворот в 1929 г., отстранив последнего из своих соперников - Бухарина - от власти, то зачем понадобилось на XVI съезде ВКП(б) провозглашать "бюрократические элементы аппарата" - "агентурой классового врага..."1? Зачем, наконец, потребовались массовые репрессии, приведшие к физическому истреблению большей части партийных и государственных работников?
Нет, в версию о бюрократическом характере сталинизма поверить трудно. Слишком много фактов в нее просто не укладывается. Неубедительна также и версия, что Сталин, будучи Генеральным секретарем, расставил на всех командных постах в партии своих ставленников и раздавил своих противников мощью партийного аппарата. Дело в том, что любая попытка подбора кадров по принципу личной преданности в сколько-нибудь значительных масштабах, пока власть Сталина не стала абсолютной, т.е. вплоть до 1929 г., была бы расценена 
1 Сталин И. Соч. - Т.12.- С.302.

114

как проявление фракционности, дала бы козыри его оппонентам.
Объяснить феномен сталинизма можно, очевидно, только если отказаться от попыток искать упрощенные, однозначные ответы, если полностью отбросить все легенды, фантазии по поводу личных мотивов действий тех или иных участников исторической драмы, развернувшейся после смерти Ленина, строго стоять на почве фактов, учитывать конкретно-историческую ситуацию в стране в 20-е гг., трезво оценивать соотношение субъективных и объективных факторов исторического развития.
Это далеко не простая задача, особенно применительно к тоталитарным режимам. Массы людей, уверовавших в ту или иную тоталитарную идею, готовые жертвовать собой и другими во имя ее реализации, отрешаются от своей индивидуальности, растворяя ее в коллективно-обезличенном "мы" толпы. Но при этом тем более страстным становится желание этой толпы иметь лидера, не только олицетворяющего собой идею, но и выступающего носителем индивидуальности каждого "я" тоталитарного коллектива. Потребность иметь вождя, которому можно слепо повиноваться, подражать, считать идеалом, побуждает людей наделять лидера, в своем воображении, сверхчеловеческими способностями, совершенно не связанными с реальными качествами лидера.
Харизматический ореол, окружающий тоталитарного лидера во мнении толпы, складывающийся не без участия окружения лидера, извлекающего из этого ореола свои выгоды, приобретает гипнотическую силу. Черты характера, манеры, внешний облик, которые, будь они присущи обычному смертному, вызывали бы у окружающих раздражение и недоверие (вульгарность манер и речи, неопрятность, неумение слушать собеседника и т.д.), у вождей не замечались или воспринимались как показатель скрытых достоинств. За любой банальностью, изреченной лидером, окружающим виделся некий тайный смысл, поиски которого порой приводили к появлению действительно неординарных идей в разных отраслях знания, честь открытия которых приписывалась вождю.

115

Иными словами, лидер - это функциональная единица любой тоталитарной силы, для занятия которой, конечно, требуются определенные данные.
Как показывает история всех тоталитаристских движений, их основной массовой опорой выступали деклассированные элементы, люди с низшим образованием, с подозрительностью относящиеся к интеллектуалам, которые им непонятны и, чаще всего, происходят из иной социальной среды. Масса наделяла "вождя" сверхчеловеческими качествами, но при этом сам вождь, чтобы персонифицировать эту массу, должен был быть плоть от плоти ее порождением. Это облегчает толпе отождествление себя с лидером, порождает надежды, что он - "человек из народа", знающий и понимающий его нужды и проблемы.
Выдвижение "вождя", будь то Гитлер, Муссолини или Сталин, в XX в. шло по почти стандартной схеме. Исходно, это, как правило, относительно молодой человек, не получивший сколько-нибудь систематизированного образования и не располагающий крупными средствами, крайне неудачно начавший свою карьеру и сжигаемый жаждой самоутверждения, самореализации, мести миру, который отвергает его. Он примыкает к политическому движению маргинального типа, отличающемуся крайним радикализмом ("левым" или "правым"). По мере подъема этого движения стечение обстоятельств или выявляющиеся способности выдвигают этого человека на первые роли, а затем и в лидеры. Так, Гитлер и Муссолини оказались яркими митинговыми ораторами, способными притянуть к фашистскому движению определенную массу сторонников, что было немаловажно на начальной фазе развития фашизма и сразу выдвинуло их в лидеры формирующихся фашистских партий. В остальных отношениях они были более чем заурядны.
Что касается Сталина, то он умудрился зарекомендовать себя, если не считать его успехов на ниве ограблений банков, с точки зрения его биографов, абсолютной посредственностью. Как отмечает, например, американский советолог Р. Слассер, Сталин, чисто случайно оказавшийся в числе членов ЦК партии большевиков еще до Февральской революции, после нее 
116

имел блестящие возможности проявить себя. Тогда в Петрограде оказалось всего три члена ЦК (Сталин, Каменев (Розенфельд) и Муранов), вплоть до приезда Ленина направлявшие деятельность РСДРП (б). Однако в этот критический и переломный момент Сталин продемонстрировал полное непонимание открывшихся возможностей, неумение и боязнь принимать решения. В итоге, идя следом за событиями, уклоняясь от участия в спорах по вопросам о тактике, которые раздирали руководство партии, к Октябрьской революции он оказался на вторых ролях (подробнее см.: Слассер Р. Сталин в 1917 г.- М., 1989).
Аналогично вел себя Сталин и в начале - середине 1920-х гг., когда в РКП(б) разгорелась борьба за лидерство. Вначале инициативу в этой борьбе проявил Троцкий, затем - так называемая "новая оппозиция" (Троцкий, Зиновьев, Каменев). Сталин уклонялся от выбора четкой позиции, отмалчиваясь на пленумах и съездах, или выступал с путанными и туманными речами, которые можно интерпретировать, как попытку занять промежуточную позицию. Зато, когда выявлялся победитель в споре, Сталин оказывался в числе самых рьяных "разоблачителей" поверженных лидеров.
Конфликты в руководстве РКП(б), ведущие к вытеснению лидеров, их дискредитации, по сути дела, расчистили Сталину путь к высшей власти. Уже к концу 1920-х гг. из былой "ленинской гвардии" (члены руководства партии, которые при Ленине занимали высшие посты и могли претендовать на лидерство) в роли единоличного преемника "вождя" могли быть лишь двое - Сталин и Бухарин. Чтобы уяснить причины победы первого в очередной схватке за власть, необходимо обратиться к тем проблемам, с которыми столкнулось общество.
В 1927-1928 гг. возникли трудности в снабжении городов продовольствием. Бухарин, Томский и Рыков считали, что кризис будет преодолен, если пойти по пути углубления нэпа, ослабить государственный контроль над частным предпринимательством, отказаться от революционных фраз во внешней политике, получить кредиты Запада, опираясь на посредничество дружест
117

венно относящихся к СССР деятелей (свои услуги, в частности, предлагал известный полярный исследователь и общественный деятель Ф. Нансен). В марте 1929 г. в статье, опубликованной в "Правде", Бухарин предложил пересмотреть "антинэповские." положения, содержащиеся в Программе РКП(б). Напомним, что в Программе формулировались задачи "неуклонно продолжать замену торговли планомерным, организованным в общегосударственном масштабе распределением продуктов"; предпринять ряд мер, "расширяющих область безденежного расчета и подготовляющих уничтожение денег"; расширить и ввести в систему поголовную мобилизацию всего трудоспособного населения "Советской властью при участии профессиональных союзов для выполнения известных общественных работ". Бухарин исходил из того, что Программа писалась в моменты наивысшего напряжения сил, в период "военного коммунизма", со всеми его "положительными и отрицательными чертами, его героизмом и его иллюзиями, его попытками прямого перехода к социализму и подрывом производительных сил, с его массовым подъемом и непрестанным революционным горением". Он отмечал, что многое в Программе партии уже устарело, ко многому, наоборот, еще только-только подходили, что опыт нэпа, его стадии, фазы и закономерности развития, опасности и трудности, очертание грядущего преодоления нэпа через его собственное развитие требуют детализации.1
Этот призыв не был услышан и не мог быть понят. Слишком негативным было отношение к нэпу как в широких слоях населения, так и в самой партии. Эта масса усвоила идеи коммунизма в самом упрощенном их варианте, равенство понимала как уравнительность. Она прошла школу классовой ненависти в годы гражданской войны, искренне верила в возможность быстрого (пускай кровавого, насильственного) осуществления мировой революции и решения созидательных задач, привыкла за годы войны к тому, что цена человеческой жизни не столь велика, относилась нетерпимо к компромиссам, отступлениям.

1 Бухарин Н.И. Избр. произ. - М., 1988,- С.446, 448.

118

Как справедливо отмечает И.М. Клямкин, нэп не мог получить одобрения широких слоев населения, поскольку он углубил различия в имущественном положении людей. А это не могло нравиться рабочим города, где открывались рестораны, недоступные для рядового жителя. Это не нравилось и деревенской бедноте, которая землю получила, но к экономическим методам хозяйствования приспособиться не могла, вследствие чего попадала в зависимость от более энергичных и удачливых соседей. Нэп понимали - и принимали - как временное, вынужденное явление, как отступление.1 Эти же настроения преобладали и в аппарате партии. Конечно, он был неоднородным, в него входили и партийцы с дореволюционным стажем, большим опытом работы в разных условиях, и люди с высшим образованием, были и коррумпированные элементы. Что, однако, характеризовало большинство партийных работников? Об этом частично можно судить по материалам съездов ВКП(б) 20-х гг., докладам их мандатных комиссий.
В многотомной "Истории КПСС" приводятся данные о социальном составе делегатов съездов. Например, на XIV съезде партии (1925 г.) 62,2% делегатов с решающим голосом были рабочие. Аналогичные данные даются и по остальным съездам. Однако в докладах мандатных комиссий съездов проводится разграничение на делегатов из числа рабочих, занятых непосредственно на производстве, и выходцев из среды рабочего класса, выдвинутых на руководящую работу. Первых на XIV-XVII партсъездах было от 5 до 10%; вторых - 2/3 делегатов. Как правило, это были рабочие - участники гражданской войны, в большинстве своем с низшим образованием, выдвинутые на партийную работу. Ясно, что их взгляды на нэп были, по преимуществу, негативными. Аппарат тоталитарной власти прекрасно понимал, что углубление нэпа подорвет ее основы, высвободит силы свободной рыночной экономики, которые агонизировали под прессом партийного контроля над обществом, ослаблявшимся лишь борьбой за положение "вождя" в руководстве РКП(б).

1 Клямкин И. Почему трудно говорить правду? // Новый мир.- 1989.- № 2.- С.227.

119

Против Бухарина и его сторонников выступил не столько Сталин - его роль, как и всегда, была минимальной, - сколько аппарат руководства РКП(б), такие деятели, как Каганович, Калинин, Киров, Куйбышев, Куусинен, Молотов, Орджоникидзе, Рудзутак и другие. Сталин как продолжатель дела Ленина был создан ими, выдвинут ими на эту роль. Его культ строился тщательно и добросовестно, в его создании свою роль сыграли и зарубежные коммунисты, получавшие за это щедрые дотации от руководства РКП(б) через механизмы Коминтерна.
Например, С.М. Киров, выступая на V областной и II городской Ленинградской партконференции в январе 1934 г., говорил: "Трудно представить себе фигуру гиганта, каким является Сталин. За последние годы, с того времени, когда мы работаем без Ленина, мы не знаем ни одного поворота в нашей работе, ни одного сколько-нибудь крупного начинания, лозунга, направления в нашей политике, автором которой был бы не товарищ Сталин, а кто-нибудь другой. Вся основная работа - это должна знать партия - проходит по указаниям, по инициативе и под руководством товарища Сталина. Самые большие вопросы международной политики решаются по его указанию, и не только эти большие вопросы, но и, казалось бы, третьестепенные и даже десятистепенные вопросы интересуют его, если они касаются рабочих, крестьян и всех трудящихся нашей страны". А вот, что, скажем, писал о Сталине А. Барбюс: "...Сталин - это Ленин сегодня. Если Сталин верит в массы, то и массы верят в него. В новой России - подлинный культ Сталина, но этот культ основан на доверии и берет свои истоки в низах. Человек, чей профиль изображен на красных плакатах - рядом с Карлом Марксом и Лениным,- это человек, который заботится обо всем и обо всех, который создал то, что есть, и создает то, что будет. Он спас. Он спасет"1.
Тоталитаризм в СССР, однако, не сразу утвердился "полностью и окончательно". В начале 30-х гг. появились симптомы растущего недовольства части партийного аппарата Сталиным. В 1930 г. против Сталина

1 Сталин. К 60-летию со дня рождения. - М., 1940.- С.9, 7.

120

выступили кандидат в члены Политбюро, Председатель Совнаркома РСФСР С.И. Сырцов (в годы гражданской войны известен как палач Дона) и член ЦК ВКП(б) В.В. Ломинадзе. В 1932 г. восстановления "ленинского стиля" руководства требовали партийные и государственные работники Москвы (так называемая группа Рютина). В ее платформе прямо проводилась аналогия Сталина с Гитлером. В 1933 г, на платформу группы Рютина встали члены ЦК А.П. Смирнов, Н.Б. Эйсмонт, М.Г. Толмачев, исключенные впоследствии из партии. По некоторым данным на ХVII партсъезде в 1934 г. группа партийных работников (в нее входил, в частности, секретарь обкома партии Центрально-Черноземной области И.М. Варейкис) обратилась к Кирову с просьбой дать согласие баллотироваться на пост Генерального секретаря ЦК, занимаемый Сталиным. Несмотря на отказ Кирова, около 300 делегатов съезда при выборах состава ЦК голосовали против Сталина. Однако итоги голосования были фальсифицированы Л.М. Кагановичем и В.П. Затонским.1
Нужно сказать, что оснований для недовольства было достаточно, хотя адрес его выражения едва ли был правильным. Индустриализация СССР и коллективизация сельского хозяйства обернулись огромными потерями для страны. Пятилетний план оказался фактически провален: в 1930-1931 гг. темпы роста производства в промышленности при плане в 47% составили 20,5%, в 1933 г.- при плане в 16,5% упали до 5,5%. Абсолютно катастрофическими были итоги развития сельского хозяйства. Огромный урон его развитию нанесла политика ликвидации кулачества "как класса" (фактически затронувшая значительную часть середняков) и ускоренная коллективизация, которые сопровождались массовой высылкой семей "кулаков" и "подкулачников" в Сибирь, на Урал, на Север. Ориентировочно выслано было около 10 млн. человек. В то же время наспех созданные, не оснащенные техникой колхозы не дали ожидавшегося прироста производства сельскохозяйственной продукции. Так, в 1932 г. по 
1 См.: Переписка на исторические темы.- М., 1989.- С.488-489.

121

сравнению с 1928 г. валовой сбор зерновых сократился с 73,3 млн. т до 69,9 млн. т (при 105,8 млн. т по плану); производство мяса упало с 4,9 млн. т до 2,8 млн. т, поголовье крупного рогатого скота сократилось с 60,1 млн. до 38,3 млн., свиней и овец - более чем вдвое.1 Такой спад сельскохозяйственного производства в условиях, когда импорт станков и оборудования оплачивался экспортом продукции сельского хозяйства, привел к тому, что в стране начался голод, в результате которого в 1932-1933 гг. по оценке историков Запада погибло приблизительно 6-7 млн. человек. По мнению отечественного ученого В.П. Данилова, эта цифра завышена. Более объективной он считает 3-4 млн. жертв.2
С точки зрения менталитета партийной верхушки, сделавшей Сталина своим кумиром, во всем виноваты были "вредители", "агенты иностранных разведок". Еще в 1928 г. Сталин утверждал, что по мере продвижения к социализму "классовая борьба" будет усиливаться.
Террор, развязанный большевиками в годы гражданской войны, в первые годы нэпа несколько был свернут. Однако к концу 20-х гг. он вновь усилился. Первоначально репрессии проводились с известной осторожностью. После Шахтинского дела 1928 г. процессы организовывались против служащих, интеллигенции, получивших образование до революции, многие из которых до Октября состояли в буржуазных и иных партиях (меньшевиков, эсеров и т.д.), не сразу приняли идеи большевиков. Отношение к ним как к "буржуазным специалистам" со времен гражданской войны было настороженное, их воспринимали как потенциальных классовых противников. Репрессии обрушились также на те слои населения города и деревни, которые сумели обогатиться или хотя бы улучшить свое материальное положение в годы нэпа, а также на членов партии, которые ассоциировались с оппозицией.

1 См.: Лацис О. Проблема темпов в социалистическом строительстве (к 60-летию XV съезда партии): размышления экономиста // Коммунист,- 1987.- № 18.- С.85.
2 Аргументы и факты,-1989.-№ 5. - С.6; Переписка на исторические темы. - М., 1989.- С.395.

122

Постепенно в жернова террора попадали миллионы жертв. Уничтожение привилегированных до революции социальных групп приняло физический характер. Наряду с ликвидацией собственности, воспроизводящей эти классы и слои общества в качестве привилегированных, началось истребление или как минимум ущемление в правах людей, родившихся в семьях бывших помещиков, буржуазии, интеллигенции. Источником всех трудностей в обществе объявлялись не собственные просчеты, а действия, скрывающихся "классовых врагов" и "отживающих классов" внутри страны, опирающихся на поддержку извне. Именно этим на XVI съезде ВКП(б) в 1930 г. Сталин объяснял возникшие в стране проблемы. На съезде была поставлена задача развернуть "наступление на капиталистические элементы по всему фронту и изолировать оппортунистические элементы в наших собственных рядах, мешающие наступлению, мечущиеся в панике из стороны в сторону и вносящие в партию неуверенность в победе". "Репрессии в области социалистического строительства" были провозглашены "необходимым элементом наступления", а "решительная борьба с вредителями" - первостепенной задачей кадровой политики партии.1
Нарастающая скрытая критика в адрес Сталина показывает, что ссылки на "вредителей" для определенной части руководства РКП(б) не были убедительными. "Однако инициатива в свертывании нэпа, проведении коллективизации принадлежала отнюдь не только Сталину, но и верхушке аппарата партии и работникам местных партийных организаций, не имеющих профессиональных знаний, но овладевших риторикой "передовой идеологии". Далеко не случайно, что в 1930-1932 гг. Сталин, верный своей логике - в сложных ситуациях оставаться в тени, усиленно отбивается от попыток его окружения связать его имя с "успехами" политики в духе нового военного коммунизма. Так, ответственность за катастрофические последствия ускоренной коллективизации, хотя они в то время и не были признаны, открыто, Сталин в статье "Головокружение от успехов" (1930 г.) 
1 Сталин И. Соч.- Т.12.- С.305, 309, 327.

123

возложил на исполнителей на местах, т.е. на тот партийный аппарат, кумиром которого он был. Вина за трудности "сверхиндустриализации" была возложена на "вредителей". Сам Сталин, стараясь уйти от ответственности, весьма сдержанно оценивал свои "заслуги" (в частности, в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом в 1932 г.), чем заслужил массу комплиментов за "скромность, подобающую настоящему вождю". В той беседе он подчеркивал коллегиальность принятия решений в ЦК, возможность появления "неправильных мнений", "однобоких решений", которые приходится коллективно исправлять.1 Подводя итоги первой пятилетки в 1933 г., Сталин отмечает, что многие созданные колхозы оказались нерентабельными, а построенные за эти годы предприятия еще надо "осваивать" (между введением их в строй и началом реального выпуска продукции возник существенный разрыв), и, в то же время, предостерегает, что лишь "враги народа и контрреволюционеры"2 могут ставить под сомнение целесообразность мер, осуществленных за годы пятилетки.
Антисталинские "оппозиции" начала 1930-х гг. фактически бросали вызов не Сталину, а огромной армии функционеров РКП(б), которые, возвеличивая Сталина, готовили "чистку" аппарата власти от всех, способных трезво видеть последствия строительства "социализма в одной стране". Например, Киров, выступая на собрании партийного актива Ленинграда в январе 1933 г., заявил: "...остатки враждебных классовых сил имеются в большом количестве.
Они рассосались по нашей огромной стране, по всем каналам нашей сложной советской системы, проникли в наши советские, хозяйственные и даже партийные организации. Все это вместе взятое в обстановке острой классовой борьбы не может не находить отражения в отдельных звеньях нашей партии"3. В число классовых противников или их пособников были включены как уголовные элементы, так и лодыри, тунеядцы, к ним 
1 Сталин И. Соч.-Т.13.-С.107-108.
2 Там же. - С. 194.
3 Киров С.М. Избр. статьи и речи. - М., 1944.- С.229.

124

же были приравнены целые звенья партии, которые "перестали представлять отряды боевых революционеровбольшевиков". Уже в 1932-1933 гг. было арестовано от 1,5 млн. до 2 млн. человек. Убийство Кирова в 1934 г. было использовано для расширения масштабов репрессий, в 1935 г. из крупных городов началось выселение "классово чуждых элементов". Не менее 2 млн. членов семей бывших дворян, купцов, капиталистов, чиновников были перемещены в отдаленные районы.1
"Теоретическая база" для использования механизма репрессий против партии и Коминтерна была подведена декабрьским (1935 г.) Пленумом ЦК ВКП(6), на ктором рассматривались итоги проверки и обмена партийных документов у членов и кандидатов и члены партии, начатой на основании постановления ЦК ВКП(б) от 13 мая 1935 г, В резолюции Пленума отмечалось, что "классовый враг" использует все более изощренные методы борьбы. Утверждалось, что имеет место "засоренность" партийных рядов, что в ВКП(б) удавалось проникать явным врагам партии, в том числе даже шпионам иностранных разведок, которые пролезали под видом политэмигрантов и членов братских компартий.2
В 30-х гг. в атмосфере поиска, выявления и разоблачения "врагов народа" этот вывод не мог быть расценен иначе, чем как призыв к поиску "врагов" в аппарате партии и Коминтерна. Однако практическое осуществление массовых репрессий потребовало дополнительной подготовки. В 1935-1937 гг. ушли из жизни В.В. Куйбышев, М. Горький, С.Г. Орджоникидзе, которые пользовались авторитетом в партии и, очевидно, не принадлежали к числу безусловных сторонников репрессий. В качестве предлога для усиления "бдительности" была использована антифашистская война в Испании, в которой СССР принял активное участие. Усиленно нагнеталась атмосфера военной опасности. В этих условиях с известной осторожностью были развернуты 
1 См.: Аргументы и факты. - 1989.- № 5.- С.6.
2 ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК.- М., 1940.- Т. 11.- C. 536.

125

судебные процессы над людьми, ранее связанными с Троцким и Зиновьевым, имена которых в стране не были популярными. Обвинив троцкистско-зиновьевскую оппозицию в агентурной деятельности против советского государства, организаторы процессов стали изображать сторонников любой оппозиции шпионами и наемниками империализма. Волна террора захлестнула и партию, и государственные органы, и самые широкие слои населения. В годы террора 1937-1938 гг. пострадали от 5 до 7 млн. человек, из них около 1 млн. были расстреляны, остальные отправлены в лагеря, где большинство погибли. Около 1 млн. арестованных составляли члены ВКП(б)1, а также зарубежных компартий. Жертвами репрессий стали все члены Президиума I конгресса Коминтерна, руководящие кадры компартий Австрии, Венгрии, Германии, Латвии, Польши, Румынии, Финляндии, Эстонии, Югославии, ряда других стран. Наиболее тяжелые испытания выпали на долю немецких коммунистов, которые не только подверглись репрессиям, но и некоторые из них были выданы Германии после заключения советско-германского договора в 1939 г.2 Из 1961 делегата XVII съезда ВКП(б) были арестованы и большей частью расстреляны 1108. Из 139 членов и кандидатов в члены ЦК, избранных этим съездом, 98 погибли при различных обстоятельствах.3
Так же, как и в период насильственной коллективизации, Сталин возложил в конце концов ответственность за репрессии на рядовых исполнителей. В постановлении январского (1938 г.) Пленума ЦК ВКП(б) были осуждены "огульные репрессии", проводящиеся "отдельными карьеристами-коммунистами", стремящимися "отличиться и выдвинуться на исключениях", перестраховаться на репрессиях. Однако вместо, казалось бы, логичного вывода о необходимости прекращения террора Пленум вновь призвал к разоблачению "искусно замаскированного врага, старающегося криками 
1 См.: Аргументы и факты,- 1989.- № 5. - С.6.
2 См.: Фирсов Ф. Расскажут архивы Коминтерна // Проблемы мира и социализма.- 1989.- № 1.- С.57.
3 См.: Историки спорят. 13 бесед.- М., 1988.- С.289.

126

о бдительности замаскировать свою враждебность и сохраниться в рядах партии, стремящегося путем проведения мер репрессий перебить наши большевистские кадры, посеять неуверенность и излишнюю подозрительность в наших рядах".
Этот призыв был использован для проведения последней массовой чистки - в самих карательных органах, влияние которых в период репрессий настолько возросло, что они стали превращаться в новый центр власти, угрожавший диктатуре партийных функционеров. С разгромом НКВД тоталитарная система стала абсолютной. Экономика полностью оказалась под контролем государства, само оно всецело управлялось и направлялось партийной номенклатурой, властвовавшей от имени и именем Сталина.
Поистине тотальный характер приобрела система идеологического контроля жизни общества. Во избежание недоразумений, марксизм был лишен всякого научного содержания, под видом "научной теории" несколько поколений людей сознательно и целеустремленно воспитывались в духе классовой нетерпимости, подозрительности по отношению к любой оригинальной мысли.
§3. Тоталитарные общества: сравнительный анализ
События в СССР, Германии и Италии развивались несколько по-разному, однако эти различия лишь оттеняют глубинное единство произошедших в этих странах перемен.
Так, в Италии партия Муссолини исходно сложилась как тоталитарная, однако поскольку период времени между ее возникновением и приходом к власти был очень коротким (3 года) она не успела обрести широкой поддержки избирателей, переходный период к созданию тоталитарного общества оказался длительным (около 10 лет). По сути дела, кабинет Муссолини сознательно усиливал тоталитарные тенденции в обществе, а по мере их роста укрепляла позиции и фашистская партия.

127

В Германии ситуация была противоположной. Тоталитарная партия свыше десятилетия была в оппозиции, обрела массовую поддержку до своего прихода к власти и смогла за очень короткий срок - один-два года - сделать Германию тоталитарным государством.
В России РСДРП(б) возникла и развивалась как носитель тоталитарной тенденции, но исходно, даже став правящей, не была тоталитарной. Находясь у власти, партия постепенно - этот переход занял почти полтора десятилетия - эволюционировала вместе с обществом в направлении к тоталитаризму.
Разными были идейные основы тоталитарных движений, неодинаковой их социальная база. В свое время это дало повод теоретикам Коминтерна доказывать, что социальные корни и природа фашизма и сталинского социализма различны. Бесспорно, Германия, Италия и СССР шли к тоталитаризму о разных начальных позиций, разными путями. Однако результат этого движения оказался повсюду одинаковым.
Бесспорно, и в Италии, и в Германии крупные собственники, которые в СССР были уничтожены (не только как класс, но и физически), опасаясь роста влияния коммунистов, повторения советской модели развития, разочарованные в способности традиционных партий, ориентированных на буржуазно-демократические ценности, обеспечить выход из кризиса, оказали поддержку фашизму. Это, однако, не означает, что фашистские режимы послушно выполнили полученный "социальный заказ" и оказались простым орудием крупных собственников.
Социальной опорой фашистских движений были люди, принадлежавшие к разным слоям (рабочие, крестьянство, люмпен-пролетарии, городские и сельские мелкие буржуа), которых объединяло стремление в условиях кризиса обеспечить себе гарантированное существование, повысить уровень жизни, в первую очередь за счет перераспределения общественного богатства, экспроприации прибыли крупных собственников, а затем - грабежа других народов. Не удовлетворив хотя бы частично эти стремления, фашизм не смог бы устранить коммунистов и социалистов с политической арены, поставить массы под свой контроль.

128

Теоретики Коминтерна видели и учитывали, что существует противоречие между социальной базой фашизма и интересами тех сил, которые позволили ему прийти к власти, т.е. крупного капитала. Отсюда ожидания, что фашистские режимы окажутся непрочными, падут жертвой классовых антагонизмов.
Действительно, к социальной "гармонии" фашизм в рамках того общества, которое он получил в наследство от буржуазной демократии, не смог бы прийти. Он, однако, вышел за эти рамки, равно как и за рамки капитализма, доказав в то же время, что альтернативой последнему может быть отнюдь не только пролетарская диктатура.
Первые меры фашизма в Германии - ликвидация безработицы за счет субсидирования государством общественных работ и программ создания новых рабочих мест, введение налоговых льгот мелким собственникам - потребовали средств, которые государство получило за счет "ариизации" экономики, т.е. экспроприации собственности евреев,1 включая банки и предприятия, национализированные государством и частично переданные германским банкирам и промышленникам.
Фактически режим подкупил значительную часть населения и выиграл время для проведения более глубоких перемен в обществе. В 1934 г. в Германии были ликвидированы штурмовые отряды, их руководство во главе с Э. Ремом уничтожено. Тем самым люмпенские слои, составлявшие костяк этих отрядов, с трудом подчинявшиеся дисциплине, представлявшие собой своего рода вольницу, способную к неожиданным акциям, были приведены к беспрекословному повиновению. Еще более мощный, хотя и менее заметный удар был нанесен по верхушке буржуазии. Согласно закону об органическом построении германской экономики от 27 февраля 1934 г. было создано шесть имперских хозяйственных групп (промышленности, энергетики, торговли, ремесла, банков, страхового дела). Страна была разделена на 18 хозяйственных округов, все предприятия включены в соот
1 Евреи составляли примерно 1/15 численности буржуазии в Германии, неарийцы в целом - 1/4. См.: Drucker P.P. Op. clt. - P. 207.

9-865	129

ветствующие отраслевые и территориальные объединения, которые распределяли заказы, кредиты, поставки сырья, определяли уровень цен и зарплаты, номенклатуру и параметры выпускаемой продукции. Над всей этой структурой стояло министерство экономики.
Результатом реформы стало создание системы тотального бесправия. Рабочие лишились права на забастовки, на свободный выбор места работы и жительства, выезда за границу; продолжительность рабочего дня устанавливалась чиновниками. Большинство предпринимателей заняли руководящие посты в механизме управления экономикой, но и они утратили былые привилегии. Количество нанимаемых работников, уровень зарплаты, цены на продукцию (порой ниже издержек производства), возможность экспортировать ее, получать сырье - все определялось чиновниками, которые были вправе принять решение о закрытии предприятия либо его перепрофилировании. Рынок капиталов, товаров, рабочей силы фактически перестал существовать, примерно 80% производимой продукции являлось государственным заказом. Высокие прибыли собственников существовали только на бумаге, налоги и разного рода поборы обеспечивали их перекачку в казну тоталитарного государства. Для предпринимателей, выпускавших военную продукцию или участвовавших в программе "ариизации", были установлены привилегии: в их распоряжении оставалось до 15% дохода на вложенный капитал и 25% прибыли. Для остальных предельный уровень дивидендов на вложенный капитал был установлен на уровне 6-8%. Излишки сверх этого уровня должны были вкладываться в бумаги государственных займов или жертвоваться на фашистскую партию. Кроме того, за счет прибыли в штате предприятий было необходимо содержать представителей партии, профсоюзов, государственных контролеров качества и т.д.- не менее 15% рабочей силы.1
По оценке П. Дракера, в итоге подобной политики после прихода Гитлера к власти реальная зарплата рабочих не сократилась (но и не возросла, хотя продол
1 Ibid. - P.148, 151.

130

жительность рабочего дня и интенсивность труда увеличились). В то же время доля национального дохода, тратящаяся на личное потребление граждан, упала на 20%,1 в основном за счет ограничения доходов лиц со средним и высоким уровнем жизни. Высвободившиеся средства были направлены государством, прежде всего на осуществление программ милитаризации.
Созданная в Германии социально-экономическая система уже, собственно говоря, не была капитализмом, поскольку государство вступило на путь централизованного распределения рабочей силы, узурпировало право распоряжаться капиталом, средствами производства, сделав их собственников лишь номинальными владельцами. Источником власти и влияния стало не обладание собственностью, а положение в иерархическом механизме власти, принадлежность к партийно-государственной бюрократии, высшие позиции в которой отнюдь не были гарантированы представителям ведущих финансово-монополистических групп дофашистской Германии. В любом случае высшие посты, а значит, и право принимать решения, принадлежали бонзам НСДАП, ближайшему окружению Гитлера. Не монополии подчинили себе государство, а государство - монополии.
На первый взгляд, подобный режим, если он ущемлял интересы всех основных социальных слоев и классов общества, вообще не мог существовать или же держался с помощью террора и репрессий. Последние, несомненно, играли свою роль, поскольку благодаря террору, исключавшему возможность открыто выразить несогласие, не подвергая свою жизнь опасности, формировался определенный поведенческий стереотип, дававший людям возможность выжить. Но не только террором держались тоталитарные режимы, были и иные, более важные факторы их живучести.
В условиях демократии (демократического капитализма) складывается сложная, но достаточно эффективная система обеспечения интересов большинства населения. Те, кто обладает собственностью, имеют экономическую власть, которая, однако, небеспредельна и не 
1 Ibid.- P. 174.

9*	131

распространяется автоматически на политическую сферу. Те, кто не обладает собственностью (или обладает ею в незначительных масштабах), в условиях демократии могут влиять на решение общественных проблем, объединяясь в политические партии и движения, поддерживая на выборах тех кандидатов, которые обязуются действовать в интересах большинства. Демократическая система в известной мере разделяет экономическую власть (ее источник - обладание собственностью) и политическую (источник ее легитимности - поддержка большинством на выборах).
Конечно, и данная система имеет массу слабостей. Тем не менее, ее пороки как бы компенсируют друг друга, обеспечивая стабильность. Демократия уязвима перед возникновением массовых популистско-охлократических движений, способных привести к власти лидеров и партии тоталитарного толка. Те, кто обладает капиталом, могут влиять на настроения избирателей через принадлежащие элите средства массовой информации, коррумпировать политических деятелей. Последние имеют возможность переступать через свои предвыборные обязательства, государство может нарушать гарантированные конституциями права граждан.
В реальной жизни элиты, обладающие экономической властью, взаимно уравновешиваются по своему влиянию с носителями тоталитарно-популистских стремлений. И первые, и вторые, как правило, с настороженностью относятся к государственной бюрократии, возможности злоупотребления властью, со стороны которой дополнительно ограничиваются системой разделения властей, законом и традицией. Таким образом, устанавливаются пределы компетенции центральной государственной власти как с точки зрения вмешательства в прерогативы местных ее органов, так и в повседневную жизнь граждан.
"Правила игры" в условиях демократии предполагают, что каждый человек обладает определенными, неотчуждаемыми правами и возможностями (правда, не всегда равными), принадлежащими ему по праву рождения, которыми он может по своему усмотрению пользоваться или не пользоваться. Государство же лишь 
132

регламентирует нормы использования прав, создает, по возможности, дополнительные гарантии их реальности.
Тоталитарный режим строит отношения человека и государства на иной основе. Он требует беспрекословного повиновения, принятия утвержденных им норм поведения и идейных воззрений, вторгается и в сферу личной жизни; права даруются государством и им же могут быть отчуждены. Взамен предлагается стабильно обеспеченное (хотя бы на минимальном уровне) существование и определенная система положительных стимулов, важнейшим из которых выступает возможность продвижения по ступеням тоталитарной иерархии, что связано с обретением дополнительных прав и доступа к материальным благам. При этом свобода выбора для индивида, в том числе и свобода, отказаться от использования предложенных ему льгот, практически отсутствует, ибо рассматривается как вызов режиму.
Тоталитаризм шел на смену демократии в тех случаях, когда люди разочаровывались в демократических "правилах игры", в условиях разрухи, кризиса предпочитая личной свободе опеку власти. При этом менялись и понятия справедливости: все более оправданным начинало казаться уравнительное распределение. Добровольно становясь рядовым организованного по армейскому принципу общества, гражданин ожидал, что при безупречном выполнении обязанностей, вытекающих из принятых идеологических догматов, он будет автоматически поощряться, продвигаться по служебной лестнице.
В утвердившемся тоталитарном обществе, строго говоря, нет стабильного господствующего класса, нет социального разделения. Есть лишь профессиональные группы, разделение функций. Чиновники и функционеры тоталитарной партии, конечно, имеют больше власти и привилегий, чем те, кто находится на нижних этажах пирамиды. Тем не менее, их право распоряжаться собственностью не является ни пожизненным, ни наследственным.
В тоталитарной системе не может быть разделения властей; если же оно сохраняется, то лишь как рудимент, поскольку на всех уровнях и во всех своих ипостасях власть едина: это одна и та же партия, возглавляемая одним вождем. Все искусство политики сво
133

дится к технологии осуществления власти и проведения бюрократический интриги. На всех этажах пирамиды и между ними (чем ближе к вершине, тем острее) идет борьба за власть, которая используется вождем (вождями) как средство обеспечения жизнеспособности тоталитарного механизма. Периодически перетряхивая кадры, обеспечивая продвижение "добропорядочных" граждан наверх, они ограничивают возможности коррупции, обогащения бюрократии, создавая в то же время дополнительные стимулы "лояльного" поведения для тех, кто находится на нижних этажах власти.
Завершенный тоталитаризм создает "бесклассовое общество": это общество-государство, иерархическая пирамида, основу которой составляют рядовые граждане, чья жизнь регламентируется устанавливаемыми свыше нормами. Гражданское общество не только подавляется государством, но и поглощается им. Эксплуатация сохраняется лишь в том смысле, что созданный работником прибавочный продукт присваивается государством (непосредственно или в форме изъятия излишков прибыли у предпринимателей) и направляется на реализацию проектов, осуществляемых, естественно, в высших интересах нации (общества): перевооружение, создание индустриальных гигантов, строительство дорог, мелиорацию и т.д., что не всегда экономически эффективно и необходимо, но, как правило, не вызывает возражений у законопослушных граждан. Связь с экономическими интересами здесь одна: чем больше гигантских проектов, тем больше требуется чиновников, контролирующих их выполнение, тем больше раздувается привилегированная прослойка населения.
С точки зрения социально-экономических особенностей, положения и роли индивида в обществе, существенной разницы между СССР, Германией и Италией не наблюдалось. Другой вопрос, что в СССР строительство тоталитарного общества фактически завершилось, в то время как в Германии и Италии этот процесс прервало их поражение в войне. Здесь не была до конца стерта (хотя и стала символической) грань между собственником и управляющим, не вся собственность успела стать государственной. В СССР с самого начала про
134

водился курс на достижение социальной однородности общества, переход всей собственности в руки тоталитарного общества-государства. С ликвидацией самого многочисленного класса собственников - крестьянства - однородность общества стала почти полной.
Одинаковым во всех трех странах было и обращение с инакомыслящими. Особенность тоталитарной системы состоит в том, что люди, которые в силу своего происхождения, образования, взглядов отвергали тоталитарную идеологию и нормы поведения или же по каким-то признакам воспринимались как "враги", ставились как бы вне закона и вне тоталитарного общества. Они могли подвергнуться физическому уничтожению, оказаться в положении рабов, обреченных заниматься принудительным трудом. Иначе говоря, тоталитарное общество включало в себя не все население стран, где оно утвердилось.
Кто конкретно, кроме инакомыслящих, обрекался на положение парий, определялось идеологией. Если между тоталитарными обществами XX в. и существовали различия, то они вытекали из особенностей идеологий, с помощью которых оправдывалась их легитимность. Тоталитарные идеологии должны обосновывать единство управляемых и управляющих, однако из этого не вытекает их тождества. Так, идеологическая формула гитлеризма (одна избранная нация - одна партия - один фюрер) и сталинизма (один передовой класс - одна партия - один вождь) имеют внешнее сходство; в то же время из этих формул следуют разные выводы и приемы их обоснования неодинаковы.
Главное, по-разному понимался "образ врага" - неотъемлемая принадлежность любой тоталитарной идеологии, что имело уже значительное влияние на конкретную политику.
Для фашизма "врагом" внутри Германии были, по определению, национальные (неарийские) меньшинства, а также те немцы, которые "плохо служили" национальной идее в нацистской упаковке. Вовне - опятьтаки по определению - все нации, которые отвергали претензии тоталитарного режима Гитлера на то, чтобы от имени "высшей", арийской, расы руководить миром. Главный враг, таким образом, оказывался не внутри, а 
135

вне страны, идеология обосновывала и требовала проведения активной экспансионистской, захватнической политики, что вполне закономерно: нацизм и возник как движение реванша за поражение Германии в первой мировой войне.
Идеология советского тоталитаризма была более сложной и изощренной, допускала определенную гибкость в истолковании своих постулатов. В принципе идеология сталинизма предполагала, что потенциальными врагами могут быть все, кто не принадлежит к "передовому классу" (хотя и отдельные его представители расценивались как поддавшиеся на уловки классовых врагов). Поскольку в России пролетариат не составлял большинства населения, объективно основной "враг" оказывался внутри страны. Правда, позднее было допущено, что могут быть и "враждебные народы" (к ним были причислены немцы Поволжья, крымские татары, чеченцы и другие).
В развитии идеологии советского тоталитаризма был период, когда она могла стать инструментом оправдания безудержной внешней экспансии. Формула о том, что Советский Союз есть "отечество мирового пролетариата", подразумевала претензию на то, что правящая в СССР партия выражает интересы трудящихся не только своей страны, но и других государств. В свое время, в 20-е гг., высказывалось немало идей о возможности возникновения Всемирной Советской республики. Однако и опыт советско-польской войны 1920 г. и неудача революций в странах Европы и Азии в 20-е гг. наглядно показали, что попытки "освобождения" пролетариев других стран слишком опасны для самого советского режима.
В итоге, хотя и сталинский и гитлеровский режимы сходились в методах - обещать людям многое, требовать от них сверхусилий и жертвенности ради высших целей,- они разошлись в содержании. Германский тоталитаризм сделал ставку исключительно на подготовку к войне, на обеспечение благополучия немцам за счет покорения других народов. Сталинский тоталитаризм сделал ставку на построение общества "светлого будущего" на национальной почве, за счет преобразований внутри страны.

136

§ 4. Факторы заката тоталитаризма
XX век породил не только тоталитаризм, но и миф о прочности, жизнеспособности и эффективности тоталитарных режимов, который не развеялся даже после крушения тоталитаризма в Восточной Европе и СССР в конце 80-х - начале 90-х гг.
Миф о прочности тоталитарных режимов возник, как это ни парадоксально, в итоге поражения фашизма во второй мировой войне. То, что Германия смогла за короткий срок создать сильнейшую в Европе армию, захватить почти весь этот континент; то, что она вместе с союзниками несколько лет противостояла антифашистской коалиции, обладавшей намного большими ресурсами, и была сломлена лишь после полнейшего военного поражения,- все это создало преувеличенные представления о возможностях тоталитарных режимов. Этому же мифу способствовала ускоренная индустриализация СССР, проявленная им способность обеспечить военный паритет со странами НАТО, обладавшими намного большим экономическим потенциалом.
Бесспорно, тоталитарные общества имеют, с точки зрения, если так можно сказать, своей исторической эффективности определенные сильные стороны. Эти общества в мирных условиях живут по законам военного времени, что позволяет им в короткие сроки концентрировать ресурсы на осуществлении крупномасштабных проектов, выигрывая то время, которое при демократии требуется на убеждение общественного мнения, проведение соответствующих решений через механизмы власти. Далее, тоталитарное общество на протяжении того времени, когда оно развивается по восходящей линии, демонстрирует практически недостижимое в условиях демократии единство управляемых и управляющих (правда, нельзя забывать, что часть населения стран, где установились тоталитарные режимы, оказывается вне созданного ими общества).
Через непродолжительное время, однако, факторы силы тоталитаризма становятся источниками его слабости и заката. Гитлеровская Германия еще не успела 
137

продемонстрировать их в полном объеме к моменту своего поражения.
Исторические прототипы тоталитарных режимов - восточные деспотии - сохраняли свою незыблемость веками л чаще терпели крах не из-за внутренних слабостей, а вследствие внешних нашествий со стороны государств, обогнавших их в военном, техническом и экономическом отношениях. Иначе говоря, слабость деспотий уже тогда, на заре истории, состояла в том, что они консервировали определенное состояние общества, обрекая его на постепенное отставание от более динамичных соседей. В прошлом такое отставание сказывалось лишь на протяжении очень долгого времени. В динамичном, технологизированном XX в. плоды тоталитаризма давали о себе знать в очень короткие сроки.
Восточные деспотии решали относительно простые хозяйственные задачи, руководствуясь традиционными, устоявшимися рецептами и приемами, которые веками оставались неизменными. В XX в. политизация и идеологизация экономики, централизация управления ею в руках государства оказались не более, а менее эффективными, чем рыночная экономика, построенная на многообразии форм собственности и регулируемая демократическим государством.
Прежде всего, централизованное распределение ресурсов и определение экономических приоритетов, когда решения принимаются единовластным лидером или верхушкой элиты под влиянием идейно-политических соображений, субъективных расчетов, создают опасность принятия ошибочных решений, которые дорого обходятся обществу. Так, некоторые немецкие историки полагают, что одним из факторов поражения Германии во второй мировой войне было принятое Гитлером под влиянием разгрома Франции и в ожидании легкой и быстрой победы над СССР решение о свертывании военного производства в тех отраслях, которые обслуживали сухопутную армию. Германия располагала большими ресурсами: так с 1942 по 1944 г. выпуск танков, орудий, самолетов был увеличен втрое, несмотря на людские потери и бомбардировки ее территории авиацией 
138

союзников.1 Тем не менее это уже не смогло компенсировать ей ранее утраченного времени.
Еще больше примеров волевых решений, нанесших ущерб обществу, можно найти в послевоенной истории СССР и стран Восточной Европы. Достаточно вспомнить волюнтаристские решения по сельскому хозяйству СССР, принятые по инициативе М.С. Хрущева, или же антиалкогольную кампанию середины 80-х гг., нарушившую стабильность денежного обращения в стране и спровоцировавшую резкий рост дефицита продуктов первой необходимости. Далее, если даже исключить фактор ошибок, практикуемая тоталитарным государством система централизованного планирования производства и нормированного распределения ресурсов и продукции, как показал опыт, оказывается менее эффективной, чем формирующийся в условиях рыночной экономики баланс между спросом и предложением, ценами и покупательной способностью населения.
Низкая эффективность централизации экономики обусловлена в первую очередь бюрократизацией аппарата управления, который, как правило, слишком медленно реагирует на изменение потребностей производства, спроса и трудновосприимчив к технологическим новациям, внедрение которых требует коррекции и пересмотра сверстанных планов. Централизация не исключает межведомственной разобщенности, борьбы между ведомствами за распределение ресурсов, исход которой определяется обычно не экономической целесообразностью, а зависит от развития бюрократической интриги. Так, в Германии времен фашизма, ведомственная разобщенность и бюрократизм привели к увеличению издержек производства примерно на 25%.2
В СССР после волны массовых чисток и репрессий на руководящие должности, как отмечалось на XVII съезде ВКП(б), было выдвинуто "более 500 тысяч молодых большевиков". Это пополнение воспитывалось в духе приверженности административно-командным методам управления, которые уже в довоенные годы по
1 См.: Итоги второй мировой войны,- М., 1957.- С.376.
2 Drucker P.P. Op.  clt. - P.223.

139

казали, что они нередко порождают худшие черты бюрократизма, инертность, неповоротливость. Выдвиженцам "сталинского периода" не хватало опыта и знаний; стремление центрального аппарата держать все процессы в обществе под жестким контролем, не допускать никаких "уклонов", замедляло решение местных проблем, убивало инициативу снизу. Уже на XVIII партконференций ВКП(б) отмечалось, что наркоматы ведут работу бюрократически, формально, не проверяют выполнения принятых решений, горкомы и обкомы партии не изучают экономику предприятий, проводят чисто поверхностные обследования и принимают "верхоглядские" решения. Особенно ясно слабость аппарата власти во многих его звеньях проявилась в первые месяцы войны. Огромные людские потери, отступление до Москвы и Сталинграда, как убедительно доказали многие отечественные историки, были следствием не только военного перевеса Германии, но и ошибок, допущенных высшим военным руководством, неопытности и некомпетентности многих руководителей среднего и низшего звена фронта и тыла, положения, при котором инициатива "снизу" по инерции глушилась центральным аппаратом власти.
Конечно, с накоплением опыта, с ростом общего и специального образования в стране, компетентность аппарата должна была возрасти. Об этом говорят данные о росте доли делегатов съездов ВКП(б) с высшим образованием. Если на XVI съезде их было лишь 4,4%, на XVII - 10%, то на XVIII - 26,5%, на XIX 59,5%. Однако этого роста было недостаточно. С одной стороны, подготовка специалистов, способных заменить репрессированных работников, требовала времени, а с другой - качество образования периода тоталитарного режима не соответствовало требованиям к ним. Дело в том, что появление в обществе, в аппарате управления прослойки подлинно образованных, грамотных, культурных работников взорвало бы изнутри сталинский режим, поскольку такие работники не смогли бы слепо верить в мудрость вождя, соглашаться исполнять социальную роль бездумных "винтиков" в механизме власти.
Возможность возникновения противоречия между верой и знанием, исполнительностью и компетентностью, 
140

режим пытался предотвратить такой организацией высшего образования, которая не ориентировала на самостоятельное мышление, особенно в области общественных наук. С 1938 г. их изучение сводилось к выучиванию и комментированию положений "Краткого курса истории ВКП(б)". Была тщательно продумана система мер идеологического воздействия на массы через печать, через "неограниченный размах пропаганды и централизованное руководство ею". В постановлении ЦК ВКП(б) 1938 г. отмечалось, что практика партийной пропаганды раньше охватывала главным образом рабочих от станка и упускала из виду командные кадры - советскую партийную и непартийную интеллигенцию, состоящую из вчерашних рабочих и крестьян. Делался вывод, что "именно заброшенность политической работы среди интеллигенции, среди наших кадров привела к тому, что часть наших кадров, оказавшаяся вне политического влияния партии и лишенная идейной закалки, политически свихнулась, запуталась и стала добычей иностранных разведок и их троцкистско-бухаринской и буржуазно-националистической агентуры"...
Наконец, для воспитания кадров руководящих работников в духе повиновения, с одной стороны, использовалась все та же машина репрессий, а с другой - система разного рода поощрений. Те, кто, исходя из иллюзий, наивной веры в необходимость поиска истины, слишком глубоко вникал в вопросы истории и теории, пытался критически осмыслить практику "сверхиндустриализации" или сверхбыстрой коллективизации, опыт деятельности Коминтерна, объявлялись "врагами народа". Самыми опасными казались попытки "снизу" раскрыть глаза "верхам" на те или иные их ошибки. При этом сила веры в мудрость вождя и его методов руководства была столь велика, что люди, логика и здравый смысл которых побуждали в них усомниться, порой искренне считали себя преступниками, объективно играющими на руку враждебным социализму силам. Не в этом ли (наряду с применением незаконных методов следствия) причина раскаяния многих репрессированных?
В конечном итоге, творчески мыслящие, одаренные люди, искренне желающие найти оптимальные решения 
141

возникавших в развитии общества проблем, оттеснялись из всех эшелонов власти. Кто же оставался? Очевидно, можно выделить три основные категории работников. Это, во-первых, ограниченные, недалекие, объективно способные выполнять лишь исполнительские функции; вовторых, видящие ущербность и ограниченность решений "вождя", но вынужденные сознательно занимать конформистские позиции; в-третьих, достаточно одаренные интеллектуально, чтобы не поддаваться слепой вере, но подстраивающиеся под требования "верхов" вполне сознательно, во имя карьеры, получения привилегий, которые режим личной власти создал.
"Метла" репрессий периодически избавляла аппарат от первой категории работников, постоянно проявляющих склонность к волоките, бюрократизму, некомпетентность. Вторые рано или поздно также подвергались репрессиям. Наибольшую выгоду для себя из репрессий извлекали третьи. Беспринципные, готовые подстроиться под требования конъюнктуры, имеющие лишь один интерес - сохранение и расширение привилегий, они, при Сталине и его преемниках, в возрастающей степени определяли облик аппарата.
Причем чем больше режим стремился сконцентрировать власть в своих руках, чем больше он старался демократический процесс выработки решений и проверки их исполнения заменить чисто аппаратными методами работы, тем больше он утрачивал контроль над обществом, содействовал деградации самого аппарата. В самом деле, в условиях огромной страны сверхцентрализация неизбежно приводила к росту аппарата, выполнение принятых "верхами" решений (зачастую не отражавших местных условий) сводилось к имитации деятельности, составлению отчетов, мало отвечавших реальности. Сталинизм породил тенденцию к созданию внешне всесильной власти, которая не имела реального представления о положении дел в обществе, контролировала развитие экономики, социальные процессы лишь на бумаге; к усилению в условиях постепенно нарастающей анархичности в социально-экономическом развитии влияния ведомственных и групповых интересов. Никакая бюрократия не в состоянии полностью про
142

контролировать весь массив горизонтальных связей между предприятиями, преодолеть стремление руководства каждого из них получить дополнительные фонды, ресурсы, с тем чтобы обеспечить себя резервом на случай непредвиденных "сбоев" в поставках. Постепенно налаживается система натурального товарообмена между регионами, отраслями, предприятиями, растет количество неучтенной продукции, реализуемой на черном рынке, который становится уродливым, но необходимым дополнением плановой экономики, развивается коррупция. Попытки центральной власти ужесточить контроль над экономикой за счет создания новых ведомств, органов учета ведут лишь к увеличению бюрократического аппарата, понижая эффективность его деятельности. В конечном счете, экономика остается плановой лишь на бумаге, а на деле развивается намного хаотичней рыночной.
Понятие "теневая экономика" используется в разных значениях. В странах со свободной, рыночной экономикой к "теневым" относят те сферы деятельности, которые запрещены или ограничены законом (производство и сбыт наркотиков, контрабандной продукции, отчасти - проституция, игорный бизнес и т.д.), где прибыли утаиваются. Точные масштабы "теневой экономики" определить, естественно, невозможно, по некоторым оценкам в США она составляет около 15%, в Италии - 30% производимого национального дохода.
Сложно определить масштабы "теневой экономики" в стране с централизованным планированием экономики. Оценки по СССР на 1990г. колебались от 20% до 100% производимого национального дохода. Если учитывать лишь такие формы получения доходов, как рэкет, взяточничество, хищения личного и государственного имущества, наркобизнес, проституция, нелегальное (скрытое) предпринимательство и спекуляция, получение в государственном секторе премий и зарплаты за непроизведенную (фиктивную) продукцию, то, по оценкам экономистов, на конец 1980-х гг. получалась цифра в 120-130 млрд. р. в год (пятая часть национального дохода). Это, однако, по мнению известного экономиста П. Бунича, лишь видимая часть айсберга. Он считал, 
143

что основной доход действительных воротил складывается из заведомо искаженного планирования, так называемых потерь, завышения всевозможных затрат, приписок, финансирования несуществующих проектов. В результате образуется фиктивный оборот... Какими были масштабы этого оборота, обеспеченного денежной эмиссией, но не реальной продукцией, судить трудно, но по некоторым оценкам, реальный национальный доход СССР за период 1929-1985 гг. возрос не в 84 раза, как следовало из официальной отчетности, а в 6,6.
Наличие в обороте огромных денежных средств, которые широко использовались для незаконного обогащения, а также привилегированное положение части бюрократии привели к возрождению в 50-60-х гг. идей Троцкого о "классе бюрократии", являющемся господствующим в странах "реального социализма". Эту идею в разное время высказывали югославский теоретик М. Джилас и эмигрировавший из СССР А. Восленский (он называл этот класс "номенклатурой").
Подобная концепция в научном плане едва ли обоснована. Ее авторы остаются в плену марксистской парадигмы мышления, которая оперирует категориями многомиллионных масс людей, объединенных по формальным признакам. Организация тоталитарной системы власти всегда строится по армейскому принципу, при этом замещение "командирских" должностей не было наследственным, а в социальном плане было главным образом опосредовано рабоче-крестьянским происхождением. Можно ли, однако, считать, что офицеры такой армии являются привилегированным классом, даже если они обладают немалыми по сравнению с рядовыми привилегиями? Если да - то где границы этого "класса"? Состоит он из генералов или среднего и младшего офицерского состава тоже? А как быть с каптенармусами (кладовщиками), привилегированными сержантами и старшинами?
Как отмечалось выше, в социальном плане (отношение к собственности на средства производства) тоталитарное общество является бесклассовым, уровень зарплаты и предоставляемых привилегий определяется должностным, формальным статусом, как в армии. Бесспор
144

но, часть чиновников аппарата власти, партийных функционеров имела возможности дополнительного обогащения за счет использования в этих целях своего должностного положения. Однако выделять данную прослойку аппарата, составлявшую относительно небольшую его часть, в особый "класс" не больше оснований, чем считать, например, "классом" американскую или сицилийскую мафию.
Если иметь в виду фактор заинтересованности в сохранении тоталитарной системы, то он присутствовал не только у номенклатурных работников, но и у тех "рядовых" тоталитарного общества, которых устраивало обезличивающее централизованное распределение ресурсов и доходов. Поскольку практически невозможно контролировать меру трудового вклада отдельных работников, такая система тяготела к уравнительности, выгодной для тех, кто отнюдь не стремился работать эффективней, с полной отдачей, был готов довольствоваться относительно скромным, но гарантированным заработком. Преобладание подобного типа распределения подрывало эффективность экономики.
Уравнительность еще может быть приемлемой при массовом, конвейерном индустриальном производстве. Однако при переходе к постиндустриальным технологиям, связанным с интеллектуализацией трудовой деятельности, уравнительность становится помехой повышения ее производительности, убивает стимулы к труду. Попытки заменить материальные стимулы духовными, внеэкономическими на какой-то срок могут быть эффективными (всплеск патриотических чувств в условиях военного времени, внушенная убежденность "пяти лет упорного труда ради столетий счастливой жизни"). Но со временем неизбежное разочарование, усталость, осознание недостижимости поставленных целей начинают заявлять о себе. Это ведет к застою в экономике.
Подобный фактор не мог иметь значения для древних деспотий, где преобладало натуральное хозяйство, потребность в международных связях и конкуренция практически отсутствовали. Многие страны и в XX в. могут обойтись без мирового рынка. Однако стремление к автаркии, полкой хозяйственной независимости, какими 
10-865		145

бы мотивами оно ни обосновывалось, неизбежно снижает эффективность и рентабельность экономики в сравнении с теми странами, которые включены в систему международного разделения труда. Его преимущества едва ли надо доказывать, особенно применительно к условиям эпохи НТР. Здесь и возможность приблизить производство - сообразно показателям рентабельности - либо к источникам сырья и энергоресурсов, либо к регионам, где наличествует соответствующим образом подготовленная рабочая сила, либо к потребителю. Это и перспектива сократить издержки на научные разработки. Когда научно-техническая революция развертывается на тысячах направлений, а разработки новых технологий требуют все больших вложений, все более мощной технологической базы, ни одной стране, как бы мощна она ни была, становится не под силу удерживать лидерство на всех направлениях. Только объединение усилий, широкий обмен достижениями науки и техники могут обеспечить отдельной стране достойное место в мировом сообществе. Альтернативой выступает распыление ресурсов на сотни направлений, необходимость повторять открытия, совершенные в других странах, разрабатывать технологии, уже имеющиеся на мировом рынке.
Конечно, "уплотнение" структуры международных экономических связей, делающее границы государств чисто географическим понятием, шло не без трений и конфликтов, неравномерно в различных регионах мира, тем не менее возможности интернационализации производства и потребления также были фактором ускорения экономического и научно-технического развития капиталистических государств, роста уровня жизни. Так, среднегодовые темпы прироста продукции обрабатывающей промышленности в период 1894-1913 гг., когда капитализм, как казалось, был в зените своего развития, составляли 4,7%. В период 1918-1938 гг. динамика экономических показателей ухудшилась, среднегодовой прирост продукции в обрабатывающей промышленности не превышал 2,2% в год. В 1951-1960 гг. среднегодовые темпы роста увеличились до 4,7%, в 1961-1970 гг.- до 5,8%. Одновременно увеличивалась реальная заработная 
146

плата. Если принять ее уровень в 1950 г. за 100%, то в 1970 г. в обрабатывающей промышленности Японии она достигла 303%, ФРГ - 278%, Франции - 233%, Италии - 211%, Великобритании - 163%, США - 143%.1 Доля заработной платы рабочих и служащих в национальном доходе ведущих капиталистических стран превысила 60%, что было выше аналогичных показателей для СССР. Кроме того, расходы буржуазных государств на социальные цели достигли 50% всех бюджетных трат (здравоохранение, образование, жилищное строительство, пенсионное обеспечение и т.д.). Хотя благоденствие не стало всеобщим, в 70-е гг. значительная часть населения (42%) приобрела способность не только удовлетворять основные материальные потребности, но и накапливать определенные сбережения.2
1970-1980-е годы на первый взгляд свидетельствовали об исчерпании пределов роста на почве капитализма: уже в 1970-е гг. среднегодовой прирост промышленного производства в странах Запада составил 3,6%, в 1981 - 1985 гг. он упал до 1,6%. Замедлился рост заработной платы, начала увеличиваться безработица - от почти неощутимого уровня в 1-2% рабочей силы в 1970 г. (в ФРГ и Англии) до уровня, превышающего 10% экономически активного населения в 1985 г. Эти явления, однако, оказались порождением не кризиса, а болезней роста. Экономика развитых капиталистических стран осуществляла переход на энерго- и ресурсосберегающую технологию, на качественно новый уровень использования достижений научно-технического прогресса, стремительно3 развивалась совершенно новая сфера индустрии - производства знаний. Все это, естественно, потребовало значительных капиталовложений, которые вскоре окупились. В 1970- 1982 гг. в США подверглось обновлению 66% оборудования, в Японии и Канаде - 82%, в странах ЕЭС - от 70 до 75%. Доля продукции, обновляющейся ежегодно в США за период 1980-1987 гг., увеличилась с 13 до 
1 См.: Внешнеполитическая стратегия КПСС и новое политическое мышление в ядерный век,- М., 1978.- С.59.
2 См.: Вальцов С.И. Фактор лидера в современном политическом развитии // Рабочий класс и современный мир.- 1989.- № 2.- С.4.

147

18,5%. Темпы роста производительности труда, сократившиеся в 1970-е гг. до 1%, в 1980-е достигли в этой стране 3,5%.1
Итогом технологического "рывка" явилось возрастание темпов роста промышленного производства в странах ОЭСР в 1986-1988 гг. до 7,3%, сократилась безработица, рост реальной зарплаты в обрабатывающей промышленности, сократившийся до 2-3% в год, увеличился до 7-9%.2
Стремление тоталитарных режимов к установлению всеобъемлющего контроля над всеми сферами жизни общества выступало преградой реализации потребности экономики к интернационализации, тормозом ее развития. С точки зрения логики функционирования тоталитарной системы, все, что не контролируется государством-обществом, является потенциально враждебным. Интернационализация хозяйственной жизни народов порождает между ними отношения взаимозависимости, которые в тоталитарных государствах понимались как зависимость. Для такого понимания были определенные основания. Перемещение потоков товаров, капиталов, технологий, рабочей силы между государствами подчиняется законам рыночной конкуренции, зависит от политики ведущих корпораций, крупнейших государств, международных организаций. Чем больше национальная экономика интегрирована в мировой рынок, тем больше влияют на нее конъюнктурные перепады цен, изменения курсов валют, номенклатуры и ассортимента выпускаемой продукции. Для рыночной экономики государства демократического капитализма эти перепады, как правило, малосущественны, ибо подобные явления для нее органичны. Для тоталитарного государства, более или менее централизованно планирующего экономику, мировой рынок - источник дестабилизации, постоянная угроза. Кроме того, при свободном обмене товарами, капиталами неизбежно развивается и обмен идеями, выходящими за рамки технической информации, что ставит под удар идейную монолитность тоталитарного общества.

1 См.: Внешнеполитическая стратегия КПСС...- С.336.
2 См.: Экономическое положение... - С. 29, 33.

148

Не случайно все без исключения тоталитарные государства искали средства не столько обеспечить себе достойное место в системе международного разделения труда, сколько оградить себя от мирового рынка. Инструментом служила государственная монополия внешней торговли, политика опоры на собственные силы. Правда, до конца успешной она не могла быть, в индустриальную и тем более постиндустриальную эру возврат к натуральному хозяйству, автаркия невозможны, И Германия, и СССР пытались заменить мировой рынок его суррогатом - созданием собственной системы международного разделения труда, построенной не на рыночных принципах.
Германия пыталась сформировать такую систему за счет завоеваний, путем создания цепи вассальных государств, которые служили источником дешевой рабочей силы, зоной реквизиций. Промышленность покоренных и союзных стран была включена в систему управления экономикой рейха, выполняла ее заказы.
Такой метод решения проблемы мирового рынка оказался малопродуктивным. Страны, остававшиеся демократическими, не могли беспредельно терпеть расширение зоны завоеваний Германии, ее союзников и сателлитов. В самой этой зоне возникали очаги сопротивления оккупации. Фашизм на завоеванных территориях пытался воспроизвести аналогичные фашистской тоталитарные структуры организации общества, насадить местные, нацистские партии, внедрить систему фюрерства. Эксперимент с экспортом тоталитаризма оказался малоудачным: в глазах большинства населения местные "фюреры" выглядели предателями, удерживающими свою власть посредством поддержки оккупантов. Сказывалось и то, что покоренные народы - даже если им сохраняли формальную независимость - не имели шансов быть признанными равными в правах с "арийцами", а их государственность являлась в большой мере условной.
Несколько иначе решал проблему международного разделения труда Советский Союз. Обширность территории, богатство природных ресурсов позволили, с одной стороны, достаточно долго питать иллюзию, что можно 
149

обойтись и без сотрудничества с другими странами. С другой стороны, доступ к продукции мирового рынка Советский Союз получил благодаря продаже в конце 20-х - начале 30-х гг. зерна (которого не хватало внутри страны). Индустриальная база в годы первых пятилеток создавалась во многом за счет импорта готовых станков и оборудования, доля СССР в мировом их импорте в 1931-1932 гг. достигала от 1/2 до 1/3. Казалось бы, все очень просто: закупается передовая техника, соединяется с преимуществами освобожденного от эксплуатации труда и вполне реальным становится выполнение задачи - "догнать и перегнать" Запад, которую Сталин сформулировал в 1928 г. Эта цель, как известно, не была достигнута. Одной из причин этого было и то, что закупка техники не ведет автоматически к ее освоению, к выходу на передовой технологический уровень. Для достижения этого уровня необходимы технически грамотные, высококвалифицированные кадры, способные обеспечить эффективное использование новой техники; подготовка таких кадров требовала времени, не одного и не двух лет, на протяжении которого техника использовалась не с полной отдачей. Кроме того, закупка оборудования не создавала стимула для развития собственной базы разработки новой технологии, в результате консервировался тот технологический уровень, на котором находились импортируемые средства производства. Чтобы обеспечить постоянный и стабильный рост производительных сил, обновление оборудования собственными силами, надо было создать инфраструктуру, (прежде всего - научную базу), аналогичную той, с помощью которой Запад обеспечивал постоянное обновление технологии. Эта задача не была полностью решена за годы первых пятилеток: в 1938 г. доля импорта во внутреннем потреблении металлорежущих станков в СССР достигала более 10%, прокатного оборудования - свыше 30%, дизелей и генераторов - почти 10%. Большая же часть станочного парка медленно, но верно устаревала. Отчасти назревавший кризис удалось 
1 См.: Мировая экономика и международные отношения. - 1987.- № 11.- С.84.

150

оттянуть за счет оборудования, вывезенного из Германии в счет репараций, но это помогло лишь на время.
Капиталистический мир раньше СССР и его союзников сумел создать ту индустриальную базу, которая служит исходным рубежом для выхода на качественно новый уровень развития, связанный с использованием достижений НТР, переходом на энерго- и ресурсосберегающую технологию, когда главным источником могущества становятся не показатели выплавки стали и чугуна, количества станков, тракторов и т.д., а обладание научно-техническим потенциалом, индустрией производства знаний, повышения качества станков и оборудования.
В итоге, сложилось парадоксальное положение: по производству тех видов продукции, которые в 1930-е гг. считались определяющими, СССР вышел в послевоенные годы на первое место в мире. Темпы роста прироста основных показателей экономики СССР и США со второй половины 1970-х гг. сравнялись (до этого у СССР был существенный перевес). Например, в 1971-1975 гг. рост продукции в СССР составил 7,4%, в США - 1,6%. В следующую пятилетку соответственно 4,4% и 5,1%.1 Что касается уровня жизни, продолжительности жизни, степени обеспеченности населения потребительскими товарами, то здесь СССР не смог сократить разрыв. Дополнительные шансы адаптации СССР к мировому рынку создала разрядка 1970-х гг. Большое значение для СССР имело расширение его участия в международном разделении труда, улучшении торгово-экономических отношений со странами Запада на двусторонней основе. Был заключен целый комплекс соглашений, регулирующих взаимные финансовые и имущественные претензии, открывающих путь к реализации крупных совместных проектов. Эти перемены развивались параллельно с улучшением политических отношений СССР со странами Запада, одно сопутствовало другому, сочеталось с другим. В итоге, объем товарооборота СССР с развитыми капиталистическими странами возрос с 440 млн. рублей в 1950 г. до 2816 млн. рублей в 1965 г., 31 583 млн. руб
1 См.: Народное хозяйство СССР в 1988 г. Статистический ежегодник. - М., 1989.- С.680.

151

лей в 1980 г. Их удельный вес во внешнеторговом ороте СССР возрос соответственно с 15% в 1960 г. до 33,6% в 1980. В торговых связях с СССР принимали участие около 2 тыс. фирм ФРГ, 600 - Финляндии, 300 - Италии. Удельный вес поставок из СССР в удовлетворении потребностей западноевропейского рынка в нефти достиг 3,4%, в газе - 16,4%, в угле - 4,2%. Были значительно сокращены введенные в годы холодной войны ограничения на торговлю с СССР: если в конце 1940-х гг. Комитет по экспортному контролю (КОКОМ) ввел запрет на ввоз в Советский Союз 2800 наименований продукции, причем под запрет попали даже канцелярские скрепки и жевательная резинка, то к 1979-1980 гг. запреты сохранялись лишь на 125 наименований товаров. Однако расширившиеся возможности закупок передовой технологии в странах Запада не были использованы для производства промышленной продукции, отвечающей мировым стандартам качества. СССР, в его торговых связях с Западом (а отчасти и восточноевропейскими странами СЭВ), стал выступать в роли, типичной для отсталой страны "третьего мира", продающей сырье и энергоносители в обмен на машины и оборудование, потребительские товары, продукты питания. За период 1970-1985 гг. доля топлива и энергоносителей в общем экспорте СССР возросла с 15% до 52,7%. Значительно (с 21,5%. до 13,9%) сократился экспорт машин, оборудования и транспортных средств. С 8,4% до 1,5% уменьшилась доля в экспорте продовольственных товаров и сырья для их производства.1 В условиях, когда на мировом рынке цены на нефть сохранялись на высоком уровне (они особенно возросли после 1973 г., когда нефтедобывающие страны ввели ограничения на поставки нефти в государства Запада и повысили на нее цены), такая структура экспорта была достаточно выгодной, хотя было ясно, что продаются не восполняемые природные ресурсы. Однако падение цен на мировом рынке на нефть и сырье в связи с переходом стран Запада на энерго- и ресурсосберегающие технологии, началом собственной разра
1 См.: Внешнеполитическая стратегия КПСС... - С.73, 62, 361.

152

ботки нефтяных ресурсов поставили СССР в сложное положение.
Была предпринята и попытка создать собственную систему международного разделения труда, когда в ряде стран Европы и Азии, не без поддержки СССР, к власти на волне национально-освободительной, антифашистской борьбы пришли тоталитарные партии, созданные по образу и подобию ВКП(б) и обещавшие за короткий срок построить общества социальной справедливости и изобилия. В 1949 г. был образован Совет Экономической Взаимопомощи, однако эффективность его деятельности оказалась низкой.
Первоначально каждая из стран Восточной Европы взяла курс на повторение советского опыта, т.е. на строительство самодостаточной, замкнутой от внешнего мира экономики, развитие всего комплекса отраслей индустрии. При ограниченности территории, ресурсов, населения эта политика была изначально экономически проигрышной. С пониманием необходимости интеграции началась координация пятилетних планов, затем - осуществление совместных крупномасштабных проектов. При этом в рамках СЭВ осуществлялось "равнение на СССР" как крупнейшую страну, оказавшую большую поддержку развитию экономики своих союзников. Однако эта поддержка оказывалась не по экономическим, а по политическим мотивам, с целью консолидации союзных режимов, от которых ожидалось признание, что СССР является оплотом и авангардом "сил прогресса". Средства для оказания помощи выделялись без учета потребностей и интересов народов самого СССР, вкладывались они в развитие не тех отраслей народного хозяйства, которые были традиционны для Восточной Европы, а в тяжелую индустрию. Цель помощи состояла в том, чтобы исключить необходимость для союзных стран развивать экономические связи с Западной Европой.
Крах социалистической интеграции" объясняется многими причинами. Руководство самой крупной из союзных СССР стран - Китая, где сложилась собственная тоталитарная структура с культом "великого кормчего" - Мао Цзэдуна, с середины 50-х гг. стало 
153

рассматривать внешние связи, в том числе с СССР как потенциальный источник угрозы абсолютности своей власти. Отказ Югославии, где сформировалась аналогичная структура власти, от безоговорочного следования линии КПСС исключил и эту страну из системы разделения труда, создаваемой СССР. Исторический опыт показал, что в содружестве тоталитарных государств равноправных отношений быть не может, связи строятся по феодальному принципу - сюзерена и вассалов, причем последние обязаны подчеркивать добровольность следования в фарватере курса "старшего брата", за попытки проявления самостоятельности рано или поздно следовало наказание, а иногда и разрыв.
Ориентация на планирование внешнеэкономических связей на пятилетие вперед не позволяла учесть перепады мировой экономической конъюнктуры, динамики спроса и предложения. Скажем, получая советские нефтепродукты по заранее определенным ценам, которые в 70-е гг. стабильно оказывались ниже мировых, руководители восточноевропейских стран стремились реализовать их на мировом рынке. Долгосрочные, крупномасштабные проекты, нередко предпринимаемые в интересах демонстрации "нерушимости дружбы", призванные продемонстрировать гигантские возможности режимов, часто оказывались экономически нерентабельными. Фактически омертвлялись ресурсы, которые могли бы быть использованы с большей эффективностью. Складывалась модель сотрудничества, которую можно с полным основанием определить как взаимоневыгодную. При этом установить, кто понес больший, а кто меньший ущерб, фактически невозможно.
Постепенно нараставшее экономическое отставание, особенно в сферах освоения новых, постиндустриальных технологий, создавало стимулы поиска путей развития связей с мировым рынком. Они постепенно стали главным источником получения передовой техники, высококачественных потребительских товаров, и, хотя удельный вес этих связей был относительно невелик, их значение было огромно. В 70-80-е гг. экономика стран СЭВ фактически начала втягиваться в систему международ
154

ного разделения труда: приоритет все более отдавался развитию отраслей, ориентированных на мировой рынок, стала расти внешняя задолженность. Все это подрывало и разрушало систему централизованного, командного управления экономикой, порождало определенный тип зависимости, которая тщательно скрывалась за риторикой в связи с якобы достигнутыми большими успехами тоталитарных режимов. Но вера в эту риторику постепенно угасала.
Утрата доверия к тоталитарной идеологии объективно подрывала основы тоталитарного общества даже в большей степени, чем его экономическая неэффективность. Конечно, тоталитаризм может существовать по инерции, благодаря репрессиям и после того, как он лишится идеологической базы. Но в этом случае он утрачивает свои характеристики, власть теряет способность контролировать все и вся, ибо эта способность опосредована наличием в обществе широкой массы людей, добровольно подчиняющихся навязанным обществу правилам поведения, нередко доносящих на тех, кто эти нормы нарушает, компенсирующих трудовым энтузиазмом дефекты централизованного управления.
Тоталитаризм должен постоянно демонстрировать гражданам свои успехи, доказывающие реалистичность провозглашаемых целей, мудрость руководства и лидера или находить убедительные для большинства населения аргументы, объясняющие, почему данные авансы не реализованы.
Оптимальное объяснение - "происки врагов" (внешних или внутренних), при этом наличие действительных противников, как показал опыт стран фашистского блока, может укрепить внутренние основы режимов. В ход также широко идут приемы, в гротескной форме описанные Оруэллом фальсифицируется история, а все, что было до установления тоталитарного режима, вписывается как нечто ужасное. Устанавливаются фильтры, отсекающие информацию, способную поколебать веру в мудрость и непогрешимость руководства, посеять мысль, что другие порядки могут дать больше для удовлетворения потребностей людей. Идеологии подчиняется не только наука, но и политика. Так, руководство КПСС,
155

утверждавшее, что в СССР реализованы вековые мечты человечества, должно было демонстрировать "всепобеждающую силу" идей марксизма-ленинизма, даже если это дорого обходилось обществу. Оказывалась материальная и военная поддержка всем режимам, декларирующим готовность руководствоваться идеями марксизма-ленинизма, создавалось завышенное представление о силе и влиянии коммунистических и рабочих партий в странах Запада, которые на самом деле после начала "холодной войны" теряли одну позицию за другой.
Тем не менее, факты - вещь упрямая. Демонстрации эффективности тоталитарной системы в СССР, связанные с реализацией крупномасштабных проектов (в сфере, например, освоения космоса), не могли перечеркнуть значения того, что по показателям уровня жизни, а с наступлением постиндустриальной фазы и темпов экономического развития, страны со свободной, рыночной экономикой вырываются вперед. Не меньшее идеологическое значение имело то, что народы большинства государств отвергли социалистический выбор в его советской интерпретации, а сторонники социалистической идеи и в среде социал-демократии, и коммунистического движения (еврокоммунисты) все решительнее ставили под сомнение обоснованность претензий КПСС на то, что она реализовала вековую мечту человечества о гуманном и справедливом обществе.
Конечно, было немало попыток объяснить, почему цивилизация нового типа не выявляет свои преимущества. Делались ссылки на низкий исходный стартовый уровень развития России до революции, разрушения, понесенные в годы гражданской и второй мировой войн, необходимость тратить ресурсы на поддержание обороноспособности, наконец, на допущенные ошибки и просчеты. 
С течением времени эти аргументы, однако, начали терять убедительность. В самом деле, что же это за передовой строй, в котором каждый новый лидер оказывается вынужденным не только критически переосмысливать, но и объявлять преступной или ошибочной деятельность своего предшественника и вычеркивать его имя и деяния из истории? Разве Япония, Германия, 
156

также сильно пострадавшие в годы войны, не сумели вернуть себе статус мировых держав, обеспечить динамику развития, превосходящую средние показатели СССР? Разве некоторые ранее отсталые страны, не пытавшиеся экспериментировать с социализмом, не продемонстрировали "экономического чуда" и не заняли передовые позиции по основным показателям своего развития (Южная Корея, Тайвань, Сингапур)? Разве страны Восточной Европы, которые в межвоенный период находились на среднеевропейском уровне развития (Венгрия, Чехословакия были близки к показателям Австрии, стран Скандинавии), не оказались далеко позади, попав в систему социалистического лагеря?
Ссылки на необходимость "сдерживания" внешнего противника также стали терять смысл. Если необходимость милитаризации общества во имя защиты "социалистического выбора" требует таких затрат ресурсов (причем на протяжении десятилетий и без какой-либо надежды на изменение ситуации в будущем), что реализовать преимущества этого выбора оказывается невозможным, то какой в нем смысл? Этот вопрос приобрел тем большую актуальность, что с появлением и совершенствованием оружия массового уничтожения стало ясно, что гонка вооружений увеличивает общий потенциал смерти на планете, не обеспечивая никому безопасности, и та политика, которая требует участия в этой гонке, стимулирует ее, гибельна для всего человечества.
Конечно, выявление экономической неэффективности и эрозии идеологических основ тоталитарного общества, если оно не потерпело поражения в войне, может быть длительным процессом. Его особенности и динамика, так же как и становление тоталитаризма, определяются национальной спецификой, особенностями идеологии, политики, проводящейся правящими кругами. Очень многое в тоталитарных структурах власти зависит от лидера, а соответственно от обстоятельств и условий его смены.
Тоталитарные режимы в Италии и Германии (вопрос о том, можно ли считать тоталитарной довоенную Японию, представляется спорным) рухнули, потерпев пора
157

жение в ими же развязанной войне. Такая же участь постигла союзные им режимы в Венгрии и Румынии, где, однако, после войны утвердился тоталитаризм советского типа.
Тоталитарным режимом, построенным на национальной идее, пережившим войну, оставался режим Франко в Испании. Переход этой страны к демократии, занявший всего около года после смерти диктатора,- без насилия, без каких-либо крупных социально-экономических потрясений - можно было бы рассматривать как своего рода эталон для подражания, если бы не одно обстоятельство: специфика условий Испании.
Фактически в этой стране фундамент для демократизации был заложен еще в годы франкизма. Режим Франко исходно был весьма умеренно-тоталитарным, а в послевоенные годы трансформировался в авторитарный. В стране большое влияние сохраняла церковь. При этом настроения далеко не всех священнослужителей были профранкистскими: судя по данным социологических исследований, в 1971 г. 24,8% всех священнослужителей выразили симпатию к идеям социализма. После установления мира в стране национальная идея в идеологии франкизма трансформировалась в идею национального примирения, преодоления последствий гражданской войны, расколовшей нацию. В середине 70-х гг. примерно 43% испанцев считали, что оптимальным для страны является режим либеральной демократии, но при этом 80% полагали, что самое главное - сохранить "закон и порядок", а 36% предпочли бы видеть во главе страны сильного, авторитетного лидера.1
Режим Франко никогда не пытался устанавливать тотальный контроль над экономикой. После создания ЕЭС Испания взяла курс на интеграцию в европейскую экономику на рыночной основе; при этом был фактически заново создан свободный рынок рабочей силы. Испанцы получили право переезда границы в поисках работы (с 1960 по 1973 г. около 1,5 млн. человек выезжало за пределы страны, в 1975 г. 850 тыс. ис
1 Spain after Franco. The Making of a Competitive Party System. Eds. R. Gunther, G. Sonl, G. Shabad, 1988. -  P.29, 31.

158

панцев работали в других странах Западной Европы)1. фактически были воссозданы и профсоюзы, свободные от идейного влияния франкизма, начали заключаться коллективные договоры по образцу существующих в демократических странах.
Осуществленный до падения тоталитарного режима поворот к свободной экономике дал поразительные плоды. Производство валового национального продукта на душу населения с 1960 по 1977 г. увеличилось с 300 до 3260 долларов: по этому показателю Испания сравнялась с Италией, а темпы роста ее экономики - 7,3% в год - уступали лишь японскому "экономическому чуду".2 Значительно возрос уровень жизни, грамотности населения, страна стала высокоразвитым индустриальным государством.
Сложились и политические предпосылки отхода от тоталитаризма. Еще при жизни Франко, в 1966 г., была отменена цензура, появилась оппозиционная пресса, сторонники различных политических взглядов получили возможность почти открыто высказывать свои убеждения. Затем произошел раскол в национальном движении, к руководству которым пришли умеренные круги. Свою роль сыграло и то обстоятельство, что Испания формально оставалась монархией, которая в значительной мере благодаря поддержке королем Хуаном Карлосом идеи демократии обеспечила преемственность при смене режима.
Гораздо более сложным, хотя в чем-то и близким, выглядит путь к демократии большинства стран Восточной Европы.
Тоталитарные (коммунистические) политические партии в этом регионе на какое-то время сумели обеспечить себе массовую поддержку в борьбе против фашизма, в которой они выступали партнерами сил, сражавшихся за демократию. Придя к власти на волне подъема антифашистских, народно-демократических революций и при поддержке (прямой и косвенной) со стороны СССР, они начали строить тоталитарное об
1 Ibid.- P. 27.
2 Там же. - Р.24-25.

159

щество по образу и подобию сталинского социализма. Их социальная и политическая практика очень скоро вступила в противоречие с интересами и стремлениями людей, тяготеющими к демократии. Однако попытки преодолеть навязывавшийся "сверху" тоталитаризм, будь то под лозунгом реставрации довоенных порядков (Венгрия, 1956 г.) или же под флагом обновления и совершенствования социализма (Чехословакия, 1968 г.), подавлялись военной силой СССР. Руководство КПСС, исходя из логики "холодной войны", противостояния "двух лагерей", не могло допустить даже и мысли, что народы отвергают построенную по советскому образцу модель общественной организации, которая должна была быть самой передовой. Любые попытки нарушения статус-кво воспринимались как потенциально выгодные для противостоящего лагеря; интересы восточноевропейцев в расчет не брались.
В итоге в Восточной Европе к концу 1980-х гг. возникла парадоксальная ситуация. Внешний фасад режимов, официальная риторика, преобладавшая в обществе, оставались прежними. В то же время всерьез ее мало кто воспринимал. Экономически Восточная Европа все больше тяготела к Западной, вера в официальную идеологию была ничтожной. Можно сказать, что в большинстве стран сложился консенсус в одном; в понимании, что попытка общества встать на путь преобразований чревата угрозой советского военного вмешательства.
Едва лишь стало ясно, что подобной угрозы более не существует, как по странам СЭВ прокатилась волна бескровных (за исключением Румынии) переворотов. Уже давно сформировавшиеся консервативные, либеральные, социал-демократические, экологические идейные и иные течения самореализовались политически. Частично заново, частично на базе малых политических групп и партий или же расколовшихся коммунистических и рабочих партий сложились плюралистические политические системы, к власти пришли лидеры, провозгласившие программы реформ, ориентированных на деэтатизацию экономики, переход к рыночным отношениям. При этом в тех странах, где существовали демократические традиции, где при тоталитарном строе 
160

сохранялись элементы многопартийности, загнанной в рамки фронтов и коалиций при руководящей и направляющей роли марксистско-ленинских партий, переход к демократии прошел наиболее безболезненно (Венгрия, Польша, Чехо-Словакия). В этих странах прежние правящие элиты либо раскололись и оказались неспособными к сопротивлению, либо вступили в диалог с демократической оппозицией, добровольно подчинились вердикту большинства избирателей.
Показательно, что иная ситуация сложилась в государствах, где тоталитарные режимы демонстрировали различные степени независимости от СССР, претендовали на то, что они выступают выразителями национальных интересов своих стран, а не только социалистического догмата. В Румынии режим Н. Чаушеску держался до последнего, пока не был сметен вооруженным путем. В Югославии тоталитарные структуры столкнулись с вызовом прежде всего национального характера. Под сомнение была поставлена не их приверженность социалистической идее и не сама эта идея, ибо не ею главным образом обосновывалась легитимность югославского тоталитаризма. Оспорена была дееспособность тоталитарных структур в плане выражения интересов народов, проживающих на территории югославского многонационального государства.
Наиболее сложными и извилистыми путями шло падение тоталитарных структур на территории бывшего СССР.
Порой отсчет времени эрозии тоталитаризма начинают с хрущевской "оттепели". Это представляется заблуждением. Развенчание Сталина отнюдь не положило конец тоталитарной системе, оно было предпринято элитой КПСС и для элиты, поскольку полный текст доклада Хрущева на XX съезде КПСС полностью не был опубликован. Мотивы развенчания Сталина состояли, очевидно, в том, что его окружение, сотворив себе кумира, наделенного абсолютной властью, само оказалось заложником его прихотей, не было застраховано от риска пасть жертвой очередного процесса, инициированного фанатиками из толпы и номенклатурой среднего звена, рвущейся "наверх".

11-865	161

"Чистки", особенно в среде элиты были осуждены и прекращены. Однако хорошо известно, что расправы над инакомыслящими, порой принимавшие формы жестоких репрессий (побоище в Новочеркасске), имели место и в период пребывания Н.С. Хрущева на посту лидера партии и государства.
Трудно сказать, во что верил Сталин, но судя по политике, идеология в возглавляемом им режиме занимала то место, которое она и призвана занимать. Она была инструментом обоснования легитимности власти, который при необходимости мог быть отброшен или заменен. Хрущев же пытался воплотить в жизнь чисто абстрактные, умозрительные идеи, служа идеологии, а не пользуясь ей. Отсюда - двойственность и противоречивость его реформ. Они были призваны привести реальность в соответствие с идеалом, активизировать массы, подвигнуть их на новые трудовые подвиги, которые бы компенсировали слабости тоталитарной системы власти. Объективно же они кое в чем ослабили эту систему, хотя бы потому, что любая реформа требует переосмысления реальности, критического к ней отношения.
В период так называемого "застоя" тоталитарная система вернулась к нормальному, органически ей присущему статичному состоянию постепенного загнивания, которое отнюдь не было обязательным с точки зрения развития ростков демократической альтернативы. В обществе начал складываться слой новой, не знающей репрессий интеллигенции, способной воспринять альтернативные тоталитарным идеи, стало развиваться - несмотря на репрессии и запреты - правозащитное движение. Его суть была проста: защита права человека на проявление собственной индивидуальности без жесткой регламентации "сверху". Постепенно среди значительной части населения вера в то, что в СССР построено или строится самое прогрессивное в мире общество, стала вытесняться рутиной будней, пассивностью. Ее стимулировала и инертность механизмов власти. Геронтологический кризис на ее вершине, усиление коррупции, бюрократизма, местничества сочетались с быстрым развитием теневой экономики.

162

Попытки реформировать тоталитарную систему, вернуть ей жизнеспособность традиционными методами (команды "сверху", перестановки кадров, создание новых органов контроля и репрессий) начали предприниматься при Ю.В. Андропове. Продолжением начатого им курса явились и усилия, направленные на "перестройку" тоталитарной системы: это и курс на "ускорение" социально-экономического развития, и антиалкогольная кампания, и борьба с "нетрудовыми доходами", и введение жесткого контроля над качеством на производстве, и концепция возможности построения "гуманного, демократического социализма".
К моменту избрания М.С. Горбачева на высшие посты в партии, а затем и в государстве осознание необходимости перемен в обществе получило очень широкое распространение. Другое дело, что вопрос вектора их вызывал споры. В среде как интеллигенции, так и работников физического труда росло недовольство уравнительной, командно-распределительной системой управления, ее очевидная неэффективность вызывала раздражение против правящей элиты, партийной номенклатуры, получаемые ею льготы и привилегии выглядели незаслуженными и незаработанными. Искал альтернатив и аппарат власти. Те его звенья, которые были связаны с управлением экономикой, с одной стороны, не хотели терять контроль над ней, но, с другой - не имели бы ничего против раскрытия возможностей легального использования средств, накопленных в сфере теневой экономики. Даже огромный аппарат контроля жизни общества (включая идеологический), сознавая падение притягательности социалистической идеологии, был готов поддержать альтернативные, новые идеи. В то же время, страшась идеологической и политической конкуренции, большая часть работников этого аппарата, на первых порах поддержавшие перестройку, хотели ее развития в рамках "социалистического выбора" и при сохранении направляющей и руководящей роли КПСС. При этом идеалы для будущего они естественно пытались черпать из опыта прошлого, не учитывая, что все возможные в рамках тоталитаризма меры повышения эффективности системы уже были исчерпаны.

163

Политика М.С. Горбачева и его окружения сводилась к тому, чтобы, осуществляя обновление общества, не допустив его раскола, найти компромиссный вариант, удовлетворяющий как сторонников перестройки в рамках "социалистического выбора", так и тех, кто был готов принять радикальный курс адаптации либерально-демократических ценностей и перехода к рыночной экономике, При этом, влияние первых было несравнимо большим на политику Горбачева, чем на настроения большинства населения.
Постоянный поиск компромисса между в общем полярными тенденциями обусловил неравномерность преобразований, непоследовательность в их проведении, нечеткость в определении целей и задач перестройки.
Постепенно, однако, перестройка тоталитарной системы незаметно для ее инициаторов вылилась в ее демонтаж. Расширение прав трудовых коллективов, разделение партийных и государственных органов (освобождение КПСС от функций непосредственного управления производством), создание альтернативной, не контролируемой партией экономики (кооперативы), допущение идейного, а затем и политического плюрализма, расширение прав союзных и автономных республик - все это шаг за шагом разрушало тоталитаризм. Сильнейший удар ему нанесли идеи нового политического мышления, разрушившие образ "внешнего врага". Практическая реализация этих идей, хотя и не во всем последовательная, более медленная, чем исходно предполагалось, показала, что возможно и ядерное разоружение, и прекращение блокового противостояния, и развитие партнерских отношений со странами с рыночной экономикой.
Разумеется, процесс демонтажа тоталитаризма проходил отнюдь не гладко и не безболезненно, наталкивался на сопротивление, которое шло на нескольких уровнях. Прежде всего, - идеологическом. Ясно, что разрушение старых структур власти и управления экономикой не создает нового общества само по себе, а лишь расчищает для него место. Эрозия тоталитарной идеологии и тоталитарного сознания не порождает в один день сознания демократического. Рыночная экономика не скла-
164

дывается по команде сверху, для этого нужны соответствующие предпосылки (наличие рынка свободных капиталов, товаров, рабочей силы, платежеспособного спроса населения, самостоятельно функционирующей инфраструктуры обслуживания рынка и т.д.).
Ситуация, когда ростки нового еще не дали плодов, а прежние механизмы жизнеобеспечения функционирования общества оказались парализованы, породила у части населения ностальгию по старым временам, по "сильной руке". Теряющие позиции структуры тоталитарной власти в республиках предприняли удавшуюся в ряде случаев попытку сменить идеологию, перекраситься в национальные и демократические цвета и начать отстаивать автаркичное развитие ставших суверенными республик (а это важнейший признак тоталитарности власти). В центре сперва кабинет Н.И. Рыжкова, затем В.С. Павлова пытался "самортизировать" реформу, стабилизировать положение, что было равнозначно попытке законсервировать ситуацию распада, упадка. Венцом этих усилий стали события августа 1991 г., наглядно показавшие всю глубину коллапса старой системы и ее лидеров, абсолютное непонимание ими глубины произошедших перемен.
Поражение противников реформ, последовавшие за этим перемены ознаменовали собой крах тоталитарной системы и в СССР.
§ 5. Посттоталитарный мир и Россия
Является ли крушение тоталитаризма окончательным? Опыт истории XX в. позволяет сделать вывод, что в прежних формах его возрождение маловероятно. Сам тоталитарный феномен, равно как и идея реконструировать общество по образцу массовой армии или фабрики, управляемой единой волей, могли зародиться лишь в эпоху существования массовых армий и унифицированного, конвейерного производства. Тоталитарный эксперимент мог быть успешным лишь при условии обретения им планетарных масштабов, при отсутствии 
165

конкуренции со стороны обществ, развивающихся более динамично.
Постиндустриальная фаза развития, достигнутая передовой в технологическом отношении зоной мира (странами "Севера"), связана с интеллектуализацией и индивидуализацией трудовой деятельности, переходом к мелкосерийному высокотехнологичному производству, заменой "армии наемного труда" автоматикой, развитием такой сферы, как производство знаний, вытеснением массовых вооруженных сил мобильными соединениями, оснащенными передовой техникой. Все это несовместимо с тоталитаризмом. В современном мире он может давать о себе знать лишь в локальных масштабах, представляя опасность для обществ, задержавшихся на доиндустриальной и индустриальной фазах развития, не сумевших по разным причинам обеспечить большинству населения хотя бы минимально гарантированный уровень потребления и уверенность в завтрашнем дне. Лишь на почве нищеты и страданий, растерянности тоталитарные силы могут обрести себе массовую базу, сплотить ее в партию - движение неофашистского или неокоммунистического типа. Однако чем локальнее по масштабам будет тоталитарный эксперимент, тем скорее он докажет свою ограниченность. Любая попытка выйти за локальные рамки будет чревата конфликтом с постиндустриальным миром.
В то же время закат тоталитаризма сам по себе не решает и не гармонизирует проблемы дальнейшего мирового развития. Прежде всего, открытым остается вопрос о возможностях и допустимых границах применения методов социальной инженерии. Тоталитарный эксперимент показал, что попытки перекраивать жизнь народов и отдельных индивидов с целью привести ее в соответствие с умозрительной моделью (даже если она ориентирована на всеобщее благо и опирается на научный анализ) ведут к колоссальным издержкам. Социальная инженерия оказывалась успешной лишь там, где она была направлена на решение частных задач, совпадала с общим руслом естественноисторического процесса. Так, социальная политика в странах Запада, позволившая трансформировать классовый конфликт в отношения социального партнерства (пусть и не всегда гар
166

моничного), была примером удачного использования методов социальной инженерии. Основы общественных отношений, порождающих классовый конфликт, не были затронуты, сохранились и носители различных социальных интересов. Было лишь оказано влияние (с помощью как репрессивного аппарата, так и методов убеждения, создания соответствующих позитивных стимулов) на формы выражения и реализации этих интересов, что модифицировало и их содержание. Другим примером вмешательства политической воли в ход исторического развития было ускоренное осуществление перехода к постиндустриальной фазе развития. Назревший объективно этот переход (который порой определяют в качестве неоконсервативной революции) форсировался за счет перемен в социальной политике, позволивших с минимумом издержек решить проблему занятости при массовом применении новых технологий за счет налоговых реформ, создавших корпорациям стимулы проведения инновационной стратегии экономического развития; путем использования идеологических и репрессивных мер, позволивших ослабить сопротивление части наемных работников, ликвидации старых, неконкурентоспособных и ставших нерентабельными производств.
В современных условиях многие страны, да и мир в целом, сталкиваются с целым комплексом проблем, объективно требующих для своего решения расширения рамок и масштабов социальной инженерии.
Парадокс истории состоит в том, что человечество, переболев тоталитаризмом, нуждается в социальной инженерии. Попытки ее отрицания вообще, как показывает пример СССР и Югославии, вызывают полный распад ткани общественной жизни, ведут к анархии, а не к демократии. Последняя невозможна без управления общественными процессами. Другой вопрос, что демократически ориентированная социальная инженерия должна строиться на учете потребностей и интересов реально существующих, а не абстрактных людей, социальных групп и наций. Она должна быть органичной историческому развитию в целом и учитывать его специфику и конкретику в отдельных регионах, разрабатываться и осуществляться демократически, даже если это порой 
167

понижает эффективность отдельных политических решений.
Определенные авторитарно-тоталитарные черты иногда проявляются и в либерально-демократических системах, но их появление носит исторически обусловленный временный характер, вызванный потребностями развития. Мы имеем в виду так называемую мобилизационную модель развития. В странах с устойчивыми либерально-демократическими системами мобилизационная модель применяется в критических или кризисных обстоятельствах и характеризуется резким возрастанием регулирующей роли государства в решении тех или иных проблем. Примером может служить "новый курс" президента США Ф. Рузвельта, направленный на преодоление последствий "великого кризиса", или политика английских правительств во время мировых войн. Мобилизационная модель развития, как правило, принимается основной массой населения, хотя частично ограничивает демократию и сферы деятельности гражданского общества. Однако и в этом особенность либеральнодемократической системы, после выполнения своих функций мобилизационная модель уступает место нормальным формам управления обществом и системам взаимоотношений внутри него. Определенной гарантией возврата может служить апробированный механизм демократических процедур, принятых в этой системе. И возврат происходит тем легче, чем выше уровень развития самого гражданского общества, напрямую зависящий от общего уровня политической культуры.
Таким образом, на базе исторического опыта можно обосновать вывод о том, что ограниченное применение авторитарных методов в их специфической форме резкого усиления власти государства и частичного ограничения демократии вполне допустимо и сейчас, и для либерально-демократических систем, поскольку общества обладают компенсационными механизмами, не допускающими прочного укоренения мобилизационных моделей развития и их эволюции в настоящие авторитарные и тем более тоталитарные системы.
Возникает интересный дискуссионный вопрос: не является ли государство всеобщего благосостояния своего 
168

рода мобилизационной моделью развития общества, конечно, адаптированной к демократии, затянутой по времени и потому так быстро частично демонтированной в 80-х гг., но, тем не менее, исторически обусловленной и необходимой фазой развития. Показательным примером может служить и судьба английской мобилизационной модели времен второй мировой войны. После окончания войны она была довольно легко демонтирована, несмотря на то, что в ней появились и авторитарные черты - достаточно напомнить, что авторитет и роль главы военных кабинетов У. Черчилля стали приобретать черты харизматического лидера.
В публицистической и художественной литературе достаточно часто встречается сюжет об установлении диктатуры в неких развитых странах. Однако, если и советской литературе такая тенденция побеждала (за ней, правда, обычно следовало победоносное восстание трудящихся), то в западной довольно убедительно показана невозможность ее победы, что, конечно, гораздо ближе к действительности.
Исторический опыт преподносит еще один исторический парадокс: использование авторитарно-тоталитарных методов правления как своеобразной формы подготовки общества для очередного этапа развития, формы, конечно, своеобразной и противоречивой, но тоже диктуемой обстоятельствами и логикой внутреннего развития. Точка зрения на авторитарно-тоталитарные модели и методы управления как насильственные и неестественные для общества бесспорна. Однако изучение опыта развития некоторых стран приводит к выводу, что не все военные перевороты, ведущие к установлению временно устойчивых диктаторских режимов, можно рассматривать как реакционные, регрессивные, ведущие к приостановке развития или к застою (застой возникает лишь тогда, когда авторитарный режим переживает сам себя). Иногда установление диктаторского режима - или иного, носящего авторитарно-тоталитарный характер перехода к новым формам управления, имеющим внешние, формальные признаки ограничения демократии - допустимо рассматривать как единственную (для данной страны и в конкретных обстоятельствах) возможность 
169

противостоять опасным тенденциям распада общества, распада вплоть до гражданской войны. Тогда режим, основанный на определенном ограничении демократии, принимаемом большинством общества или навязываемом ему силой, приобретает позитивный характер.
Обычно позитивность режима такого типа можно выявить лишь постфактум, при ретроспективном анализе истории той или иной страны. Так, при анализе чилийской ситуации 1972-1973 гг. можно отметить, что к 1973 г. страна вплотную приблизилась к порогу гражданской войны. Военный переворот, на наш взгляд, стабилизировал ситуацию и в значительной степени насильственными методами (но намного менее разрушительными, чем гражданская война) создал предпосылки для либерально-демократических преобразований. И после вызревания соответствующих условий внутри авторитарного режима последний был устранен вполне демократическими методами.
Вероятно, с этой точки зрения можно пересмотреть и устоявшуюся оценку удаления представителей коммунистических партий из состава коалиционных правительств Италии, Франции и некоторых других стран в послевоенный период. Эти шаги правящих кругов порой рассматриваются как реакционные повороты, но именно они создали условия для последующего ускоренного экономического и социального развития, позволили этим странам избежать повторения печального опыта восточноевропейских стран. Не менее позитивно можно оценить и последний период существования франкистской диктатуры в Испании, которая осуществила национальное примирение, т.е. подготовила гражданский мир, и обеспечила не только установление либерально-демократической системы, но и базу для ускоренного экономического развития страны. Для подобных авторитарных режимов вполне допустимо использование термина экономической политики "stop-go" - стабилизация для создания предпосылок дальнейшего развития.
Таким образом, при конкретном анализе развития авторитарной модели возможно выделить группу режимов, имеющих позитивное значение. Такие режимы имеют еще одну особенность: они либо сами уступают место 
170

либерально-демократической модели, либо создают условия для устранения самих себя путем демократической процедуры передачи власти.
Однако и мобилизационная модель, и режимы, рассмотренные выше, представляют собой пограничную, промежуточную тенденцию между двумя основными, демократической и тоталитарной. Концентрированное и наиболее полное выражение авторитарная модель общественно-политического развития нашла в историческом опыте существования России.
К утверждению этой модели в значительной мере объективно вел весь предшествующий опыт исторического развития, который сформировал основные предпосылки полной реализации авторитарной модели: вопервых, практическое утверждение примата государства над обществом и личностью; во-вторых, социальную базу (социальных носителей) этой идеи.
Выше указывалось, что определенный тип авторитарных систем сам по себе подготавливает переход к либерально-демократической системе. Но в тех случаях, когда авторитарный режим исторически обусловлен и привычен, он легко эволюционирует в достаточно устойчивую форму тоталитаризма. В этом случае его кризис, объективно неизбежный, принимает специфические черты структурного кризиса с достаточно непредсказуемыми последствиями.
Прежде всего это относится к России, где становление либерально-демократической системы имеет ряд особенностей, позволяющих говорить как о предельной хрупкости развивающихся процессов демократизации, так и об их резком несоответствии реальному положению. Эти особенности настолько своеобразны, что применительно к ним нельзя использовать принятые в политическом анализе термины и критерии, необходимо каждый раз оговаривать их конкретное содержание.
В первую очередь это относится к основным понятиям политического процесса не только в России, но и во всем регионе бывшего СССР. Речь идет о переходном периоде, становлении "молодой демократии", государственности и многопартийности в их конкретных формах. Но, прежде чем рассматривать эти процессы, 
171

необходимо, на наш взгляд, ответить на три группы вопросов.
Во-первых, можно ли рассматривать события августа - декабря 1991 г. как революцию, завершившую переход от вялотекущей эволюции (перестройка) 1985-1991 гг. к "молодой демократии"? Имела ли место революция, понимаемая как смена правящих элит и изменение отношений собственности, или же речь идет о смене старых правящих групп новыми, ранее периферийными и маргинальными, но в рамках одного господствующего слоя? Иначе говоря, сменился ли деструктивный этап общественно-политического развития конструктивным, или продолжается структурный распад тоталитарного общества?
От ответа на эти вопросы зависят и оценка политического кризиса, и вероятности автоматического переноса всех кризисных процессов бывшего СССР на Россию, включая и тенденции к распаду Федерации, расколу общества, гражданской войне, и объяснение особенностей политической борьбы.
Вторая группа вопросов касается основ демократического развития, его базы - российской государственности: состоялась ли Россия как государство, как новая великая держава, или мы имеем дело с "несложившимся государством", которое не определило еще своих национальных интересов и соответственно своего места ни в пространстве бывшего СССР, ни в мировом сообществе?
Третья группа вопросов вытекает из двух первых: адекватна ли форма государственно-политического устройства реальным процессам, развивающимся в России? Иначе говоря, утвердилась ли в сознании основной массы населения новая структура ценностей, связывающая понимание демократии с определенной политической и экономической системой.
Скорее всего, ответы на эти вопросы будут отрицательными, и поэтому придется констатировать, что процесс распада тоталитарного общества и его политической системы продолжается. Только на этом фоне можно понять природу политического кризиса и его ход, положение страны и особенности становления партийно-политической системы. Продолжается процесс структурного распада с разрушением всех положительных 
172

элементов, отрицанием любого позитивного опыта, даже того малого, который был накоплен в ходе самого кризиса. Следовательно, мы имеем дело не с кризисом власти, а с властью кризиса, когда логика распада тоталитарной системы воспроизводится в самом течении политического кризиса "новой", еще не оформившейся системы.
В первую очередь это относится к формирующейся новой государственности, так называемой "молодой демократии". Однако, на наш взгляд, эта "молодая демократия" унаследовала все родовые особенности традиционной русской государственности, которая уже не раз терпела историческое крушение (1905-1917, 1985- 1991, 1992-1993 гг.). Модернизация явилась объективной необходимостью для выхода из тупика не только советской модели, но и противоречий всего предшествующего периода развития. И в силу исторических традиций подход к ней принял привычные формы не эволюции и реформ, а навязывания сверху модели, чуждой даже для породивших ее стран-эталонов. При этом сохраняется старый взгляд на власть как самоцель такой модернизации.
В первую очередь в стратегии модернизации проявился исторически привычный дуализм общественнополитической жизни. На кризис старой системы первыми реагировали отдельные фракции правящих слоев. На какое-то время вектор их деятельности ("революция сверху") совпал с пробуждающейся общественной активностью. Но именно в силу традиций вновь происходит отчуждение власти от общества: власть апеллировала к обществу лишь в моменты утверждения новых правящих групп, затем начинала действовать автономно, следуя только своему пониманию стратегии модернизации, скорее умозрительной, чем прагматичной. Не нуждаясь в поддержке общества, власть игнорировала его интересы, лишь иногда утилитарно используя в своих интересах общественные настроения. Векторы движения (развития) начинают расходиться: общество движется в никуда, в очередное мифотворчество, старые и новые группы делят власть. Вариантность развития перестает существовать.

173

Этот дуализм, предопределяющий тупики очередной модернизации и параллельность развития общества и власти, обусловлен не только сущностью последней, но и своеобразием российского общества, до сих пор лишенного какого-либо реального влияния на политику. Дело в том, что как общество, так и личность в нем всегда были маргинальными по отношению к власти. Все предыдущие попытки модернизации не затрагивали социальной ткани общества, сохраняя ее на сословном (дореволюционная Россия) или маргинальном (советская Россия), но всегда социально однородном уровне. Именно этим правящие слои стремились обезопасить себя от общественного вмешательства и давления со стороны солидарных социальных групп, объективно возникающих в ходе экономического прогресса, эти группы неизбежно эволюционировали бы в гражданское общество. Их развитие либо сдерживалось путем сохранения сословной иерархии (крестьянская община), либо прекращалось путем физического истребления и политикой социального смещения, ведущей к формированию "новой социальной общности - советского народа".
В силу такой политики правящих кругов формировалось безгражданское закрытое общество, состоящие из маргинальных индивидов, легко объединяемых в коллективы для простоты социального управления. Мы берем на себя смелость утверждать, что стратегия модернизации России никогда не имела социального аспекта. Более того, она практически всегда была направлена на консервацию существующих отношений и уже в силу этого была обречена на неудачу. Эти неудачи объясняются тем, что социально однородная ткань общества управляема лишь до определенного предела, она имеет свою особую психологию, логику ценностей и поведения. В ней преобладают деструктивные элементы, и она способна воспроизводить лишь традиционные политические стереотипы: тотальное отрицание прошлого, разрушение и анархию, восторженное мифотворчество и энтузиазм при воссоздании исторически привычных авторитарных форм организации жизни в виде своеобразно понимаемой демократии или чистого тоталитаризма. Обе эти 
174

тенденции, проявляющиеся в современной России, имеют общую социальную базу. Отсутствие субъектов перехода (безгражданское общество) ведет к тому, что обе крайние тенденции действительно реальны.
Закрытое маргинальное общество само по себе долго существовать не может, оно объективно тяготеет к самораспаду. Общество можно стабилизировать, но лишь на относительно короткое время и при постоянном ужесточении методов консервации. Исторически такое общество обречено, но при отсутствии социально солидарных групп в распаде всегда преобладает деструктивное, а не конструктивное начало. Скорость распада регулируется исключительно ходом структурного кризиса, если изначально нет стратегии социального управления. Распад социальной ткани в этой ситуации приобретает неуправляемый характер, сопровождается процессами ложной идентификации и самоидентификации личности. Потребность "быть кем-то" особенно остра у маргинальной массы, когда нет нормальных условий для первичной социальной стратификации. Она обостряется вплоть до абсурдного самовосприятия по сословному, национально-этническому и религиозному принципу. Социальный распад также приобретает свою логику развития.
Примерно по этой схеме развивалась современная модернизация и демократизация российского общества: попытка "революции сверху" и поиск эволюционного пути без определенной стратегии породили процессы социально-экономического распада, который принял обычный для России характер.
Необходимо пояснить, в чем заключается "обычный для России характер" распада. Можно провести определенное сравнение с ситуацией 1917 г. Тупики социально-экономического и политического развития, неудачи в первой мировой войне и вызванный ими кризис ("разруха") привели к началу социального распада сословного общества. Социальные группы еще только обозначились, их интересы не были оформлены оргазационно. Уже возникшая ранее многопартийность проявила свою слабость, неспособность к организации жизни общества. Распад социальной ткани сословного об
175

щества обусловил преобладание маргинальных слоев, готовых к организации на основе ложной самоидентификации. И партии, и политическая организация общества создавались через призму понимания демократии этой массой. Возникла республика Советов, которая быстро эволюционировала в тоталитарную систему. Следует отметить, что социальной однородности общества удалось добиться не сразу. Отражением борьбы интересов составляющих общество групп стала внутрипартийная борьба - эрзац многопартийности в рамках одной партии.
Однако период полного подчинения общества властью в рамках тоталитарной системы был относительно короток. Власть, поглотившая общество, могла оставаться абсолютно свободной от него, лишь поддерживая социальную однородность, не допуская формирования общества гражданского методами физического и идеологического террора. Формальность демократии достигла максимума. Но эти орудия достаточно быстро исчерпали себя. Снова обозначились тупики и незавершенность всех предыдущих этапов модернизации, усугубленные войной в Афганистане и нарастающим экономическим кризисом.
Исторически присущее России отчуждение власти от общества предопределило и начало очередной модернизации как "революции сверху": В силу этого она быстро превратилась в борьбу за власть между старыми группами правящего слоя и новыми, ранее маргинальными, национальными и периферийными, на фоне структурного кризиса и социального распада. Снова начался процесс быстрой маргинализации, подстегнутый непродуманной экономической реформой, расколовшей общество. Процесс реальной стратификации все больше подменялся ложной самоидентификацией, используемой новыми правящими группами в борьбе за власть, а реальная демократия - "монополией на демократию" в руках одной группы.
Если в ходе перестройки власть еще иногда могла опираться на политическую активность верхушки общества, то в дальнейшем - лишь на ее политический экстремизм. Достаточно рассмотреть общественную 
176

жизнь в период 1985-1993 гг. Вновь стала преобладать борьба за уничтожение вместо базового демократического принципа терпимости. Стало ясно, что по-прежнему структура общества имеет безгражданский характер и в силу этого оно не способно повлиять на борьбу за власть и внутри нее, на характер и содержание политики.
Доказательством может служить роль так называемой многопартийной системы в кризисе 1992-1993 гг. К середине 1992 г., казалось, многопартийность в общих чертах уже сложилась: обозначились и крайние направления, и центр. Однако настораживал процесс появления новых и деление уже существующих блоков и партий. Его безостановочный характер говорил не столько о структурировании интересов различных общественных сил, сколько об отсутствии четкой социальной базы, вернее, об однородности этой базы. К концу 1992 г., на первом этапе так называемого конституционного кризиса, предопределенного тупиком реформы, партии и блоки четко обозначили свои позиции. Но вскоре выяснилась маргинальность многопартийной системы, ее неадекватность сложившемуся соотношению сил во властных структурах, отсутствие реальных демократических каналов и механизмов влияния на власть и общество.
Таким образом, подтвердилось, что общество остается безгражданским, многопартийная система - маргинальной и периферийной, демократический плюрализм - монополией одной группы. Многопартийность отражает интересы лишь узкого политизированного слоя на фоне продолжающегося структурного распада. Обозначился отрыв партийной системы от общества и властных структур, не соответствовали ей даже парламентские фракции. Не партии, общественные движения и организации отражают реальное положение в обществе, а скорее усложненная система исполнительных органов власти. Ни одному движению не удалось не только навязать свои позиции, но и оказать влияние на реальную политику и власть.
Текущий кризис обозначил две тенденции политического развития - одинаково реальную опасность ав
11-165		177

торитаризма и дальнейшего распада общества. Власть кризиса имеет два возможных исхода: возврат к авторитаризму или, после достижения низшей точки кризиса, переход к нормально функционирующей политической системе. Второй вариант возможен лишь тогда, когда экономический распад перейдет в конструктивную фазу, а социальный - сменится нормальной стратификацией. Можно затянуть время распада, в борьбе за власть законсервировать состояние общества, но остановить этот процесс нельзя. История показывает, что можно веками сохранять феодализм, десятилетиями - тоталитаризм, но сейчас время сжимается до годов и месяцев.
Власть кризиса вызвала шок у существующей партийной системы. Претендующие на ведущие роли политические организации, оказавшись не у дел, не могли даже реально оценить происходящие события. Наступил период роста политического экстремизма, достигший апогея в сентябре-октябре 1993 г. Однако он проходил на фоне общего равнодушия и безразличия.
В перспективе становление нормальной политической системы пойдет не сверху, а снизу на базе осознания солидарных социальных, национальных, экономических и культурно-политических интересов групп и слоев, которые неизбежно будут формироваться, создавая тем самым основу гражданского общества в России. И только оно может стать своеобразным гарантом необратимости демократического развития страны, создания ее новой государственности, формирования национальных интересов, преодоления присущего России дуализма в общественно-политической жизни.

РАЗДЕЛ III. НАЦИОНАЛИЗМ И ДЕМОКРАТИЯ: КОЛЛИЗИИ ВЕКА
С закатом и упадком тоталитаризма в СССР и странах Восточной Европы, как считали многие, обширные районы мира оказались открытыми для восприятия демократических ценностей, гуманистических идей. Прекратилась "холодная война", что должно было открыть пути построения нового миропорядка, основанного на сотрудничестве, ненасилии, уважении прав и интересов всех народов. Между тем как раз в последние годы конфликтность в мировом развитии стала нарастать. Она была связана прежде всего с обострением межэтнических отношений во многих районах мира. По подсчетам зарубежных авторов уже в 1988 г. из общего числа в 111 вооруженных конфликтов, полыхавших в мире, 63 были внутренними, 36 из них (т.е. около трети) произошли на почве межэтнических отношений.1 Тогда ареной большинства из этих конфликтов был "третий мир". В последующие годы зона конфликтов значительно расширилась, охватив территорию бывшего СССР, где в дополнение к крупномасштабным военным столкновениям (Карабах, Абхазия) сложились десятки очагов вялотекущих конфликтов, чреватых эскалацией. Распалась Югославия, положение в которой стало центром внимания международного сообщества. Нестабильность в межэтнических отношениях продолжает демонстрировать "третий мир", национальные движения заявляют о себе и в странах с устоявшимися демократическими тради
1 Исследование международных конфликтов. Парадигмы, геополитика, рациональность, образы врага, контроль над вооружениями, этнические измерения //Международный журнал социальных наук. - 1991.- №3.- С.128.

12*	179

циями. Не решены проблемы Северной Ирландии (Ольстера), Корсики, Басконии, вновь нарастает тяготение к поиску новых форм национального самовыражения в Шотландии, Уэльсе, Северной Италии (Ломбардия), Квебеке, достаточно сложные проблемы возникли в Бельгии (конфликт между валлонцами и фламандцами). В ряде стран подъем национализма дает о себе знать в виде нарастания национально-патриотических движений (Германия, Франция, Италия), требующих, главным образом, сохранить чистоту нации и ее культуры за счет ограничения иммиграции. Вопрос о сохранении национальной культуры, создании условий ее дальнейшего развития, перехода к политике, основанной на национальном интересе, широко дебатируется и в Российской Федерации.
Подъем национализма, уже давший о себе знать в качестве глобального явления, порождает множество вопросов. Идет ли речь о долгосрочной тенденции, которая определит контуры мирового развития XXI в., или же о случайном, временном явлении, порожденном наложением разнопорядковых факторов развития отдельных регионов? Не похоронит ли волна национализма надежды человечества на лучшее будущее, не станет ли она источником постоянных войн, конфликтов, нарушений прав человека? Не ожидает ли мир вытеснение демократии авторитаризмом и тоталитаризмом, реализующих различные национальные идеи? Как вообще демократия соотносится с национализмом и национальными идеями?
Очевидно, ответить на эти вопросы можно, лишь только уяснив сущность и природу феномена национализма и его роль в истории, конкретные причины и возможные последствия распространения национализма в конце XX в.
§ 1. Феномен национализма: суждения и мнения
Многообразие мнений и суждений по вопросу природы и сущности национализма исключительно велико, разнится и отношение к нему, от крайне негативного до восторженного. Национализм рассматривается также под разными углами зрения: и как явление сознания, 
180

и как основа идеологии, политической практики на национально-государственной и международной арене, и как социальное явление. Сложилась масса вариантов типологизации национализма, как с точки зрения формы, так и содержания.
Существует совпадение точек зрения в оценке национализма как явления сознания. Каждый человек в обществе выступает во многих ипостасях. Он может конкурировать со своим ближним за получение более доходного места. Он окружен сослуживцами, имеющими сходные или различные с ним интересы. Он живет в семье, связан определенными отношениями с близкими ему людьми. Он проживает в определенной местности и его не может не интересовать положение дел с чистотой воды и воздуха в его жилище, положение дел с преступностью в данном районе. Он может быть приверженцем определенной религии, иметь какие-то особые личные интересы. Он является гражданином определенного государства, принадлежит к той или иной этнической группе.
В каждой из сфер своей деятельности человек поразному проявляет себя, в зависимости от своих приоритетов, стремлений. Одни из ролей и вытекающих из них обязанностей могут восприниматься как малозначимые, требующие лишь формального выполнения. Другие рассматриваются в качестве приоритетных, а связанные с ними интересы отстаиваются в первую очередь с наибольшей решимостью. Так, индивид может связывать свое преуспевание с личной трудовой деятельностью, или с повышением доходов, социального статуса той профессиональной или социальной группы, к которой он принадлежит. В первом случае, очевидно, можно будет говорить о преобладании индивидуалистских ценностных ориентации, во втором - классовых, корпоративных или профессиональных. Если приоритеты связываются с национальными ценностями, все прочие интересы рассматриваются как второстепенные по сравнению с высшим интересом нации, деятельность (даже повседневная) расценивается в категориях служения нации, то, очевидно, есть все основания говорить о национализме как основе ценностной ориентации лич
181

ности. Как писал один из ведущих философов русского зарубежья И.А. Ильин, "национализм есть любовь к историческому облику и творческому акту своего народа во всем его своеобразии. Национализм есть вера в инстинктивную и духовную силу своего народа, вера в его духовное призвание. Национализм есть воля к тому, чтобы мой народ творчески и свободно цвел в Божией саду. Национализм есть созерцание своего народа перед лицом Божиим, созерцание его души, его недостатков, его талантов, его исторической проблематики, его опасностей и его соблазнов. Национализм есть система поступков, вытекающих из этой любви, из этой веры, из этой воли и из этого созерцания"1.
Определение Ильина с большой силой передает пассионарный характер национальной идеи (термин Л.Н. Гумилева). Это подразумевает, что в полной мере носителем этой идеи могут выступать также наиболее пассионарные натуры. Чтобы эта идея овладела большинством нации, причем с такой силой, чтобы толкнуть широкие массы людей на активные действия, нужны, очевидно, особые условия, без которых националистический компонент будет как бы дремать в сознании людей.
Что же это за условия, когда и при каких обстоятельствах они заявляют о себе? Ответить на этот вопрос не так просто, как кажется на первый взгляд, равно как и определить исторические истоки национализма.
Прежде всего, средствами литературы, киноискусства созданы образы патриотов, борцов за национальную идею прошлого, таких, как Жанна д'Арк, Александр Невский. Ряд ученых также склонны считать, что национализм древен, как мир. Как считает, например, Г. Гусейнов, национализм означает приоритет "национальных (этнических) ценностей как перед личностными, так и перед иными социальными (групповыми, универсальными) ценностями..."2. Здесь, таким образом, отождествляются национальные и этнические ценности. Известный отечественный ученый Ю.В. Бромлей подхо
1 Ильин И.Л. Наши задачи. Историческая судьба и будущее России.- Париж-М., 1992.-С.282.
2 50/50. Опыт словаря нового мышления.- М., 1989.- С.65.

182

дит с аналогичной позиции, определяя этнос как исторически сложившуюся на определенной территории устойчивую совокупность людей, обладающих общими, относительно стабильными особенностями языка, культуры и психики, а также сознанием своего единства и отличия от других подобных образований (самосознание), фиксированном в самоназвании (этнониме). При этом в качестве типов этносов, для соответствующих эпох, выделяются племя, народность, нация.1
При таком подходе, если и не ставится знак полного равенства между трайбализмом (верностью такой форме этнического самосознания, при которой на первый план выходит лояльность своему племени и его вождям) и национализмом XX в., между ними перебрасывается мост преемственности. Однако современная наука, как правило, отвергает здесь существование какой-либо взаимосвязи. Как считает, например, немецкий политолог Эгберт Ян, "национализм сравнительно молод, он появился на рубеже XVIII и XIX веков, в период возникновения демократических движений, когда народы конституировались в нации"2. По мнению одного из ведущих английских специалистов по данному вопросу, Э.Д. Смита, "национализм не является столь же органически присущим человеку, как его индивидуализм или привязанность семье", а впервые идеал национализма сложился в период Великой Французской революции.3
Политическая мысль Запада отнюдь не отрицает, что люди и в далеком прошлом могли проявлять лояльность своей этнической общности, например племени. Более того, подобная лояльность, действительно, имеет очень давние исторические корни. Поскольку на протяжении тысячелетий неписаной истории человечества вне своего племени отдельный человек был практически беззащитен перед лицом дикой природы, имел мало шансов стать равноправным членим другого этноса, то забота 
1 Бромлей Ю.В. Этносоциальные процессы: теория, история, современность.- М., 1987.- С.14, 41.
2 Ян Э. Национализм - это следствие утраты доверия//3а рубежом.- 1990.- № 4.
3 Smith A. Nationalism In the Twentieth Century.- N.Y., 1979.- P.1.

183

о выживании своего племени была равносильна заботе о собственном выживании. Изгнание из племени было одним из самых тяжких наказаний, практически равным смертной казни. Интересно отметить, что в греческих полисах изгнание было весьма распространенным методом наказания.
Нет никаких оснований отрицать большую роль этнической солидарности в жизни людей в разные эпохи, проявлявшейся в разных формах, в том числе и патриотизме жителей Афин или Спарты в Древней Греции. Другой вопрос, как пишет Р. Хилсмэн, известный американский политолог, что, "если тщательно изучить вопрос о соотношении чувства (этнического) самосознания с феноменом национализма, мы не найдем в мире никаких признаков национализма в периоды, отстоящие от нас более чем на два столетия, а в ряде случаев национализм окажется зародившимся всего два-три десятилетия назад"1.
Местный (племенной, общинный, городской) патриотизм, считает Хилсмэн, не имеет никакого отношения к современному национализму. Мифы же на сей счет появились в результате интерпретации событий прошлого на современный лад в угоду тем националистам, которым хотелось обосновать ссылками на героическую историю свои текущие политические запросы и устремления. В качестве классического варианта такого мифа и Хилсмэн и некоторые другие историки и политологи приводят пример Жанны д'Арк.
Как считают эти ученые, в Западной Европе в средневековье места для проявления каких-либо национальных чувств просто не было. Большая часть населения Европы была подданными своих государей, земельной, прежде всего, аристократии, чуждой какой-бы то ни было национальной идее. Как отмечал Алексис де Токвиль, чувство национальной гордости не могло прийти в голову тем, чьи привилегии незыблемы и достаются по наследству. Вместо национальной гордости им свойственно проявление "сдержанного безразличия ко все
1 Hilsman R. The Crouching Future: International Politics and U.S. Foreign Policy.- N.Y., 1975.- P.233.

184

му"1. Добавим к этому, что феодальная знать, связанная сложными, насчитывающими века семейными узами, по сути дела, представляла собой гигантский родственный клан, управлявший всей Западной Европой. "Лоскутные" империи и королевства, чересполосица владений многократно, после бесчисленных споров о порядке и правах наследования, переходившие из рук в руки, были правилом, а не исключением. Никто не спрашивал мнения жителей отдельных селений о том, кто будет ими владеть, споры знати не затрагивали основ их жизненного уклада и их не касались. До эпохи буржуазных революций было нормальным, что Нидерланды управляются по воле короля Испании, что князьям Священной Римской империи германской нации принадлежат земли на Апеннинском полуострове.
Соответственно, Столетняя война не была, по существу, войной между Англией и Францией. Как пишет французский историк Робер Амбелен, взявший на себя неблагодарную задачу - разоблачать, как он утверждает, мифы,- "Столетняя война - это самая обыкновенная семейная ссора и стороны, оспаривающие друг у друга власть над Французским королевством - французские, как та, так и другая"2. Далее, Р. Амбелен доказывает, что, хотя происхождение Жанны точно установить невозможно, бесспорно, она не была простой крестьянкой, поднявшейся мстить за попранную Отчизну. Наиболее вероятной, подтверждаемой документально, Амбелен считает гипотезу, что Жанна была незаконнорожденной дочерью королевы Изабо и Луи Орлеанского, а соответственно - сестрой Карла VII, ставшего королем с ее помощью, и сводной сестрой королевы Англии Екатерины Валуа, проигравшей борьбу за престол Франции.
Если какие-то формы этнической солидарности в Европе и давали о себе знать, то они, бесспорно, перекрывались и вытеснялись другим важнейшим фактором в политической жизни средневековья - религиозным. В 
1 Токвиль А. де. Демократия в Америке.- М., 1992.- С.443, 444.
2 Амбелен Р. Драмы и секреты истории.- М., 1993.- С.122.
3 Амбелен Р. Указ. соч.- С.123. Гипотеза о происхождении Жанны д'Арк, выдвинутая автором, строится на весьма спорных данных.

185

XVI в. французы-католики беспощадно истребляли французов-протестантов (гугенотов) и не только в Париже во время Варфоломеевской ночи, но и по всей Франции.
XVII в. ознаменовался Тридцатилетней войной (1618 - 1648 гг.), имевшей, прежде всего, религиозную подоплеку. В ней присутствовали и иные моменты - борьба светских феодалов против церковных, был и национальный компонент, в частности, для Чехии, пытавшейся освободиться из-под власти Габсбургов, для Нидерландов, уже добившихся своего освобождения. На заключительном этапе войны династия Бурбонов, правящая Францией, выступила против Габсбургов, владевших Испанией и Австрией, несмотря на то, что и те, и другие были католиками: династическое соперничество оказалось сильнее общности религии. Однако с обеих сторон война велась наемными армиями, не имевшими национальной принадлежности, охотно сражавшимися на стороне тех, кто больше платил, разорявшими и грабившими население всех феодальных владений, оказавшихся в зоне боевых действий. Как отмечает Р. Хилсмэн, даже в Америке, накануне войны за независимость, колонисты ощущали себя не "американцами", а жителями отдельных штатов.1
Почему же те отдельные признаки, которые рассматриваются как составляющие понятие "нации" (единство расы, языка, культурных традиций и обычаев, интересов людей, проживающих на определенной территории, и т.д.), каждый из которых в отдельности, равно как и в совокупности, ничего не определяет2, вдруг начали влиять на политическое поведение людей?
Большинство ученых связывают национализм с изменениями социально-экономических условий развития Европы, становлением капитализма. Подобное объясне
1 См.: Hilsman R. Op. clt.- P.233-234.
2 Как считал один на основателей современной социологии П. Сорокин, признаки "нации" отнюдь не бесспорны. Tax, общность языка, например английского, не дает оснований считать англичан и американцев одной нацией; культура юга и севера Германии, как и религия, различны, однако немцы считают себя одной нацией; общность территории не предопределяет совпадения интересов проживающих на ней людей, иначе бы не было гражданских войн, и т.д. См.: Сорокин П.А. Национальность, национальный вопрос и социальное равенство//Этнополитический вестник России,- 1992.- М 2. - С.121-123.

186

ние выдвигают не только приверженцы марксизма. Ни феодальная аристократия, для которой на первом плане стояла фамильная гордость, ни крестьянство, привязанное к земле и обладавшее, самое большее, восприятием только местных интересов, не могли стать носителями национальных идей. Таким носителем стало так называемое "третье сословие" - зарождавшаяся буржуазия, купцы, ремесленники и т.д., положение которых, по наблюдению Алексиса де Токвиля, слишком неустойчиво, а социальные различия между которыми слишком малы, чтобы удовлетворить их тщеславие и чувство собственного достоинства. Их сознание "цепляется за ничтожные безделицы и упрямо их защищает", они "любят свою страну так же, как любят самих себя, перенося формы личного тщеславия на чувство национальной гордости"1.
С точки зрения американского футуролога А. Тоффлера, потребность третьего сословия" в духовной самоидентификации, которая с позиции аристократа Токвиля выступала "ничтожной безделицей", была связана прежде всего с социально-экономическими реальностями периода перехода от традиционных обществ к индустриальным. Сложившиеся материальные предпосылки перехода от кустарного, ремесленного производства к мануфактурному и затем фабричному могли претвориться в жизнь только при наличии соответствующих политических условий. "Дорогостоящие технологии "второй волны" могли окупиться только при условии производства товаров в масштабах, превосходящих потребности местных рынков. Но как можно было создать масштабный рынок, если за пределами каждой феодальной общины бизнесмены сталкивались с различными поборами, налогами, условиями найма, местными валютами? Чтобы окупились новые технологии, рынки отдельных владений должны были объединиться в единые, национальные рынки. Это подразумевало развитие разделения труда в общенациональном масштабе, создание крупных национальных рынков товаров и услуг. Все это также требовало политической консолидации замкнутых общин в крупные национальные государства"2.

1 Токвиль А. де. Указ. соч.- С. 444.
2 Toffler A. The Third Wave.- N.Y.,- 1982.- Р. 80.

187

С ростом числа людей, чьи интересы выходили за рамки жизни отдельных феодальных владений, поселков, с развитием контактов между жителями этих владений, возникновением рынка печатной продукции новые идеи получили материальный фундамент. Но при этом, подчеркивает Тоффлер, национализм не был только лишь духовным явлением, или же исключительно порождением навязанного силой политического объединения отдельных владений, или продуктом исключительно потребностей экономического развития. Все эти факторы должны были соединиться, чтобы появились государства современного типа.1
Вполне правомерно предположить, что именно формирование национальных, ориентированных на индустриальное развитие, государств и обусловило особую роль Европы в мировом развитии, позволило ей в XIX - начале XX в. поставить под свой контроль остальные континенты, населенные намного более многочисленными этносами. Китай, Индия с их самобытными традициями не раз в своей истории становились обширными едиными империями с высокоразвитыми ремеслами. Однако в силу жесткости социальных перегородок (кастовая система в Индии) или традиционных мировоззрений (Индия, Китай) здесь не сложилось ни аналога европейскому "третьему сословию", ни идеологии национализма, ставшей его духовным оружием. Частичным исключением в Азии стала Япония, национализм в которой, однако, принял самобытные формы.
Принципиально важно, что идеология европейского национализма, исходно, как отмечает один из ведущих отечественных этнографов В.А. Тишков, не имела почти ничего общего ни с расизмом, ни с этноцентризмом.2 Напротив, европейский национализм был развитием концепции, являющейся основой современной демократической идеи - естественных прав человека и гражданина. Так, Ж.Ж. Руссо, говоря о том, что править должен народ, что его воля является высшей, считал, что по 
1 См.: Ibid.- P. 82.
2 См.: Тишков В.А. Дилеммы развития России//Этнополитический вестник России.- 1992.- № 1. - C.76-77.

188

отношению к другим народам он выступает как индивидуум, обладающий единой волей. И.Г. Гердер, ученик И. Канта, считал народ естественным образованием, подобным семье, полагая само собой разумеющимся, что народ, с единым национальным характером, создает собственное государство.1
По сути дела, исходно идеи национализма были революционно-демократическими. Идеи о том, что править должен народ, были направлены против господства феодальной знати. Но сторонники демократии, народовластия должны были ответить на вопрос о том, на какую территорию оно будет распространяться. Первый и естественный ответ - формой самоорганизации народа должно быть национальное государство, которое и будет управляться сообразно воле большинства его граждан. Вопрос о границах национально-государственных образований для конца XVIII в. еще не был актуален. Гердер предлагал исходить из "естественных" границ, не уточняя, что под этим понимается. Фихте считал, что границы могут определяться по признаку распространения языка.
Главным в идее создания национальных государств опять-таки была ее антифеодальная направленность, ее реализация подразумевала ликвидацию чересполосицы феодальных владений, их объединение на демократической основе в крупные национально-государственные образования.
Политическое звучание эти идеи получили в конце XVIII - начале XIX в. в период буржуазных революций. В США, например, восстания в отдельных колониях против колониального статуса, приняли характер войны за утверждение независимой государственности. Как пишет известный американский историк М. Лернер, "культ нации как социальный миф красной нитью проходит через всю американскую историю. Он зародился в виде революционного национализма войны за независимость, стал самоуверенным национализмом народа, идущего путем промышленного развития..."2.

1 См.: Поппер К. Открытое общество и его враги,- М., 1992.- Т. II,- С.64-65.
2 Лернер М. Развитие цивилизации в Америке,- М., 1992,- Т.2.- С.436.

189

При этом ясно, что американский национализм не мог перерасти в этноцентризм, патриотами Америки становились люди разных рас, различных национальностей, на основе принятия общих демократических ценностей. Вообще, в английском языке слово "nation" переводится и как "нация" и как "государство"; "национальная идея", "национальный интерес" имеют буквальное значение - "идея независимой государственности", "государственный интерес".
В Европе, как отмечает Э. Смит, национализм утвердился политически только в годы Великой Французской революции. Именно в ее декретах впервые прозвучала идея, что верховная власть принадлежит нации (в смысле - народу), гражданам государства. В первый раз в истории Европы народ был призван к оружию в защиту Отечества, а не монарха, было признано, что граждане имеют определенные права и обязанности по отношению к нации.1
Массовая армия Французской революции, состоявшая из свободных граждан, оказывалась обычно сильнее наемных или насильственно рекрутированных войск монархов Европы. Однако ее завоевания вызвали цепную реакцию распространения национально-демократических идей, обратившихся, в конечном счете, против самих завоевателей. С одной стороны, "третье сословие" феодальных империй было готово к восприятию этих идей. В то же время завоевание вызвало подъем патриотизма. Как пишет К. Поппер, "это была одна из типичных племенных реакций против экспансии сверхнациональной империи", принявшей форму инстинктивного и революционного национализма. "Народ в то время требовал демократических реформ, которые он понимал в духе Руссо и Французской революции, однако свою революцию он хотел провести без французских завоевателей. Народ восставал против своих собственных князей и против императора одновременно"2.
Таким образом, ранний национализм в Европе был повенчан с либерально-демократической идеей. Этот период, по мнению Э. Смита, продолжался с наполеонов
1 См.: Smith A. Op. clt.- P.1-2.
2 Поппер К. Указ. соч.- С.67-68.

190

ских войн до середины XIX в., до революций 1848- 1849 гг. Для этого времени было характерно соединение борьбы против порядков, навязанных Европе на Венском конгрессе 1814-1815 гг. "просвещенным деспотизмом", восстановившим власть монархов, с борьбой за демократию. Характерным примером выступает деятельность Мадзини и его последователей, карбонариев, боровшихся за создание единого, демократического итальянского государства. Идеи революционно-демократического национализма оказали большое влияние и на развитие освободительного движения в Латинской Америке, направленного против власти испанских Габсбургов и отчасти - против католической церкви.
В то же время для национализма этого периода становится характерным романтическое отношение к прошлому, историческим традициям и религии, особенно сильно проявившимся в Германии. Именно в этой стране национальная идея была поставлена на службу прусской монархии, при О. Бисмарке объединившей Германию "сверху" железом и кровью.
По мнению К. Поппера, в идейной сфере заслуга превращения национализма в доктрину, противостоящую демократической идее, оправдывающую авторитаризм, принадлежит прежде всего Гегелю. У него государство стало высшей идеей, воплощающей дух нации, или идею нации, ведущей постоянную войну против других государств во имя самоутверждения и господства.1 При этом, мистически-иррациональное понимание "духа народа", "воли народа", действующих в качестве субъектов всемирной истории, не имело исторического обоснования для большинства стран Европы. В Германии и Италии, объединенных "сверху" под властью соответственно Пруссии и Пьемонта, единые нации формировались также "сверху", под эгидой государств. Не народы, а верховная власть стирала различия регионов, унифицируя культуры, оказавшиеся в сфере ее влияния. Как отмечает Э. Смит, национализм во второй половине XIX в. институционализировался, сблизившись с империализмом. "Правящий класс и монарх превозносились 
1 См.: Поппер К. Указ. соч.- С.76.

191

как олицетворение нации, символ ее традиций и культуры"1. При этом осуществлявшие колониальную экспансию метрополии, особенно Франция, пытались расширить ареал распространения своей культуры на обширные регионы Азии и Африки, ассимилировать местные элиты. Борьба за колонии и сферы влияния рассматривалась как нормальная конкуренция европейских наций. Развивающийся национализм народов, лишенных своей государственности, был, с одной стороны, направлен против метрополий, с другой - был построен на идеализации прошлого, романтизации традиционных укладов. По мнению Р. Хилсмэна, в Азии национализм впервые появился как основа государственной политики в Японии после 1868 г. и был в основном защитной реакцией на угрозу насильственного "открытия" страны Западом. В Китае он дал о себе знать в революционном движении начала XX в., особенно, возглавляемом Сунь Ятсеном, в других странах - в 1920-е и 1930-е гг., а в Африке - в 1950-е гг.2
Фактически, уже XIX в. продемонстрировал нескольк разновидностей национализма, в истории отдельных государств сменявших одна другую, следовавших друг за другом. Во-первых, это идея обретения собственной государственности, овладевавшая значительной частью населения, проживающего на определенной территории и, чаще всего, принадлежавшего к одному или нескольким родственным этносам, обладающим общностью или близостью культуры, говорящим на одном языке или его диалектах. Эта идея, реализуясь в политической деятельности, выливалась в борьбу либо за свержение иноземного господства, либо за объединение нескольких мелких и экономически маложизнеспособных в индустриальную эпоху феодальных владений в одно крупное национальное государство.
Во-вторых, национализм выступал как основа идеологии и политики государства, требовавшего к себе, как к олицетворению нации, лояльности своих граждан, содействовавшего формированию единства нации путем 
1 Smith A. Op. clt.- P.9.
2 См.: Нilsтап R. Op. clt.- P. 242.

192

унификации образования, сближения экономической и политической жизни регионов, сохранявших свою самобытность, ведущего борьбу из-за спорных приграничных территорий с соседями во имя установления границ по языковому принципу или на основе "естественных" рубежей (по рекам, горным хребтам и т.д.), которые было бы легко оборонять.
В-третьих, национализм с началом создания колониальных империй, борьбы за разделы и переделы рынков сбыта товаров, сфер влияния стал основой внешней политики индустриальных государств, стремящихся к гегемонии над обширными районами мира во имя создания преимуществ в развитии своей нации. Национализм, развившийся в шовинизм, стремление одних наций к господству над другими, привел к первой мировой войне.
Различие между первым и остальными вариантами национализма очевидно. В первом случае национализм выступает как идея, в остальных он институционализируется, становится основой идеологии и политики государства, отчасти утрачивая духовный характер. И.А. Ильин определил эти случаи как "больные и извращенные формы национального чувства и национальной политики". К таким формам Ильин отнес прежде всего превращение национализма из явления духовной жизни "в орудие хозяйства, политики и завоеваний", в инструмент государственной политики. Вторым вариантом извращения национальной идеи, по Ильину, выступают "отвращение и презрение ко всему иноземному", трансформирующиеся "в манию величия и в своеобразное завоевательное буйство"1.
Отметим, что эти выводы были сформулированы Ильиным уже после второй мировой войны, после разгрома гитлеровской Германии, не только превратившей национализм в государственную идеологию, но и интерпретировавшей его в форме расизма, претензий на мировое господство одной нации.
Выше уже говорилось о конкретных причинах формирования тоталитарной, антидемократической идеоло
1 Ильин И.А. Опасности и задания русского национализма//Наши задачи,- М., 1992.- Т.1.- С.283.

13-865		193


гии в Германии и Италии на базе национализма. Однако, помимо указанных причин, важно выделить еще одну, сказавшуюся в политике практически всех индустриальных государств в первой половине XX в.
Этой причиной был вызов ценностям и традициям стран Западной Европы и Северной Америки со стороны марксизма. Определяя классовую борьбу в качестве движущей силы истории, призывая к интернациональному единению трудящихся разных стран в борьбе против капитала, марксисты бросали вызов относительно недавно сложившимся национальным государствам, которые провозглашались ими орудием классового господства буржуазии. При этом если социал-демократия примирила марксизм с национально-государственной идеей, поставив в центр своей деятельности борьбу за улучшение положения наемных работников в рамках своих государств путем реформ, то с коммунистическим движением дело обстояло значительно сложнее.
Позиция коммунистов по национальному вопросу, разработанная В.И. Лениным, соединяла установки тактического и стратегического характера. В силу этого она вводила многих в заблуждение. С одной стороны, стратегическая цель - создание Всемирной Советской Республики - никогда не скрывалась, равно как и приоритетность задачи обеспечения международного единения трудящихся и коммунистического движения. С другой стороны, большевики признавали право наций на самоопределение, вплоть до отделения и создания самостоятельных государств, солидаризировались с борьбой за освобождение угнетенных, не имеющих своей государственности, наций. Второе было тактическим ходом, отражением потребностей политической практики.
Соображения практической политики подсказывали, что большая часть национальных движений так или иначе, вне зависимости от их классовой направленности, создают проблемы державам, с которыми у Советской России были далеко не дружественные отношения. Что касается тех движений, которые развертывались на территории бывшей царской России, то учитывалась популярность идеи обретения собственной государственности в широких слоях населения Польши, Финляндии, стран 
194

Балтии. Ленин не скрывал, что признание их независимости - шаг в достаточной мере временный. Так, объясняя, почему была признана независимость буржуазной Эстонии в 1920 г., почему ей были уступлены территории со смешанным, русским и эстонским, населением, он заявил: "Уступка эта делается не навеки: Эстония переживает период керенщины, рабочие начинают узнавать подлость своих учредиловских вождей... они скоро свергнут эту власть и создадут Советскую Эстонию, которая заключит с нами новый мир"1. Аналогичным образом В.И. Ленин мотивировал готовность Советской России не только признать независимость Польши, но и уступить ей значительную часть территории Белоруссии тем, что "разрешение вопроса о Белоруссии мы предполагали не силой оружия, а исключительно путем развития борьбы внутри Польши... не столько силой военной, сколько силой нашей пропаганды"2.
Необходимость считаться с силой национальных движений наглядно была продемонстрирована коммунистам в результате провала попытки "помочь польским рабочим свергнуть их правительство"3, приведшей к поражению Красной Армии под Варшавой в 1920 г. Тем не менее, противоречия в определении приоритетов советской политики продолжались. Советская Россия, затем СССР, провозглашались "международным отечеством трудящихся". Это подразумевало, что гражданам других государств, суверенитет которых на словах признавался, вменялось в обязанность проявлять лояльность не к своим странам и правительствам, а к СССР.
Попытки Коминтерна разобщить народы по социально-классовому признаку, внести в массы идеи классовой борьбы не могли не вызвать встречной тенденции - усиления национализма. Он принимал самые крайние формы в первую очередь в тех странах, где влияние коммунистов было наибольшим. При этом в рамках отдельных государств жертвой столкновения двух тоталитарных идеоло
1 Ленин В.И. Полн. собр. соч.- Т.40.- С.71.
2 Там же.-Т. 41.- С.320.
3 Там же.- Т .4.- С.322.
13*	195

гий, двух политических сил - национал-социалистов (национал-шовинистов) и коммунистов - становились демократические силы.
Союз двух тоталитарных диктаторов - Сталина и Гитлера, объединенных враждебностью к демократии, был чреват полным ее уничтожением. История, однако, распорядилась иначе: сложилась антигитлеровская коалиция, выступившая против фашизма под лозунгами, по сути дела, национально-демократическими. Народы воевали во имя защиты своей независимости, своего права на сохранение или восстановление независимой государственности. Изменения претерпела и идеология коммунистического движения. Народы СССР вели борьбу с фашизмом не столько под лозунгом пролетарского интернационализма, сколько во имя защиты Отечества. С роспуском Коминтерна в 1943 г. начался процесс расхождения коммунистического движения по национальным квартирам. Вначале Югославия, затем Китай и Албания начали строить социализм с национальной спецификой. В Западной Европе в 1960-1970-е гг. преобладающим течением в коммунистическом движении стал "еврокоммунизм", ориентирующийся на социализм национального цвета. Любопытно, что еще в первые послевоенные годы коммунисты оказались практически единственной крупной политической силой, выступавшей сперва против "плана Маршалла" для Западной Европы, затем против создания НАТО и структур ЕЭС под лозунгами защиты суверенитета и национальной независимости своих стран. В основе этой позиции, в значительной мере, лежал прагматизм, отражение понимания того, что интеграционные процессы, "атлантизация" Западной Европы затрудняют осуществление проектов построения социализма в отдельных странах. Тем не менее показательно, что в качестве противовеса интеграции бизнеса и государственных военно-политических структур были выдвинуты не столько идеи солидарности трудящихся, сколько призывы к защите национального суверенитета.
Национализм в послевоенные годы, в период "холодной войны" продолжал существовать, однако формы его видоизменились. Разгром фашизма, осуждение его расовых доктрин, стремление народов предотвратить воз
196

рождение агрессивного, основанного на этноцентризме национализма создали совершенно новые международные условия. Устав ООН, Всеобщая декларация прав человека 1948 г., Международный пакт о правах человека 1966 г. зафиксировали признание международным сообществом равных прав всех народов, всех людей независимо от расы и национальности. Конечно, реализация этих документов, вытекающих из них обязательств государств - членов ООН в определяющей мере зависела от единодушия постоянных членов Совета Безопасности ООН, труднодостижимого в условиях "холодной войны".
Тем не менее международное осуждение расизма и соответствующей политической практики стало фактором мирового развития, с которым уже нельзя было не считаться. В 1963 г. была принята Декларация ООН о ликвидации всех форм расовой дискриминации, в 1965 г.- Международная конвенция о ликвидации всех форм расовой дискриминации, в 1978 г. последовали Декларация о расе и расовых предрассудках, а также об основных принципах, касающихся вклада средств массовой информации в укрепление мира и международного взаимопонимания, в развитие прав человека и борьбу против расизма и апартеида. Данные документы осудили любые ограничения или предпочтения в реализации базовых прав и свобод человека в политической, социальной, культурной и иных областях по признаку расы, цвета кожи, расового, национального или этнического происхождения, обязали государства - участников конвенций - к принятию мер, исключающих расовую дискриминацию из политической практики.1 Эти и ряд других документов создали основание для применения санкций в отношении режима апартеида в ЮАР.
Национализм в Европе, как отмечал Э. Смит, ограничился чувством принадлежности к определенной нации, объединенной общей культурой, традициями, территорией, языком, экономическим интересом; в этом смысле национализм стал эквивалентен восприятию человеком себя как гражданина определенного государ
1 Подробнее см.: Всеобъемлющая международная безопасность. Справочник.- М., 1990.- С.284-291.

197

ства, участвующего в рамках демократии в его жизни, имеющего определенные права и обязанности.1 Как писал в 1973 г. З. Бжезинский, национализм оказался подвержен новым реальностям эпохи, в итоге "он перестает быть доминантной силой, определяющей характер перемен нашего времени"2.
Действительно, у наиболее развитых государств мирового сообщества в 1970-е гг. границы воспринимались как устоявшиеся, не подверженные сколько-нибудь серьезным вызовам на этнической основе.
Факторы соперничества, борьбы за рынки сохраняли свое влияние на политику, но их роль значительно сократилась. Это было связано со следующими основными причинами.
Во-первых, основной водораздел в мировой политике пролег между СССР и США, Западом и Востоком Европы, тоталитаризмом и демократией. Исходя из разных взглядов на будущее мира, стремясь воплотить в жизнь свои воззрения всеми доступными им средствами, балансируя на грани взаимоуничтожающей ядерной войны, две военно-блоковые системы во всеоружии противостояли друг другу. Это было противостояние не национальных государств, а двух мировых, наднациональных политических культур, каждая из которых претендовала на универсальность. Соответственно национальные интересы и стремления адаптировались к условиям этого противостояния. Общие ценности, приверженность сходным идеалам стали основой сближения государств Западной Европы и Северной Америки в рамках концепции Атлантической цивилизации, объединенной не только духовно, но и создавшей совместные военно-политические структуры, прежде всего НАТО.
Во-вторых, демократические государства Атлантической цивилизации, накопившие долгий опыт взаимодействия, в том числе и конфликтного, приведшего к двум мировым войнам, развили политическую культуру, опирающуюся на принципы компромиссов и консенсусов, 
1 См.: Smith A. Op. clt.- P.87.
2 Bzezinski Z. Between Two Ages. America's Role In the Technotronic Era.-N.Y., 1973.- P.54.

198

применяющиеся и во внутренней, и во внешней политике. Эти принципы отразили определенную политическую мудрость веков, которая говорила, что в случае возникновения конфликтов полная и абсолютная победа над оппонентом малореальна, любое столкновение чаще всего завершается компромиссом, к которому можно прийти, не подвергая себя риску перипетий вооруженного противоборства. Если борьба в той или иной форме оказывается неизбежной, то обе стороны только выиграют, если будут вести ее по определенным правилам, памятуя, что у них могут существовать или проявиться в будущем общие цели и интересы.
В-третьих, государства и народы Атлантической цивилизации оказались в большой мере взаимозависимыми, не только с точки зрения необходимости организации коллективной защиты своих интересов в мировом масштабе перед лицом вызова со стороны революционных сил и движений, поддерживаемых СССР, но и в экономическом отношении. Взаимопереплетение капитала, его интернационализация привели к развитию транснациональных корпораций (ТНК), транснациональных банков (ТНБ), которые, имея филиалы в десятках стран, контролируя более половины торговли, научно-технических разработок, финансов стран Запада, делили и переделивали мир сообразно своим экономическим возможностям, без участия правительств. Стремление ТНК к устранению таможенных барьеров между отдельными странами, максимальной свободе перемещения товаров, капиталов сочеталось с объективными потребностями в углублении международного разделения труда. Овладение достижениями научно-технического прогресса требовало капиталовложений, которые могли окупиться только при условии подлинно мирового масштаба деятельности ведущих корпораций, объединения их усилий с целью обеспечения максимальной эффективности производства, формирования глобальной инфраструктуры рынка сбыта продукции.
Отражением новых реальностей стала экономическая интеграция, начавшаяся в Западной Европе с созданием Европейского объединения угля и стали, Евратома, подписанием в 1958 г. Римского договора о создании Ев
199

ропейского экономического сообщества. Аналогичные процессы развернулись и в других районах мира (США и Канада, затем и Мексика создали свой "Общий рынок", в Азии его аналогом стала АСЕАН), хотя нигде пока интеграция не достигла такого уровня, как в Западной Европе, где она распространилась и на политическую сферу.
Национальные особенности, традиции сохранились и в регионах мира, охваченных интеграцией, но, с одной стороны, они перестали довлеть над политикой. С другой - при развитии процесса сближения экономической жизни, постепенной унификации трудовых законодательств, банковских систем, роста внутренних миграций, постоянной необходимости корректировать размеры взносов в общий бюджет ЕС, квот производства продукции в отдельных странах заботы политиков все больше стали смещаться в экономическую сферу отношений внутри региональных ареалов интеграции.
Ареной бурного проявления национализма в 60-70-е гг. стал так называемый "третий мир", однако он отнюдь не повторял и не копировал европейские образцы развития. Его специфика будет рассмотрена ниже, но в самом общем виде важно отметить здесь эти его особенности.
Прежде всего, национализм "третьего мира" был направлен на обретение независимости, создание самостоятельных государств, выход из-под власти колониальной администрации европейских метрополий, на следующем этапе - на укрепление обретенной государственности и, главное, преодоление экономической и социальной отсталости. Но при этом большая часть элит государств Азии и Африки получила либо европейского типа образование, либо обучалась в СССР и союзных ему странах Варшавского Договора. Воззрения местных лидеров чаще всего представляли собой эклектическую мешанину из демократических, марксистских и традиционных, религиозных представлений, которые они пытались синтезировать в собственные теории. В основе своей они, как правило, не были ни расистскими, ни этноцентристскими. Они скорее отражали противоречивые реальности мира, понимание того, что наиболее развитые и мощ
200

ные в военном и экономическом отношении государства втянуты в "холодную войну" и заинтересованы, прежде всего, в приобретении новых союзников за счет освободившихся государств, имеющих собственные интересы, отнюдь не связанные с их превращением в младших партнеров СССР или США.
Защита этих интересов осуществлялась в парадоксальной, на первый взгляд, форме. Объединившись в движение неприсоединения (его идеи впервые зародились в Индии еще до обретения ею независимости), освободившиеся страны, уже в конце 1960-х гг. имеющие арифметическое большинство в ООН, могли серьезно влиять на характер решений, принимаемых Генеральной Ассамблеей ООН. Широкую популярность получили идеи создания наднациональных союзов, стоящих вне противоборства "сверхдержав", объединяющих государства со сходными обычаями и традициями, совместно отстаивающих как свою самобытность, так и преодолевающих свою отсталость. Наибольшую активность в создании наднациональных организаций проявляли страны арабского мира, обладающие единой исторической памятью о временах арабского халифата, общностью религии. Довольно широко распространились и идеи создания наднациональных структур в черной Африке (теории "негритюда" Л. Сенгора, К. Нкрума). Объединительные тенденции давали о себе знать и в Латинской Америке.
С точки зрения этнических факторов политики, определенные предпосылки для формирования стабильных наднациональных и мультиэтнических государственных образований существовали во многих регионах Азии и Африки. Большинство возникших независимых государств имели сложный этнический состав, их границы, чаще всего, были унаследованы от колониальных империй и не совпадали ни с границами проживания племен и народностей, ни с так называемыми естественными рубежами. Путь формирования обширных надгосударственных образований открывал возможность к предотвращению внутригосударственных конфликтов изза доминирования в рамках вновь образованных государств, отдельных народов столкновений между госу
201

дарствами из-за разделов и переделов границ. Был и пример существования подобного типа государства, объединившего десятки различных народностей и полунезависимых княжеств колониальных времен. Это - Индия, которая длительное время успешно решала проблемы сепаратизма штатов, межэтнических конфликтов.
Однако большинство государств "третьего мира" не смогли уйти от действия разобщающих факторов как объективного, так и субъективного порядка. Споры из-за границ создали ряд постоянных очагов напряженности (Индия - Пакистан, Марокко - Мавритания - Алжир из-за проблемы бывшей Испанской Сахары, Иран - Ирак и многие другие). Возникавшие надгосударственные объединения (типа слияния Сирии и Египта в Объединенную Арабскую Республику) оказывались недолговечными. Многие страны, формально не входя в военные блоки, оказались связаны двусторонними соглашениями о дружбе и взаимопомощи или размещении военных баз на своей территории со "сверхдержавами" или бывшими метрополиями, оставаясь при этом членами движения неприсоединения. Во многих новых государствах разгорелись конфликты на межплеменной, трайбалистской основе вокруг вопроса о контроле над центральной властью, степени автономии отдельных районов мультиэтнических стран, тяготеющих к отделению. Ангола, Заир, Чад, Мозамбик, Нигерия, Судан, Йемен, Афганистан, Сомали, Эфиопия, Либерия, Руанда и многие другие стали ареной кровавых столкновений. В целом, если в период 1945-1970 гг. две трети конфликтов были связаны с интервенциями, то в последующие два десятилетия главным их источником стали внутренние мятежи, произошедшие примерно в половине развивающихся стран.1
Вплоть до завершения "холодной войны" причины роста конфликтности в "третьем мире" связывались в первую очередь с противоборством двух сверхдержав, взаимно обвинявших друг друга в провоцировании конфликтов и напряженности в зоне освободившихся 
1 См.: Чубин Ш. Конфликты в "третьем мире": тенденции и перспективы // Исследование международных конфликтов. - 1991.- № 3.- С.165.

202

стран. На этой почве возникли иллюзии о том, что завершение противостояния СССР и США создаст условия стабилизации и в "третьем мире".
Поскольку этого не произошло, естественно возникает вопрос о том, было ли это объяснение причин конфликтности адекватным?
Бесспорно, что ведущие против друг друга "холодную войну" развитые страны "Севера" искали пути изменения глобального баланса сил за счет вовлечения в свои орбиты влияния освободившихся государств, стремились привести к власти дружественные себе режимы, не останавливаясь и перед военными вмешательствами. Однако, если бы в самих странах "третьего мира" не было сил, заинтересованных в поддержке извне, если бы их правящие круги не пытались извлечь максимальные выгоды из противоборства "сверхдержав", решить проблемы развития с помощью того или иного военного блока, возможности превращения "Юга" в арену противоборства "Востока" и "Запада" были бы намного меньшими.
Иначе говоря, определить, что было первопричиной, а что следствием роста конфликтности в "третьем мире" - его внутренние проблемы, или же политика ведущих держав - практически невозможно. Судя по примерам Афганистана, Эфиопии, Сомали, уход советских войск в первом случае, преодоление влияния во втором и третьем, отнюдь не положили конец соперничеству местных лидеров в борьбе за власть, межэтническим столкновениям.
Вероятнее всего, что внутренние проблемы и противоречия "третьего мира" были главной причиной множащихся в нем конфликтов, но при этом общие международные условия, связанные с "холодной войной", ожиданиями и интересами государств - "доноров" "Севера" - определяли и форму развития и разрешения конфликтов, и их идеологическое обоснование. Именно по этой причине с завершением "холодной войны" развитые страны с недоумением обнаружили, что конфликтность третьего мира возрастает, заявляя о себе в непривычных для демократической цивилизации формах, органически присущих характеру проблем освободившихся государств.

203

Опасения, возникшие в Европе в связи с "этническим ренессансом" последних лет, в значительной мере связаны с простыми арифметическими подсчетами. По оценке английских ученых, рассмотревших этнические особенности 164 государств, в которых проживает большинство населения мира (подсчет проводился до распада СССР, который учитывался как единое государство), лишь 45 стран являются однонациональными, в которых более 95% населения принадлежит к одному этносу. Еще в 62 можно выделить преобладающую этническую группу, составляющую от 60 до 95% населения. Остальные 57 государств "не отвечают критериям национального государства", т.е. являются многонациональными. При этом на упомянутые 164 государства приходится 1357 различных этнических групп (крупных - 589), большинство из них соответственно не имеют своей государственности, а многие проживают на территории двух или более сопредельных государств.1
Очевидно, если этнические группы, не имеющие своей государственности, начнут борьбу за ее обретение, то это приведет к распаду большинства государств мира, полиостью изменит его политическую карту. Реальна ли, однако, подобная перспектива?
Существует много вариантов типологизации национальных движений. Под углом зрения проблематики данной работы главным критерием выступает проблема соотношения этнических, национальных лозунгов и требований с демократическими ценностями и идеалами. И в этом плане можно выделить два типа этнического ренессанса.
Первый, проявляющийся преимущественно в развитых странах Запада, хотя порой и бывает сопряжен со вспышками насилия на этнической почве, проявлением расовой нетерпимости, все же в целом характеризуется ориентированностью на компромисс, диалог. Большая часть требований связана со стремлением - улучшить положение отдельных групп этнических меньшинств в рамках существующих государственных об
1 New Nationalism of the Developed West. Toward Explanation.- 1985.P.32-33.

204

разований и политической системы или же изменить эти рамки на базе консенсуса и компромисса. Вектором развития подобного типа этнических движений является утверждение в обществе этнического плюрализма; многие проблемы, связанные с формированием такого типа плюрализма, носят не чисто этнический характер, а так или иначе связаны с социальными, региональными, экологическими последствиями формирования постиндустриальной технологической культуры, интеграционными процессами.
Второй тип этнических проблем, больше дающих о себе знать в афро-азиатском регионе и на территории бывшего СССР, отчасти в Восточной Европе, хотя и допускает компромиссное политическое решение, в большей мере связан с насилием, конфликтами. Требования носят намного более радикальный характер, вплоть до формирования новых национальных государств, при этом в отличие от западноевропейского национализма XIX в., тесно связанного с демократической идеей, ориентированного прежде всего на утверждение прав человека-гражданина определенной нации, современный, "новый" национализм конца XX в. в обширных регионах мира гораздо в большей мере заявляет о себе как об этноцентризме.
§ 2. Демократический этноплюрализм: утопия или реальность?
В 70-80-е гг. большинство индустриальных стран Запада столкнулись со значительным обострением этнорасовых проблем. В таких полиэтнических странах, как Бельгия, Канада, Испания, Франция, Великобритания, на почве неравномерности социально-экономического и политического развития национальных регионов усилилось стремление меньшинств к достижению или углублению различных форм автономии. Возникли новые группы противоречий, связанные с усилением миграционных процессов и увеличением доли "цветных" в населении развитых стран. Проблемы их социального 
205

и правового статуса, положения иммигрантов "второго" и "третьего" поколений вышли далеко за рамки дебатов в прессе. Внимание общественности в возрастающей степени стали привлекать и вопросы положения коренного населения ряда государств, оказавшихся на обочине свременного развития цивилизации (индейцы и народы севера США и Канады, аборигены Австралии).
Еще в 60 - начале 70-х гг. в США, Великобритании и ряде других стран Запада были приняты законы, осуществление которых позволило довольно существенно повысить уровень жизни ряда этнорасовых меньшинств, ограничить дискриминационную практику при трудоустройстве, выборе места жительства, в сфере образования. Теоретики и практики почти всех ведущих политических партий стран Запада пришли к концу 70-х гг. к признанию несостоятельности политики, направленной на нивелирование национальных граней, преодоление культурной самобытности.
Так, в США вплоть до 60-х гг. в сфере межэтнических отношений господствовала модель единообразия, правящие круги культивировали идеи превосходства англо-саксонских культурных ценностей, насаждался 100-процентный американизм. Однако борьба этнорасовых групп, развернувшаяся на рубеже 60-70-х гг. за право на сохранение национальных традиций, культурного наследия и изучение их вклада в историю развития Соединенных Штатов, принесла определенные результаты. Господствовавшая ранее концепция "плавильного котла" или "тигля", согласно которой представители сотен народов "переплавлялись" в американцев, утрачивая свои специфические национальные черты, стала вытесняться концепцией этноплюрализма. Возник образ американского государства, ассоциировавшийся с так называемым "лоскутным одеялом", т.е. множеством национальных языков и культур, вплетенных в ткань американского общества. Культура межнационального общения стала распространяться в системе воспитания и образования всех уровней. С конца 60-х гг. во многих учебных заведениях начали вводиться программы изучения исторического и культурного наследия расовых и этнических групп. В 80-х гг. в колледжах и 
206

университетах США уже действовали 250 специальных курсов по изучению культурно-исторического наследия афро-американцев, многочисленные программы изучения национальных особенностей, традиций и обычаев испано-язычных американцев, индейцев, азиатов, арабов, а также европейских этнических групп. В настоящее время растет число официально признанных праздников этнических меньшинств. Государство не только поощряет, но нередко и субсидирует их устройство, поддержание литературных, музыкальных и культурных этнических традиций.
Идеи этноплюрализма нашли конкретное воплощение в открытии специальных учебных заведений для меньшинств. Обследование, проведенное журналом "Тайм" в 1989 г., показало, что 4117 негритянских колледжей США переживают подлинное возрождение", увеличилась доля чернокожих выпускников колледжей. Результатом политики, приведшей к демонтажу структур сегрегации и созданию "равных возможностей", явилось значительное повышение социально-политического статуса афроамериканцев. Так, 1/3 черных семей имеют прочный доход среднего класса, возросло число негров на выборных должностях.
В Великобритании еще в период пра1вления лейбористов отказались от воззрения на страну как однородное, единообразное общество, пошли на существенные уступки сторонникам предоставления автономии Шотландии и Уэльсу. В докладе Королевской конституционной комиссии (1973 г.) говорилось: "...нам пришлось согласиться с требованиями, которые выдвигают шотландский и валлийский народы, и признать их особенную национальную сущность. Длительные исследования... дали достаточно свидетельств существования чувства национального самосознания..." Социалисты во Франции приняли концепцию культурного плюрализма, декларировав в 1980 г. свою готовность "содействовать расцвету региональных языков и культур, представляющих собой одно из достояний французского культурного наследия", а в 1982 г. выдвинули программу децентрализации, которая включала создание региональных советов, избираемых прямым голосованием и на
207

деленных финансовой самостоятельностью. Значительно были расширены права франкоязычного меньшинства в Квебеке (Канада), региональная автономизация начала проводиться в Испании. После длительного противоборства двух общин Бельгии (валлонов и фламандцев) в начале 1989 г. страна перешла от унитарной к федеральной форме правления. Примером успешного решения национально-региональных проблем может служить опыт малых стран (Швеция, Финляндия, Люксембург, Швейцария), правительства которых придают важное значение сохранению специфики регионов, учету их культурно-лингвистических особенностей, проявляют особую заботу по защите самобытности этнических групп, проживающих на их территории. Высокий уровень политической культуры, большой исторический опыт по преодолению национальных трений и конфликтов, отсутствие существенных различий в социально-экономическом развитии регионов - все это способствует достижению своеобразного консенсуса между различными национально-территориальными общностями.
В большинстве стран Западной Европы осуществлялись также меры, призванные расширить права этнорасовых общин, возникших в результате трудовой миграции: обеспечить их представителям возможности исповедовать собственную религию, изучать язык страны происхождения и т.д.
Все эти меры, однако, не привели к заметным результатам. Лидеры набиравших силу этнорасовых движений сочли их недостаточными, поскольку полного равноправия достигнуто не было. Кроме того, возросший культурный и образовательный уровень представителей этнорасовых меньшинств обусловил качественное изменение характера их требований и жизненных ожиданий, к удовлетворению которых ни общественное мнение, ни проводящие реформы политические партии оказались не готовы.
Ускорившееся экономическое развитие национальных окраин, в результате проведения структурной перестройки, возникновение новых отраслей индустрии (в значительной мере это было итогом политики центральных властей, стремившихся преодолеть отсталость регионов, населенных меньшинствами) привели к ломке традици
208

онных жизненных укладов, активизации миграционных потоков, ускорили процесс взаимопроникновения культур. Все это вызвало своего рода контрреакцию: начали набирать силу партии и движения, выступающие за схранение национальных культур, обычаев и традиций, за предоставление права малым нациям и народностям самостоятельно определять стратегию своего развития. В ряде национально-территориальных общностей у местного населения сформировались стремления к обретению собственной государственности.
В то же время в обществе стали расти опасения, что дело идет к распаду крупных национальных образований, утрате самобытности и ущемлению интересов доминирующих наций.
Одной из причин тому стали серьезные демографические проблемы, с которыми столкнулись западноевропейские страны на рубеже 60-70-х гг., численность коренного населения большинства из них перестала возрастать, а в некоторых странах (ФРГ, Бельгия, Швеция, Люксембург) практически начался процесс депопуляции.1 Политика стимулирования трудовой миграции (сыгравшая немаловажную роль в решении проблем ускоренного экономического развития) с середины 70-х гг. в связи с экономическим кризисом была приостановлена, однако доля этнорасовых меньшинств продолжала увеличиваться вследствие более высокой рождаемости в семьях иммигрантов.2
1 Так, ежегодный прирост населения Швеции снизился с 0,6% в 60-х гг. до 0,1% ныне, в Бельгии с 0,6% до 0,1%, в Швейцарии с 0,6% до 0,1%. Демографы обеспокоены угрозой исчезновения коренных люксембуржцев, ибо рождаемость поддерживается здесь только за счет иммигрантов.
2 Доля иммигрантов в общей численности населения на середину 80-х гг. составила: в Бельгии - 9, Великобритании - 4,4, ФРГ - 7,6, Фракции - 7,9, Швейцарии - 14,3, Швеции - 4,9, Люксембурге - 25, Западном Берлине - 13%. В ФРГ у 10-20% родившихся детей родителииностранцы. По некоторым прогнозам, к 2030 г. каждый четвертый гражданин ФРГ будет иностранцем по происхождению. В США к 2000 г. в связи с более высоким уровнем рождаемости среди американцев с небелым цветом кожи и дальнейшим ростом масштабов иммиграции (в страну ежегодно прибывает около 0,5 млн. человек) афро-американцы, выходцы из стран Латинской Америки, иммигранты из Азии составят 57% прогнозируемого прироста рабочей силы.

14-163	209

Обострение этнорасовых проблем в сочетании с целым комплексом иных (социальных, экономических, внешнеполитических и т.д.) явилось одним из немаловажных факторов, подготовивших питательную почву для неоконсерватизма, превратившегося в 80-х гг. в доминирующую силу на общественно-политической арене стран Запада.
Неоконсерваторы, идеи которых были взяты на вооружение такими партиями, как республиканская в США, консервативная в Великобритании, блок ХДС/ХСС в ФРГ, правыми партиями во Франции, умело использовали апелляцию к страхам и предрассудкам господствующей нации. Все без исключения неоконсервативные партии выступили за ужесточение иммиграционного законодательства, ограничение доступа в свои страны "цветных", являющихся носителями "чуждых культур".
Идеология неоконсерватизма сама по себе не является расистской в традиционном смысле этого слова. Как отмечалось на семинаре, посвященном "новым правым", состоявшемся в Бристоле (Великобритания), неоконсерваторы исходят из того, что главной движущей силой истории является национальное сознание, в их представлении нация создается на основе общности культуры, языка, традиций, особенно политических и т.д. Действительно, идейные предшественники неоконсерваторов, "новые правые" (относительно малочисленная когорта теоретиков, пользовавшихся популярностью в молодежной среде, заявивших о себе в начале - середине 70-х гг.) были весьма далеки от неофашизма, с которым их ассоциировали первоначально. "Новым правым" чуждо деление рас и наций на высшие и неполноценные. Основой их концепции было признание этноплюрализма, самобытности рас, народов и культур, которые согласно их воззрениям должны были, не смешиваясь, мирно уживаться друг с другом. Попытки достижения 4расовой гармонии" за счет смешения рас, нивелирования условий жизни народов в рамках "постиндустриального общества" расценивались как проявление расизма, порождающего напряженность в обществе.
Выступая за ограничение миграций, депортацию иностранных рабочих, не имеющих гражданства страны пре
210

бывания, "новые правые" в то же время поддерживали принцип самоопределения народов. Так, в "Национально-европейском манифесте", принятом в 1972 г. на встрече "мыслящей и борющейся" молодежи в Мюнхене, подчеркивалось, что "гуманность - это уважение своеобразия каждого человека, каждого народа, каждой расы", что каждый парод имеет право на защиту своей самостоятельности и только с созданием системы обеспечения равных прав каждого народа возможно осуществление сотрудничества в Европе. "Культурное богатство Европы зиждется на многообразии ее народов",- было записано в Манифесте.
Показательно, что "новые правые" в США благожелательно оценивают деятельность борца за права американцев с темным цветом кожи М.Л. Кинга, считая его приверженцем идеи самобытности афро-американцев. Еще в середине 70-х гг. Н. Глейзер, Д. Мойнихэм, Д. Белл, впоследствии выступившие в роли ведущих теоретиков неоконсерватизма, выдвинули концепцию "этнического ренессанса", согласно которой у основных этнических групп, входящих в американское общество, происходит пробуждение самосознания, вытесняющего социальные чувства.
Взяв эстафету власти у своих предшественников, консерваторы продолжили начатую ими политику поощрения развития этнического культурного наследия, выделения средств на преподавание языков меньшинств и развития двуязычного обучения, стимулирования программ по изучению этнической истории и т.д. Например, в Великобритании средства массовой информации стали довольно широко использовать языки иммигрантских групп, появились специальные радиои телепередачи для меньшинств. Проводившаяся в сфере школьного образования политика культурной ассимиляции, (или интеграции) иммигрантов начала с середины 70-х гг. вытесняться политикой культурного плюрализма, хотя практика учета культурно-религиозных особенностей учащихся распространялась медленно и не всегда удовлетворяла родителей и учеников. В 1982 г. появилась первая религиозная мусульманская школа в Манчестере.

211

В основу совершенствования многочисленных статей законодательных актов о правах человека как во внутренней политике государств (принятие антидискриминационных законов), так и на международном уровне были положены идеи этноплюрализма. В Итоговом документе Венской встречи, принятом в январе 1989 г., европейские государства взяли на себя обязательства по защите интересов и чаяний меньшинств в области прав человека и основных свобод. В документе подчеркивается, что государства - участники общеевропейского процесса "будут защищать и создавать условия для поощрения этнической, культурной и религиозной самобытности национальных меньшинств на своей территории. Они будут уважать свободное осуществление прав лицами, принадлежащими к таким меньшинствам, и обеспечивать их полное равенство с другими". Однако дискуссии, которые велись вокруг принятия этих положений, выявили существование серьезных проблем в сфере межэтнических отношений.
Заявления о приверженности принципам этнорасового равенства еще не означали готовности полной их реализации и применения на практике. Так, тенденции к формированию крупных этнических общин с самобытной культурой и собственными традициями, а также активный рост самосознания среди них рассматриваются неоконсерваторами как угроза целостности доминирующей нации. Чуждые культуры, по их мнению, подлежат либо ассимиляции, либо ликвидируются путем высылки из страны их носителей.
Так, именно эта мысль прозвучала в ходе предвыборной кампании в Великобритании 1979 г., где М. Тэтчер, выступив с критикой политики лейбористов по вопросу расовых отношений, отстаивала необходимость ужесточения иммиграционного режима, чтобы избежать "затопления" страны "людьми иной культуры". Валери Жискар д'Эстен заявил, что центральной проблемой, создаваемой иммиграцией, является сохранение "самобытности традиционного французского общества", которая оказалась под угрозой. Советник по экономическим вопросам Жака Ширака А. Жюппе считал нужным "сделать все, чтобы Франция не превратилась в многорасовое 
212

общество и чтобы она сохранила тот многовековой облик, который нам так дорог".
В итоге, декларированные принципы "этнического плюрализма", предполагавшие предоставление равных возможностей, а также сохранение и поощрение развития различных культур, вступали в противоречие с практическими шагами неоконсерваторов. Меры по ограничению доступа в развитые капиталистические страны иммигрантов из государств, ставших экспортерами рабочей силы, равно как и депортации иностранных рабочих, получили большое распространение.1 Проблема соотношения "внутреннего единства" доминирующей нации и плюрализма приобрела большую актуальность и остроту. Приверженность общим идеалам, политическим ценностям и социальным институтам рассматривалась как важнейший элемент лояльности и принадлежности к единому государству. Так, министр внутренних дел Великобритании Харт, продолжая выступать за жесткий контроль над иммиграцией, подчеркнул, что приверженность этому курсу сочетается с "нашим стремлением поощрять тех представителей этнических меньшинств, которые выбрали нашу страну своей Родиной, и содействовать тому, чтобы они больше участвовали в русле нашей жизни. Единое и цельное общество может быть создано лишь там, где нет несправедливости и дискриминации". В данном случае основной упор был сделан на интеграцию меньшинств. В этом же ключе идут рассуждения американских исследователей Дж. Ричека и Б. Айзенберга, которые во "множественности этнических политических групп" усматривают опасность превращения Америки в страну с "избытком разнящихся субкультур, ведущих сложное, отравленное взаимной завистью сосуществование".
Тем не менее возврат к старым ассимиляционистским догмам уже был невозможен. Идеи мультикультурализма 
1 Жесткая система визового контроля сочеталась с унизительными допросами и проверками с использованием современных методов генетики и биохимии, с тем чтобы определить действительную степень родства. ФРГ, Франция и Нидерланды выступили инициаторами политики по стимулированию добровольной репатриации (реиммигрантам оплачивались расходы на возвращение на родину, а также выплачивалась дополнительная премия).

213

давно перестали быть некими абстракциями и вышли за рамки чисто теоретических рассуждений, в той или иной мере воплотившись в национально-расовой политике и практике правящих кругов. Следует отдать должное прагматизму и дальновидности неоконсерваторов, признавших, что мультикультурализм имеет вполне конкретную социальную почву в лице иммигрантских общин с их этническими привязанностями, определенными рынками рабочей силы и местом проживания и является императивом времени. Росло понимание того, что откровенное пренебрежение к интересам меньшинств может только усугубить национально-расовые конфликты. Кроме того, голоса жителей национальных окраин и людей с небелым цветом кожи имели немаловажное значение для хода любой выборной кампании. Так, хотя численность иммигрантов в Великобритании составляет всего 4,4% населения, они, будучи сконцентрированы в крупных городах (в Лондоне это до 15% населения), по оценке журнала "Экономист", влияют на результаты выборов в 85 избирательных округах Соединенного Королевства (из 650). Еще более велика степень влияния на итоги выборов позиция небелых в США. В этой стране только испаноязычные американцы (в основном - выходцы из стран Латинской Америки) составляют около 20% населения в 40 избирательных округах, а в 9 округах их свыше 50%. Ясно, что использование риторики этноплюрализма сулило немалую пользу в межпартийной борьбе.
Тем не менее непоследовательность неоконсервативных партий, стремившихся одновременно обеспечить и "расово-этническую гармонию" и соединить "внутреннее единство" и традиционный облик господствующих наций, делала их политику уязвимой для критики и слева, и справа. Потенциальные факторы обострения этнической напряженности между тем усугублялись.
Свой подход к решению национального вопроса неоконсерваторы увязали с экономической стратегией и теорией "демократического капитализма".
Согласно взглядам ведущих теоретиков неоконсерватизма (И. Кристол, Н. Глейзер и др.), главным источником обострения расовых проблем и расизма вообще стала политика, направленная на обеспечение "равенства 
214

рас", в том виде, в каком ее осуществляли их предшественники. В США она вылилась в практику так называемых "affirmative actions" ("утвердительных акций") или предоставления исключительных прав меньшинствам. Программы "позитивной дискриминации" предусматривали введение квот для афро-американцев, поступающих в высшие учебные заведения, предоставление льгот при поступлении на работу (в основном в государственные учреждения). Подобная политика, сопровождавшаяся выделением специальных ассигнований для поддержки семей представителей этнорасовых меньшинств, живущих ниже уровня бедности, стала объектом критики со стороны неоконсерваторов. Институционализация культурного плюрализма, закрепленная в программах поддержки позитивной дискриминации, по их мнению, является "расизмом наоборот", препятствует развитию индивида и подрывает либеральную концепцию индивидуальной автономии в отношении прав человека. Так, один из крупнейших этносоциологов неоконсервативного направления Н. Глейзер писал, что "когда блага и обязанности распределяются между гражданами на основе учета их расы, цвета кожи и национальности, то итогом подобного курса становится приоритетность принадлежности к определенной групповой общности, растущий раскол общества по принципу расовой или этнической принадлежности, растущее возмущение групп, не получающих льготы против тех, кто имеет привилегии".
Английский этносоциолог Л. Ластгартен также считает введение льгот для "цветных" "неоправданным", поскольку это, по его мнению, ущемляет интересы молодежи и неимущих, способствует созданию "небольшой, элитной группы получателей помощи" и одновременно стимулирует враждебность в отношениях между цветными и белыми.
Все граждане, согласно концепции неоконсерваторов, вне зависимости от этнорасового положения, должны были быть поставлены в одинаковые условия, с тем, чтобы степень "самореализации" личности зависела только от ее индивидуальных склонностей и возможностей.
В принципе, допуская возможность проведения "компенсационных мероприятий", направленных на ликвида
215

цию последствий многовекового угнетения, профессор Мичиганского университета К. Коэн считает, что они должны быть строго ограничены, распространяясь только лишь на тех людей, дискриминация которых является четко установленным фактом. В любом другом случае, по словам Коэна, "расовый фаворитизм" лишь обострит ситуацию.
Неоконсервативные теоретики отнюдь не отрицали того факта, что у представителей меньшинств неравные с белыми исходные "стартовые возможности" - хотя бы из-за сохраняющихся различий в уровне образования. Так, в США 18% черных американцев и 35% испаноязычных бросают учебу в школе (как правило, изза неудовлетворительного имущественного положения семей), среди белых эта цифра составляет 8%. В Великобритании прекращают получать образование в 17 лет 29% белых, 41% выходцев из Вест-Индии, 58% выходцев из стран Азии. В ФРГ 60% молодых людей, родившихся в семьях рабочих-мигрантов, не получают среднего образования.
Один из ведущих теоретиков неоконсерватизма США М. Новак писал, что отмена программ вспомоществования представителям этнорасовых общин может породить у многих их представителей "чувство, что с ними обошлись нечестно", поскольку для большинства из них реального равенства возможностей добиться успеха в обществе не существует. Тем не менее, по мнению и Новака и других неоконсерваторов, осуществление государственных программ помощи, следование специальному законодательству о предотвращении дискриминации отнюдь не панацея. К издержкам подобных программ и законодательств относят, главным образом, то, что их реализация требует огромного штата чиновников, контролирующих распределение помощи, соблюдения "антирасового законодательства" (в частности, норм, квот). Все эти процедуры, как полагает английский ученый, политолог А.Д. Смит, ставят людей под унижающий их контроль бюрократической машины, усиливают отчуждение от аппарата власти, побуждают объединяться в разного рода неформальные группы (в том числе и на этнорасовой основе для защиты своих интересов, что опять-таки стимулирует рост этнической напряженности в обществе).

216

Неоконсервативный рецепт решения проблемы не предполагал полного отказа от государственного вмешательства а сферу межэтнических отношений. Однако это вмешательство, доказывал М. Новак, не должно принимать форму правительственной опеки, а быть косвенным, содействующим решению проблем. Согласно его рассуждениям, речь может идти о содействии (за счет налоговой политики, предоставления льготных кредитов) развитию мелкого бизнеса, в сфере которого может быть создано достаточное количество рабочих мест, с такими формами и условиями занятости, которые будут соответствовать возможностям и устремлениям представителей этнорасовых меньшинств.
Важно отметить, что, выступая за "равенство возможностей" для всех граждан, отмену любых льгот и привилегий, исходящих от государства, неоконсерваторы не только не отвергали идею "этноплюрализма", но, напротив, исходили из того, что они расчищают путь для ее подлинной реализации, высвобождая из-под опеки государства граждан, ставя на место "политического или экономического патернализма морально-культурную систему ценностей", которая вырастает из самодеятельной инициативы граждан и отражает индивидуальные, групповые и этнические стремления.
В соответствии с теоретическими установками неоконсерваторов, в основе которых лежит дух частной инициативы и опоры на собственные силы, важнейшим направлением их практической политики стало поощрение развития частнопредпринимательской деятельности "цветных". "Мы должны ввести черных и другие меньшинства в систему свободного предпринимательства,- говорил президент США Дж. Буш.- Я хочу помочь им испытать гордость и чувство собственного достоинства, которые придают человеку собственность, создание чего-то в частном секторе".
Курс неоконсерваторов на стимулирование роста мелкобуржуазной прослойки нашел свое выражение в осуществлении ряда программ, цель которых - обучение представителей меньшинств навыкам предпринимательства, предоставление им различных льгот, кредитов под умеренный процент для открытия собственного "дела", 
217

поощрение развития мелких фирм посредством включения их в систему государственных закупок у мелкого бизнеса и т.д. Подобная политика частично способствовала облегчению бремени безработицы среди этнорасовых групп населения.
В 80-е гг. в странах Западной Европы также увеличилось число открываемых представителями иммигрантских общин частных предприятий, в основном в сфере услуг. Наиболее типичной формой среди них являются рестораны, небольшие магазины, бакалейные лавки, ремонтные мастерские и т.д. Для мелкого иммигрантского бизнеса характерны семейные предприятия, принадлежащие нескольким людям. В Великобритании примерно десятая часть выходцев из Азии, которые в 1974 г. были наемными работниками, стали мелкими предпринимателями. По другим данным, на 1985 г. 24% из числа занятых иммигрантов из Индии и 21,4% - из Бангладеш и Пакистана, 6% женщин-иммигранток работали на собственных предприятиях. Аналогичная тенденция давно прослеживается среди представителей ряда этнических групп населения США (китайцы, японцы, корейцы, кубинцы и др.).
По поводу подобных программ, осуществлявшихся не только в США, но и в Великобритании и других странах Запада, английский ученый Робин Уорд отметил, что они мало отличаются от тех, которые осуществлялись лейбористами, только если лейбористская администрация поддерживала предпринимательство в среде небелых во имя равновесия рас, то консерваторы делают то же самое во имя процветания бизнеса. Тем не менее неоконсервативная политика вызвала определенный отклик в среде представителей этнорасовых меньшинств, в частности, новым явлением стало распространение идеологии "черного неоконсерватизма", в основе которой лежит культ индивидуального успеха, дух прагматического рационализма, ориентация общины афро-американцев на отказ от борьбы за гражданское и социальное равноправие. С предельной откровенностью эту концепцию выражает афро-американец, консерватор Р. Вудсон, президент Национального центра по созданию местных предприятий. Он настоятельно призывает бросить все 
218

усилия на самообогащение как средства, ведущего к внедрению в существующие структуры власти: "Если вы обладаете экономическим влиянием, вы каждый день голосуете своими деньгами. Если вы обладаете политическим влиянием, вы голосуете раз в два года".
Ряд теоретиков афро-американского неоконсерватизма - Г. Лаури, У. Уильям, Г. Сауэлл считают оправданным курс правящих кругов США на сокращение социальных программ помощи бедным, безработным, провозглашают их "лишенными здравого смысла", "нереальными". В качестве альтернативы им предлагается развитие "коллективной помощи", "расовой солидарности" в рамках общины афро-американцев, иначе говоря - замены правительственных программ социальной благотворительностью со стороны негритянской "деловой элиты".
"Курс" неоконсерваторов на "выращивание" элит проявился в привлечении и использовании интеллектуального потенциала и творческих способностей наиболее талантливых людей из числа иммигрантов и этнорасовых меньшинств. Последние довольно успешно конкурируют с белыми жителями при замещении вакансий в сравнительно новых для них сферах деятельности (политика, бизнес, государственное управление). В США наибольших успехов в этом добились выходцы из таких стран Азии, как Япония, Китай и Корея1, в Великобритании - выходцы из Индии. За 1984-1987 гг. число афро-американцев - управляющих и руководителей компаний возросло с 506 до 799 тыс. человек (с 4,7% до 5,6% их общей численности).
Стимулирование процесса "утечки мозгов" из развивающихся стран получило особенно большое распространение в США в 70-80-х гг. В 1980 г. около 40% вступающих на американский рынок труда инженеров и специалистов по ЭВМ со степенями докторов наук были иностранцами (большая часть их получила докторскую степень в США). Проблема дефицита преподавателей 
1 Средний доход их семей не уступает уровню белых американцев, а среди первокурсников Гарварда представители этой группы, составляющей всего 2% от населения США, достигают 12%, университета Беркли в Калифорнии - 20%.

219

технических дисциплин в начале и середине 80-х гг. в вузах Америки была решена путем привлечения обучавшихся в США иммигрантов (большинство привлеченных на эти должности в университеты и колледжи иностранцев составили выходцы из стран Азии). Выдвижению талантливых людей способствует один из принципов иммиграционной политики США, Канады и других стран, учитывающий прежде всего индивидуальные и деловые характеристики иммигрантов, "их заслуги и качества"1.
Несомненно, прагматизм мышления неоконсерваторов наглядно проявился и в поощрении предпринимательской деятельности, и в курсе на обучение и привлечение к работе, требующей высокой квалификации, наиболее способной молодежи из среды этнорасовых меньшинств, для которой в условиях острой нехватки компетентных кадров, отвечающих требованиям эпохи НТР, открывались определенные перспективы роста.
Практические шаги неоконсерваторов, осуществляемые в социально-экономической жизни, способствовали некоторому расширению их социальной базы за счет "цветных" граждан. Возникли этнические движения, ценностные ориентации, стремления и призывы которых окрашены в неоконсервативные тона. Электорат республиканцев в США и тори в Великобритании становится все более "мозаичным" и пестрым в расовом отношении. Имеет место институционализация культурного плюрализма в политической жизни. Например, в Великобритании образованы англо-азиатское и англо-вест-индское общества (первое насчитывало в середине 80-х гг. 26 отделений и 2 тыс. членов, второе - б отделений и 200 членов), которые имеют право посылать делегатов на ежегодные конференции консервативной партии. Электорату неоконсерваторов из числа расовых меньшинств импонировали обращенные к ним призывы М. Тэтчер, основанные на выдвижении таких "викторианских ценностей", как "семейный 
1 В Канаде, например, подавшие заявление с просьбой о разрешении на въезд с целью трудоустройства получают его, если наберут определенное количество баллов (не менее 70 из 100) по критериям, установленным иммиграционной службой. Так, уровень образования оценивается в пределах до 12 баллов, опыт работы - от 0 до 8 баллов, обладание специальными профессиональными знаниями - до 15 баллов и т.д.

220

порядок", "домовладение", "мелкое предпринимательство", и т.д. Если в 1983 г. 9% азиатов, преимущественно занятых мелким бизнесом, голосовали за консерваторов, то в 1987 г. их число составило 23%. Состоятельные азиаты регулярно вносят денежные средства в партийные фонды консерваторов.
В США, Великобритании и других странах обычной практикой стало выдвижение представителей расовых меньшинств в качестве кандидатов на выборы в местные и высшие органы власти. Так, в Великобритании в 1979 г. консерваторы выдвинули от своей партии в палату общин одного небелого представителя, в 1983 г. четырех, в 1987 г. - тринадцать (вместе с Альянсом). В США опросы показывают, что около 20% молодых афро-американцев (от 18 до 29 лет) считают себя республиканцами.
Конечно, значительное повышение уровня жизни определенной части этнорасовых меньшинств, социальная дифференциация, приведшая к выделению зажиточной прослойки в их среде, оказывают немаловажное влияние на политические симпатии меньшинств1. Тем не менее неоконсерватизму не удалось пока обеспечить прочной социальной и политической опоры в лице значительного большинства расовых меньшинств.
Разрыв в уровне получаемого образования и овладении престижными профессиями между белыми и небелыми жителями остается значительным2. Причем этот разрыв имеет тенденцию к росту. К 2000 г. только 1/5 афро-американцев будут иметь среднее образование.

1 В США реальные доходы афро-американцев с 1968 по 1987 г. на душу населения возросли на 50% (у белых - на 40%), в итоге около 1/3 негритянских семей имели годовой доход более 25 тыс. долларов (больше, чем в среднем по стране), половина афро-американцев жили в собственных домах.
2 Так, в Великобритании, несмотря на рост уровня образования и квалификации среди иммигрантов второго и третьего поколения, контраст между белыми и "цветными" британцами в доступе к инженерно-технической и управленческой работе весьма велик. Доля белых, занятых такой работой, составляет около 22%, выходцев из Вест-Индии - 7%, из стран Азии - 14%. Во Франции лишь 6,3% небелых работающих являются мастерами и прорабами и 2,3% - инженерно-техническими работниками. Среди испаноязычных американцев доля специалистов высшей квалификации, управляющих и должностных лиц в 2,5 раза ниже, чем среди белых англоязычных американцев.

221

Безрадостные пока перспективы складываются у коренного населения Канады и США, если учесть, например, что половина населения канадских резерваций не умеет ни читать, ни писать. Понятно, что в этой ситуации рассуждения о "равенстве возможностей" теряют всякий смысл. Проблема преодоления "отчуждения" меньшинств и активного их включения в структуры нового модернизированного общества требует скорейшего разрешения. Она тесно смыкается с проблемой повышения образовательного уровня подавляющего большинства этнорасовых групп, который станет, поистине, лакмусовой бумажкой на пути достижения "расовой гармонии".
Перспективы развития предпринимательства в среде меньшинств также вызывают сомнения. Как отмечалось на состоявшейся в Нью-Йорке в феврале 1988 г. встрече экономистов, посвященной проблемам бизнеса афроамериканцев, расширению его масштабов препятствует целый ряд факторов. Прежде всего, это достаточно жесткая конкуренция со стороны крупных корпораций, как собственно американских, так и зарубежных. Приданию "бизнеса черных" современного облика, повышению его конкурентоспособности препятствуют отсутствие у предпринимателей (в основном мелких) свободных капиталов и недостаточность объема правительственной помощи для технологической модернизации (в 1988 г. она составила лишь 36 млн. долларов), а также то, что для большинства этих предпринимателей реальной возможности выхода на зарубежные рынки капитала, услуг и товаров нет,
Расчеты на то, что стимулирование мелкого бизнеса "цветных" значительно увеличит количество рабочих мест, не оправдались, так как большинство возникших мелких предприятий попали в разряд семейных фирм, не использующих вовсе или использующих наемный труд ограниченно.1 Безработица среди этнорасовых

1 Американские исследования показывают, что в целом по стране лишь 0,03% от числа предприятий, принадлежащих черным (113 фирм), могут быть отнесены к крупным - на них занято более 100 работников, причем десять из них имеют годовой оборот свыше 50 млн. долларов, только 17,3% частных предприятий, принадлежащих афро-амернканцам, используют наемный труд.

222

меньшинств остается высокой. Во Франции, например, безработица среди иммигрантов из Северной Африки в два с лишним раза выше, чем в целом по стране. В Великобритании соответствующий показатель у выходцев из стран Азии и Вест-Индии также в два раза больше, чем у белых британцев, а среди "цветной" молодежи он доходит до 50%. В ФРГ уровень безработицы среди иностранных рабочих достигает 15% (с 9% - среди немцев). Потеря рабочих мест является актуальной проблемой и для небелого населения США. Безработица у черных более чем в 2 раза, а у испаноязычных американцев почти в 2 раза выше, чем среди остального населения. Причем среди черной молодежи она достигает 40%.
Как считает профессор Г. Круз, американский исследователь проблем положения афро-американцев, неоконсервативная концепция решения их проблем провалилась, поскольку на стезе мелкого предпринимательства негры проиграли конкурентную битву представителям других групп этнорасовых меньшинств: выходцам из Кореи, Японии, Вест-Индии и другим. Одна из причин этого заключалась в том, что уровень "самопомощи" (в частности, умение организовать самодеятельные фонды этнической солидарности) оказались у последних выше. По мнению Круза, если стоять на почве неоконсерватизма, то афро-американцам необходимо винить лишь самих себя, "что они не смогли воспользоваться теми блестящими возможностями, которые предлагает им капиталистическая система свободного предпринимательства". Кроме того, здесь важно учесть особенности ряда этнорасовых групп, которые вытекают из их исторического прошлого (для афро-американцев, например, это груз многовекового рабства; подавляющая часть иммигрантов из развивающихся стран - это выходцы из сельской местности), из своеобразия их культурологических особенностей, сохранения дискриминационной практики и т.д.
Как пишет журнал "Тайм", даже преуспевающих представителей черного среднего класса "преследует чувство отчужденности от белого большинства, с которым у них так много общего". По утверждениям 
223

афро-американских управляющих, их квалификация часто выше соответствующих показателей у белых, с которыми они конкурируют. "Путь тех темнокожих, кому, казалось бы, удалось подняться на самый верх социальной лестницы,- продолжает журнал,- часто преграждает так называемый "стеклянный потолок", т.е. они могут видеть следующую ступень наверх, но их не приглашают на нее подняться. "Вы должны быть в два раза лучше, чтобы получить место, которое хотите",- сетует 48-летний плановик завода "Бойз каскейд" в Джексоне, штат Алабама, получающий 50 тыс. долларов в год.
Одной из причин обращения к бизнесу вновь прибывших иммигрантов так же является дискриминация на рынке труда. Обследования показывают, что их трудоустройство сопряжено со значительным снижением того социального статуса, который они имели на родине.1
В растущей маргинализации расовых меньшинств, наиболее четко проявившейся в 80-е гг. в США - среди афро-американцев,2 во Франции среди дискриминируемых представителей алжирской, в ФРГ - турецкой, а в Великобритании - афро-карибской общин, некоторые теоретики неоконсерватизма увидели доказательство того, будто социальные программы и пособия по безработице "развращают" людей, ведут к "консервации" паразитического образа жизни. В подтверждение своей точки зрения они ссылаются на то, что удельный вес лиц, подверженных наркомании, алкоголизму, замешанных в разного рода нарушениях уго
1 Опросы, проведенные в 1984 г. среди южнокорейских иммигрантов в США, занятых мелким предпринимательством, показали, что значительное большинство из них на родине были специалистами и лицами различных профессий умственного труда. Однако разные формы дискриминации (более 50% опрошенных указали на "общую предубежденность" против них, 30% - на неблагоприятные условия труда по сравнению с теми, в которых работают американцы), языковой барьер создали значительные препятствия в достижении успеха в качестве "белых воротничков".
2 Результаты исследований свидетельствуют, что если среди белых американцев, работающих по найму, уровень маргинализации в период с 1970 по 1982 г. возрос с 7,5 до 14%, то среди черных с 15 до 27%

224

ловного характера, значительно выше в среде этнорасовых меньшинств.1
Однако при этом необходимо учитывать, что продолжавшаяся долгие годы практика расовой дискриминации вела к социальной деградации многих представителей этнорасовых групп, формированию у них психологии иждивенчества, пассивности и самоуспокоенности, оставила глубокий след в их сознании, образе мышления и поведении. Практика исключительных прав или "позитивной дискриминации" в этих условиях стала своего рода компенсацией за прошлые лишения и социальную несправедливость. Она позволила продвинуться на пути завоевания действительных прав, однако о подлинном равноправии не могло быть и речи.
Согласно обследованию, проведенному комитетом по занятости палаты общин британского парламента, при прочих равных условиях безработный белый британец должен в среднем сделать 14 попыток трудоустройства, прежде чем найти работу, а британец с черным цветом кожи - 16, выходцы из Азии - 21. Обследование в Бирмингеме показало, что крупнейшие фирмы, имеющие свои филиалы в городе, либо вообще не принимают "цветных" на курсы повышения квалификации, либо обеспечивают им чисто символическое представительство. В США, по оценкам исследователей, от 20 до 25% проявлений предвзятости при трудоустройстве объясняются расовыми предрассудками.
Ситуация 80-х гг., связанная с резким падением спроса на неквалифицированную рабочую силу, общим обострением проблем занятости, обернулась подлинной тра
1 Иммигранты и прежде всего североафриканцы составляют 23% заключенных во французских тюрьмах, хотя их доля в населении страны не превышает 8%. В Америке опасность стать жертвой убийства среди молодых негров в шесть раз выше, чем у населения в целом. Иммигранты с черным цветом кожи, хотя их общая доля в населении Великобритании не превышает 1%, составляют до 20% обитателей тюрем. Многие дети небелых родителей направляются в специальные исправительные учреждения. Так, в Калифорнии в 1986 г. 25,3% таких заключенных были белые, 32% - испано-американцы, 39% - негры. Представители двух последних групп все чаще становятся объектами программ по борьбе с употреблением наркотиков. Почти 1/5 смертей в США среди уроженцев Пуэрто-Рико в возрасте от 15 до 44 лет вызвана наркоманией и алкоголем.
15-865	225

гедией для рабочих-иммигрантов и представителей значительной части расовых меньшинств. Для многих "нелегальных иммигрантов", численность которых в странах Запада продолжает расти (по примерным оценкам, в США они составляют до 12 млн. человек), воспользоваться принципом "равных возможностей", естественно, не представляется возможным, они подвергаются усиленной эксплуатации за счет постоянной интенсификации труда, бесконтрольного внедрения сверхурочной работы и т.п.
Значительная часть этнорасовых групп населения принадлежит, как правило, к низшим социальным и культурным слоям общества. Попадая в маргинальное положение, они оказываются за бортом "общества двух третей". Основная часть "цветных" иммигрантов или представителей небелых этнорасовых групп выступают против неоконсервативного "решения" национального вопроса. Ужесточение иммиграционных законов, сокращение социальных программ, депортации, открытый и скрытый расизм стимулируют рост антиконсервативных настроений среди представителей меньшинств.
Так, в Великобритании 86% выходцев из Вест-Индии и 80% - из. стран Азии проголосовали на выборах 1983 г. за кандидатов лейбористской партии, 11% - за Альянс (коалиция социал-демократов и либералов) и лишь 7% - за консерваторов. Согласно опросам службы общественного мнения Харриса, в 1987 году 67% азиатов и 86% афро-карибов намеревались поддержать лейбористов. Действительно, на последних всеобщих выборах 73% небелых голосовали за лейбористскую партию.
В США на промежуточных выборах в конгресс в 1986 г. республиканцев из числа афро-американцев поддержало меньше избирателей, чем на предыдущих выборах, абсолютное же большинство - 89% черных и 75% испаноязычных проголосовали за демократов. Опросы второй половины 80-х гг. показывают, что лишь 5% избирателей-негров считают себя "крайними консерваторами" и приверженцами республиканской партии. Еще 17% определяют свои взгляды как "консервативные", но в избирательном плане считают себя "не
226

зависимыми". 72% афро-американцев убеждены, что республиканцы не интересуются проблемами черных.
На отношение представителей этнорасовых меньшинств к неоконсерватизму, несомненно, сказывается и тот факт, что за время пребывания неоконсерваторов у власти расистские настроения в развитых странах усилились.
Рассуждения консервативной пропаганды о том, будто бы социальные программы, пособия по безработице "развращают" трудящихся, ведут к созданию прослойки людей, постоянно живущих за счет общества и не желающих "проявить инициативу" в сфере предпринимательской деятельности, объективно приобретают расистский характер. В условиях более высокого уровня безработицы среди этнических меньшинств они в большей степени, чем белые, зависят от социальных программ.
Под влиянием консервативной пропаганды растет число людей, считающих, что любые меры по улучшению положения этнических меньшинств возможны только за счет еще большего сокращения социальных программ для белых, передачи их рабочих мест "цветным". В США так полагают, в целом по стране, 15% белых, но на юге страны, где расистские настроения имеют давнюю почву, такого мнения придерживаются 22% белых американцев.
Подобный идейный климат в обществе создает опасность роста влияния ультраправых, неофашистского типа группировок и организаций, выступающих с откровенно расистских позиций. Так, Национальный фронт во Франции, выступающий с лозунгами депортации иммигрантов из страны, ранее был малозаметной организацией. В 1974 г. лидер "Фронта" Ле Пен, выдвинув свою кандидатуру на президентских выборах, получил всего 0,75% голосов. В 1984 г. на выборах в европарламент Национальный фронт получил около 11%. Судя по данным опросов общественного мнения, заявления Ле Пена о том, что иммигранты живут на пособия и "истощают французскую экономику", воспринимаются как "убедительные" 40% французов, 45% относятся к этим утверждениям скептически. В 1993 г. в первом туре выборов Национальный фронт получил 14,4% голосов.

227

Как отмечалось на заседании комитета европарламента по расследованию расизма и фашизма (1985 г.), неблагоприятное положение сложилось и в Великобритании. Одной из особенностей массового сознания британцев является живучесть представлений о "превосходстве белых": культ "британской самобытности", чувство национального превосходства и собственной исключительности, восходящие ко временам существования империи. В Великобритании, еще в 50-е гг., 71% белых англичан отрицательно относились к смешанным бракам, 61% готовы были сменить место жительства, если по соседству поселятся черные, 54% были против того, чтобы иммигранты имели равное право с белыми селиться в муниципальных домах. Предубеждения против "цветных" в сочетании с кризисными явлениями в социально-экономическом развитии Великобритании получили широкое распространение. Так, в середине 80-х гг. 94% белых англичан выразили мнение, что в обществе существует предвзятость к небелым жителям страны, причем каждый четвертый считает, что подобная предвзятость в будущем еще больше возрастет.
Ультраправые партии, существующие в Великобритании (Национальный фронт, Британская национальная партия), в настоящее время не пользуются большой поддержкой на выборах, однако в идейном плане их влияние довольно значительно, особенно среди молодежи. Так, по данным опроса 1984 г., среди белых школьников 15-16 лет 14% без колебаний заявили о своей симпатии к Национальному фронту, еще 16% поддерживают отдельные его лозунги.
В США ку-клукс-клан открыто ведет расистскую пропаганду в 22 штатах. Бывший "великий маг" этой организации Д. Дьюк, член палаты представителей штата Луизиана, выставивший в 1990 г. свою кандидатуру в сенат США, возглавил Национальную ассоциацию сдействия прогрессу белого населения. Декларируемые ею цели - возобновление раздельного обучения детей белых и негров, свертывание программ вспомоществования негритянской бедноте, принятие мер по сокращению рождаемости черных. За Дьюка было подано 45% голосов, причем 60% составили белые избиратели.

228

Судьбу выборов решили голоса представителей негритянского населения и нацменьшинств, практически единодушно поддержавшие соперника Дьюка демократа Джонстона.
Большинство жителей Нью-Йорка считают расовую обстановку в городе неблагополучной. Согласно опросу общественного мнения, проведенному газетой "НьюЙорк тайме" совместно с телекомпанией Си-би-эс (1988 г.), 59% нью-йоркцев назвали отношения между черным и белым населением города "плохими", 53% отметили ухудшение ситуации.
В ФРГ, по сути дела, вся сеть неофашистских, реваншистских партий и союзов использует расистские, направленные против иностранных рабочих лозунги. На съезде в Эрфурте в октябре 1990 г. крайне правая Национал-демократическая партия Германии провела свой объединительный съезд и потребовала остановить въезд в страну из-за рубежа иммигрантов, провозгласив лозунг "Германия - немцам!".
О росте ксенофобии, получившей широкое распространение в ФРГ, свидетельствует опрос общественного мнения, проведенный институтом общественного мнения в Алленсбахе: 45% граждан высказались против высокой доли иностранцев в населении, 75% - одобрили ограничения на их приезд.
В маленьких городках и сельских районах, где особенно много безработной молодежи, почва для распространения фашистских идей особенно благодатна. "Гитлер, возможно, сделал кое-какие ошибки,- говорит юноша из Фюрта,- но зато у всех людей была работа и не было никаких иностранцев".
На выборах в городское собрание депутатов Западного Берлина, состоявшихся в январе 1989 г., значительного успеха добилась республиканская партия: набрав 7,5% голосов, она впервые получила представительство в городском парламенте. По-видимому, откровенно расистский лозунг "Долой иностранцев", выдвинутый неонацистами, оказался созвучным настроениям более 90 тыс. избирателей, голосовавших за эту партию. Расистские террористические нелегальные и полулегальные организации активизировались почти во всех стра
229

нах Запада. Во Франции, например, действует практически легально экстремистская "СОС-Франс", ставящая своей задачей не допустить иммигрантов во Францию, добиться их репатриации. К ней примыкает подпольная группа "Командос Франции против северо-африканского вторжения", состоявшая из бывших членов ОАС.
В ряде крупных городов ФРГ созданы организации, требующие "остановить засилье иностранцев", специализирующиеся на травле иностранных рабочих, типа "Остановить иностранцев", "Список за прекращение въезда иностранных рабочих в ФРГ", "Группа действия Лео Шлагетера" (но имени воинствующего националиста 30-х гг.). В Великобритании действуют специальные банды для "избиения пакистанцев", "избиения индейцев", по примеру американских ку-клукс-клановцев неофашисты устанавливают пылающие кресты перед домами, где живут "цветные" граждане. Судя по данным 1977-1981 гг. (за этот период имело место 7 тыс. расовых конфликтов на улицах английских городов), белые являются их зачинщиками в 50 раз чаще, чем выходцы из стран Азии, и в 36 раз чаще, чем выходцы из Вест-Индии. Наблюдается рост расовой преступности в Лондоне, например, за 1985 год она увеличилась на 72%.
На усиление ксенофобии среди белых жителей влияет тот факт, что число носителей вируса СПИД у населения "цветных" гетто, а также иммигрантов из ряда стран африканских государств выше, чем среди белых. Так, в Швеции насчитывается около сотни правоэкстремистских групп, наибольшую активность среди которых проявляют "Шведские демократы" и "Партия прогресса", обвиняющие иммигрантов в том, что они являются разносчиками СПИДа. На счету шведских правых нападения на иммигрантов, поджоги и взрывы помещений, где живут граждане с небелым цветом кожи. В этой, столь цивилизованной и культурной стране пылают кресты, являющиеся своеобразным ритуалом для расистов.
В Канаде активизировалась деятельность откровенно расистских и профашистских организаций, имеющих отделения во всех крупных городах страны: среди 
230

них - объединение "Арийские наци". Лидеры подобных группировок призывают к "новому крестовому походу против цветных", распространяют листовки и брошюры расистского содержания, а также организуют террористические акты, включая взрывы в домах, где проживают небелые канадцы. В 1990 г. в провинции Альберта был проведен "первый ежегодный арийский фестиваль", завершившийся традиционным для расистов ритуалом сжигания креста.
В расизме как бы концентрируется вся острота и злободневность национально-расовой проблемы в западных странах. Расизм оказывается непосредственно связан с социально-экономической и идейно-политической стратегией неоконсерватизма, он генерируется им, создавая предпосылки роста влияния ультраправых сил, угрожающих демократическим правам и свободам.
§ 3. Рост этнорасового сознания в странах Запада и формы его проявления
Сложности адаптации многих представителей различных этнических группировок населения стран Запада к экономическим сдвигам эпохи НТР, рост расизма и шовинизма в отношении меньшинств вызывают у них, особенно в последние годы, неоднозначную реакцию.
Одна из тенденций связана с растущей маргинализацией в среде расовых меньшинств. Национальные, культурные и социально-экономические барьеры, существующие в обществе, ощущение себя "людьми второго сорта" ведут к формированию специфических черт сознания среди определенной части представителей этнорасовых меньшинств. Им свойственны чувства одиночества, изолированности, страха перед будущим. Отсутствие работы или боязнь потерять ее порождают у них настроения апатии, неопределенности и разочарования; не видя перспектив, они считают, что "общество предало их", они чувствуют себя ненужными людьми.
В то же время маргинализация, служащая объектом спекуляций расистской пропаганды, является отнюдь не 
231

единственной тенденцией, определяющей поведенческие стереотипы определенной части этнических меньшинств. Другой, не менее заметной тенденцией, выступает рост этнического самосознания, порождающего стремление объединенными усилиями отстаивать свои права и интересы, свою культурную самобытность.
Наиболее ярко эта линия уже длительное время прослеживается в борьбе негритянских общин США, достигшей наивысшего накала в 60-е гг., когда под напором массового негритянского движения за гражданские права, правящие круги США пошли на ряд серьезных мер. В 1964-1965 гг. были приняты законы, формально уравнявшие в правах черных и белых американцев. Это в значительной мере можно связать с тем, что движение за гражданские права развивалось в общем контексте подъема общедемократического движения, борьбы против войны во Вьетнаме. В 70-е гг. активность черных американцев понизилась. С одной стороны, это было связано с тем, что большинство лидеров негритянской общины было удовлетворено завоеванными уступками. С другой - радикальные фракции движения черных американцев, исходно ставившие вопрос о достижении равенства, вступили на путь сепаратных действий, использовали методы политического экстремизма, выдвинув лозунги "власть черным", чем значительно ослабили авторитет движения в массах.
В 80-е гг., с приходом к власти администрации Р.Рейгана, начавшей проводить курс, ущемивший интересы части негритянской общины США, вновь наметилась тенденция к ее политической активизации. Она развивалась вопреки попыткам идеологов неоконсерватизма воздействовать на сознание негритянского населения США. "Черный консерватизм" - это явление относительно новое в идеологической жизни, его питательной средой является та часть общины, которая связана с предпринимательской деятельностью, а также небольшая пока прослойка работников умственного труда ("баппи", как их называют в США), имеющих мало общих культурных и социальных интересов с большинством негритянского населения. Теоретики "черного консерватизма" (Г.Лаури, У.Уильямс, Т.Сауэлл) зача
232

стую используют риторику черного радикализма, говорят о "расовой солидарности", "коллективной помощи" в среде черных, стремясь привлечь на свою сторону часть черной общины. "Пора черному среднему классу,- пишет профессор Гарвардского университета Г.Лаури,- вернуться из области нереального (под этим имеется в виду участие в борьбе за гражданские права, надежды на правительственные социальные программы и т.д.- Авт.) и направить все свои силы - свое сердце, душу, чековую книжку - на оказание помощи своему менее счастливому собрату. Наша задача состоит сегодня не в том, чтобы изменить сознание белых людей, а в том, чтобы участвовать в жизни черного народа".
"Черный консерватизм" отражает тенденцию к социальному расслоению негритянской общины, причем этот процесс зашел довольно далеко. Так, доходы наиболее состоятельных 20% негритянских семей превышают доходы беднейших в 13,8 раза (для белых соответствующий показатель - 8,6 раза). Однако если исходить из данных опросов общественного мнения, то нет оснований считать, что классовое расслоение вытесняет приверженность своей расовой группе. В США 28% черных рабочих считают, что у них общие интересы с белыми рабочими, 42% - допускают наличие "некоторых общих интересов, 30% отрицают их существование. Это говорит о том, что, хотя классовое самосознание среди негритянского населения достаточно развито, оно все же не является доминирующим, вытесняющим расовый фактор. Показательно, что у белых рабочих классовое самосознание развито еще слабее: лишь 17% из них считают, что у них единые классовые интересы с черными рабочими, 46% - допускают наличие "некоторых" общих интересов. Близкие показатели дали и результаты опроса среди той части негритянского населения, которая принадлежит к собственникам и высокооплачиваемым специалистам: 27% из них считают, что у них совпадают интересы с белыми предпринимателями, 15% - допускают "некоторые общие интересы". Наименее развитым понимание единства классовых интересов, как и следовало ожидать, оказалось в среде неработающих, безработных, люмпен-пролетариев. Здесь 
233

совпадение интересов обездоленных признают лишь 12% черных и 7% белых, категорически ее отрицают - 51% черных и 44% белых. Это еще раз доказывает, что враждебность к людям иного цвета кожи, отрицание общности интересов произрастают на почве лишений, безработицы и т.д.
Разумеется, процесс социальной дифференциации, способный привести к тому, что социальное расслоение возьмет верх над этническими факторами общности, в перспективе может сильно повлиять на облик движений национально-расовых меньшинств и характер их требований. Этого, однако, пока еще не произошло.
Более того, в оппозиции к неоконсерватизму оказываются, как видно из развития движений этнических меньшинств в США, представители не только беднейших ее слоев, но и "верхушки".
Рост выступлений под антирасистскими и социальными лозунгами начался в США в 1981 г., при этом требования прекращения сокращения бюджетных ассигнований на социальные нужды и программы сочетались с призывами сокращения военных расходов, лозунги о пересмотре приоритетов внутренней политики дополнялись требованиями демократизации внешней политики, отказа от такого внешнеполитического курса, который ведет к раздуванию военной мощи за счет пренебрежения нуждами граждан Америки.
В выдвижении широких, общедемократических требований, несомненно, был использован опыт 60-х гг., когда антивоенное, женское, молодежное и негритянское движения выступали с единой платформой по вопросу войны во Вьетнаме. Созданная еще в те годы организация - Совет руководства по гражданским правам,- объединяющая свыше 500 негритянских и иных организаций, значительно активизировала свою деятельность. В 1981 г. организации черных американцев приняли активное участие в полумиллионной демонстрации в Вашингтоне против курса администрации Р.Рейгана. В конгрессе сложилась фракция, представляющая интересы афро-американцев и испаноязычных американцев, неоднократно выдвигавшая альтернативные проекты бюджета, предусматривавшие значительное увеличение расхо
234

дов на социальные нужды за счет сокращения военных бюджетов. Промежуточные выборы 1982 г. ознаменовались массовым участием в них небелых избирателей, голосовавших против республиканцев.
По мере приближения к президентским выборам 1984 г. активность движения черной общины США возрастала. Сложились негритянские антивоенные организации - "Черные против ядерных вооружений", "Организация черных американцев за разоружение, мир и справедливость". В 1983 г. по инициативе негритянских организаций и ряда профсоюзов началась кампания "За работу, мир и справедливость", поддержанная антивоенным движением США. В рамках этой кампании ее активисты разработали "бюджеты мира" более чем для 200 городов и поселков, 27 августа 1983 г. был проведен марш на Вашингтон под лозунгом "Мира, работы и свободы". Общенациональный размах приобрела кампания за избрание в президенты Джесси Джексона - соратника М.Л. Кинга, видного негритянского деятеля, добившегося успеха на первичных выборах делегатов на съезд демократической партии в нескольких штатах.
На базе Комитета "Джесси Джексона - в президенты" после выборов 1984 г. сложилась массовая антивоенная организация - Национальная коалиция "Радуга", выступающая за объединение представителей всех рас, национальностей и этнических групп, людей различных политических убеждений и религиозных верований на платформе борьбы против гонки вооружений, за замораживание ядерных арсеналов, сокращение военных расходов и расширение социальных программ, создание новых рабочих мест, ликвидацию всех форм дискриминации и т.д. Коалиция "Радуга" сыграла большую роль в организации массовых антивоенных выступлений весной 1985 г. Показателем роста активности негритянской общины и ее возрастающей роли в общенациональной политической жизни США стал сенсационный успех избирательной кампании Дж.Джексона в 1988 г., поддержанного и значительными группами белого населения. "Феномен Джексона" дал основание для обозревателей увидеть в подобной консолидации 
235

своеобразный прообраз "новой прогрессивной коалиции в 90-х гг.".
Наряду с активностью афро-американцев в США наблюдался быстрый рост политической зрелости испаноязычных американцев. Относительно недавно ставшая весьма значительной, община последних использует опыт, накопленный негритянским движением. Уже в 60-е гг. стали возникать первые организации испано-американцев, были предприняты первые попытки сплотить всех американцев мексиканского происхождения на основе "идеологии чиканизма", выступавшей против принудительной ассимиляции, за право своей этнической группы на сохранение языковых и культурных традиций. В конце 70 - начале 80-х гг. появились первые общенациональные объединения испано-американцев, такие, как Национальный Совет испаноязычного руководства (в него входят около ста лидеров 58 организаций американцев мексиканского происхождения, пуэрториканцов, кубинцев и др. групп). Совет ставил своей задачей выработку общенациональной политической и социальной программы на 80-е гг., "консолидацию сил испаноязычной общины для выступления единым фронтом по волнующим испаноязычных проблемам на общенациональном уровне как перед органами исполнительной и законодательной власти, так и перед руководством обеих политических партий". Представители испано-американских и негритянских движений совместно участвовали в антивоенной борьбе, выступлениях в защиту своих социальных и гражданских интересов.
Отличительные черты движения испаноязычных американцев - требование введения двуязычия в районах, где проживают представители этой общины, активные выступления по вопросам политики США в Латинской Америке, а также по проблеме нелегальной трудовой миграции из Мексики в США, обострившейся после принятия нового иммиграционного закона.
В отличие от США, где существуют давние исторические традиции борьбы за права этнических меньшинств, а для негритянской общины на повестке дня стоит уже не завоевание политических прав, а наполнение их реальным социально-экономическим содержа
236

нием, в Западной Европе формирование движений дискриминируемых расовых меньшинств имело свои специфические черты.
Положение, при котором иммигранты 50-60-х гг. ощущали себя гражданами "второго сорта", конечно, вызывало у них недовольство. Однако нельзя не учитывать, что большинство иммигрантов прибыли из стран с крайне низким уровнем жизни, где их шансы на получение работы вообще были минимальными либо равнозначны нулю. Многие из них, несмотря на весьма скромный по западноевропейским стандартам доход и неудовлетворительные жилищные условия, смогли оказывать помощь родственникам и членам семей, оставшимся на родине.
Некоторые из иммигрантов первого поколения не исключали возможности со временем вернуться на родину (в Великобритании, например, так были настроены 65,3% выходцев из Вест-Индии и 26,2% - из стран Азии). Они мало интересовались политической жизнью страны пребывания, замыкали свой круг интересов и общения группой соплеменников, живущих по соседству.
Языковой барьер также служил причиной полуизоляции определенной части этнических меньшинств. Другие готовы были адаптироваться к образу жизни принимающего их общества, приспособиться к господствующей системе ценностей, пойти на забвение своих культурных и национальных традиций ради материального преуспевания.
Со временем, столкнувшись с предвзятым к себе отношением, со слабой правовой защищенностью и огромными препятствиями на пути интеграции в общественно-политические структуры страны пребывания, перед "цветными" иммигрантами остро встала проблема "родины".
Рабочий с Барбадоса говорил о Великобритании: "Эта страна гораздо больше, в ней все происходит быстрее, для молодежи много развлечений. Обилие еды и мяса, спорта и пива. Я получаю больше денег, чем получал в Вест-Индии. Это было бы отличное место для белых и цветных, но когда приедешь, чувствуешь, что это не так. Люди - вот, что задевает, эта пред
237

взятость к черным никогда не кончается". Ему вторит медсестра с Антигуа: "Жизнь в этой стране очень отлична от жизни в Вест-Индии, где теплее и можно хорошо провести время. Здесь, в Британии, жизнь другая, для меня это - борьба, борьба, каждый день - борьба". Ощущение себя "чужаками", "лишними людьми", чувство неприязни к внешнему миру с его элитарными тенденциями нашли свое проявление в усилении этноцентризма. Усиление значения этнической самоидентификации проявилось в стремлении держаться обособленно от белых, сохраняя свои национальные обычаи. Возросла тяга к подчеркнутому культивированию национальных традиций и привычек, к замыканию и нежеланию выйти зa рамки узкоэтнических интересов. Так, судя но данным опросов среди алжирских иммигрантов, почти четыре пятых не желают рассматривать себя в качестве французских граждан, а более чем две пятых родителей-алжирцев не хотели бы, чтобы их дочь вышла замуж за француза. Турки в ФРГ очень медленно ассимилируются, менее, чем 1% их обращаются с просьбой о предоставлении гражданства.
Иммигранты создают свои собственные ассоциации, среди них - спортивные клубы, общества по сохранению национальной культуры, театрально-музыкальные группы и т.д. Различные организации этнических меньшинств проводят концерты, просмотры фильмов о родине, знакомят молодежь с ее историей и культурой.
Подъем движения за гражданские права негров в США оказал определенное воздействие на рост активности вест-индцев с черным цветом кожи. Под влиянием визита М.Л. Кинга в Великобританию еще в 1964 г. была создана организация "Кампания против расовой дискриминации".
Ситуация 80-х гг., связанная с ростом безработицы и участившимися массовыми депортациями, вызвала резкий протест со стороны этнических групп населения. "Цветные" гетто превращаются в наиболее взрывоопасные источники социальной напряженности. В конце 70-80-х гг. произошли открытые расовые выступления. Кровопролитные бунты "цветной" молодежи прокати
238

лись по ряду стран Западной Европы-Великобритании, Франции, Западному Берлину, ФРГ и др.
Поводы к этим столкновениям чаще всего бывают малозначительными. Обычно - это либо провокация неофашистских организаций, или задержание полицией по сомнительному обвинению представителя той или иной общины, члены которой видят в подобных действиях ущемление их групповых интересов, покушение на свои права.
Насилие на расовой почве со стороны белых экстремистов вызывает у "цветных" ответную реакцию. Они начинают создавать группы самообороны, патрулирующие районы, где проживают представители этнических меньшинств (Организация благоденствия пакистанцев, возникшая в Западной части Лондона, Гринвичский комитет действий против нападений расистов и т.д.). В 70-80-е гг. в Англии и других странах Западной Европы изначальная разобщенность и изолированность таких организаций начала постепенно преодолеваться.
При этом наметилось две тенденции. Первая связана с развитием движений этнических меньшинств по пути формирования чисто этноцентристских, нередко стоящих на крайних, экстремистских позициях, организаций. В Великобритании к ним можно отнести общенациональную организацию вест-индской молодежи - Афро-Карибская самопомощь, члены которой отказываются от каких-либо контактов с организациями белых, руководствуются идеологией панафриканизма. Сходную позицию занимает в Англии организация "Блэк пауэр", добивающаяся, чтобы в школах изучали историю и культуру Африки, выступающая с требованием борьбы 4за социальную справедливость" "самым эффективным методом". Ее лидеры не исключают контактов с "белыми радикалами", но лишь на условиях черных; призывают к широкомасштабной конфронтации с "элитарным" обществом белых.
Социальная неустойчивость, отсутствие уверенности в завтрашнем дне порождают у "цветных", особенно молодежи, вспышки насилия, что находит выражение в росте террористических действий, создает питательную почву для усиления влияния ультралевых организаций.

239

Во Франции действует ряд экстремистских группировок, наиболее известная из них - "Аксьон директ", лидеры которой организовали серию взрывов с целью "запугать" "неофашистов" типа Ле Пена. Сходного типа движения развиваются и среди рабочих-иммигрантов в ФРГ, особенно выходцев из Турции, среди них - "Революционные левые", группа "Партизан", "Турецкая народно-освободительная партия", "Революционная коммунистическая партия Турции".
Вторая тенденция связана с включением движений этнических меньшинств в единый фронт борьбы с расизмом и национализмом, за равноправие с другими массовыми демократическими организациями. Эта тенденция проявляется и в попытках создания политических объединений и ассоциаций, поддерживающих на выборах в местные и центральные органы власти демократически настроенных кандидатов.
Так, в лондонском избирательном округе Хэкни, где "цветные" составляют 42% избирателей, сформировался Союз этнических меньшинств, в который вошли представители 85 организаций, им удалось добиться избрания в муниципальный совет 11 своих кандидатов (из 60) на выборах в местные органы власти в 1985 г.
Во Франции, в противовес расистской организации "СОС-Франс", молодежь создала движение "СОС-расизм", лозунг которого - "Руки прочь от моего приятеля". Движение объединяет молодежь разного цвета кожи, пользуется поддержкой религиозных и гуманитарных организаций. Французы второго поколения создали организацию "Против расизма и кризиса", она провела три общенациональных похода за права человека и реальное равноправие, ее деятельность пользуется поддержкой Всеобщей конфедерации труда (ВКТ). Руководство последней видит в этом движении симптом отхода части иммигрантов от традиционного замыкания на узкоэтноцентристских лозунгах, перехода к борьбе за социальное равноправие, считает важным развитие "братской солидарности в борьбе против расизма", за левую альтернативу.
Подъем этнического самосознания у коренных жителей Канады, США, Австралии и Новой Зеландии был 
240

связан с продолжающимся наступлением на их земли и природные ресурсы, а также с проводимой политикой насильственной ассимиляции, разрушения национальной культуры, обычаев, традиций. Рост сокращений бюджетных ассигнований на нужды коренного населения, полицейский и судебный произвол, стерилизация женщин, нежелание считаться с нуждами и приоритетами "народов-основателей", которые долгое время были на положении "молчаливого" меньшинства, привели в конце 60-70-х гг. к всплеску "национальных чувств" и росту их социально-политической активности.
Живущее в резервациях коренное население США и Канады включалось в борьбу за свои права. Основные направления этой борьбы можно свести к следующим требованиям: признание права коренных жителей на отторгнутые у них земли и получение доходов от их эксплуатации; обращение к правительственным учреждениям и в местные органы власти с просьбами учредить программы, направленные на улучшение системы занятости, медицинского обслуживания и образования, отстаивание права на уважение к своему языку, культуре, обычаям и традициям.
Самыми многочисленными организациями коренных меньшинств в США являются Национальный конгресс американских индейцев, объединяющий 155 племен, представляющих 600 тыс. индейцев, и Движение американских индейцев (ДАИ). Они ведут борьбу за достижение подлинного равенства индейцев, оказывают различные виды помощи племенам, изучают стоящие перед ними проблемы, осуществляют благотворительность, широко используют различные методы парламентской и внепарламентской борьбы, включая проведение митингов, демонстраций, маршей протеста и т.д.
Канадская эскимосская организация "Индит Тапирисат" выступает с требованием о предоставлении эскимосам права на налогообложение компаний, ведущих на территории эскимосов добычу полезных ископаемых. "Бюджетный комитет вождей", образованный в 1982 г. в Манитобе (Канада), выступает за расширение средств, отпускаемых на нужды коренного населения, а также за выработку совместного с властями политического ме
16-865		241

ханизма, регулирующего бюджетные отчисления в соответствии с нуждами индейцев.
Борьба коренного населения за свои "территориальные права", против грабежа природных богатств, отравления окружающей среды и т.д. тесно связана с экологическим движением. Так, "Братство индейцев Канады", созданное еще в 1976 г., активно выступает против разрушения естественной среды их обитания, против загрязнения природных ресурсов промышленными отходами. Ряд племен США добиваются запрещения добычи на их территории ядерного сырья и строительства ядерных предприятий.
Для организаций индейцев характерно исключительное внимание к проблемам ресурсоиспользования, и в этом они находят поддержку демократических движений, включая экологистов и пацифистов.
Крупные организации индейцев Канады и США выступают за международное признание их прав. Они имеют постоянные представительства при ООН, участвуют в работе международных конференций по вопросам дискриминации коренного населения и обеспечения условий для его выживания.
Нельзя утверждать, что движение коренных меньшинств однородно и лишено проблем. Оно включает в себя разнообразный спектр социально-политических ориентации, различных течений - от реформизма до леворадикального экстремизма, проповедующего националистические идеи и теории, например, так называемого "четвертого мира".
Рост самосознания в среде этнических меньшинств, тенденция к поиску форм его политического самовыражения оказывают заметное влияние на политическое развитие западных стран.
В то же время поиск форм активного участия меньшинств в общенациональной политической жизни идет непросто. Так, в Великобритании ни у профсоюзов, ни у лейбористской партии нет пока достаточно четких предложений по иммиграционной политике. Высказанная лидером лейбористов Н.Кинноком мысль о необходимости отмены наиболее жестких антииммиграционных мер в 1986 г. вызвала бурю нападок со стороны 
242

правой печати, руководства консервативной партии. Опасения потерять голоса белых избирателей, отрицательно относящихся к самой идее снятия ограничений на иммиграцию, предоставления равных гражданских прав всем иммигрантам, работающим в стране, заставляют и лейбористов, и другие политические партии в странах Западной Европы проявлять большую сдержанность в этом весьма деликатном вопросе.
Недовольство небелых граждан Великобритании вызывает и такая ситуация, при которой лидеры профсоюзов недостаточно решительно выступают в защиту их прав. Отсутствует равное представительство в руководстве профсоюзов. Раздражение лидеров многочисленных движений и ассоциаций "цветных" граждан вызывает и политика лейбористской партии. Хотя лейбористы выдвигали больше кандидатов, представляющих интересы этнических меньшинств на выборах в палату общин, чем другие партии, они делали это, как правило, в тех округах, которые считались "безнадежными", где традиционно сильно было влияние консерваторов. Недостаточным считают многие лидеры общин небелых британцев свое представительство и в муниципальных органах власти. Рассел Профитт, профсоюзный деятель, один из организаторов движения черных британцев, заявил: "Мы начинаем уставать их слушать (лейбористов.- Авт.)... С одной стороны, они говорят о равенстве и о необходимости широкого представительства в принятии решений, с другой - ничего не делают, лишь ограничивают усилия тех, кто желает увидеть перемены..."
Действительно, руководство лейбористов крайне болезненно отреагировало на попытку членов партии, принадлежащих к расовым меньшинствам, создать в лейбористской партии "черные секции" явочным порядком. Исполком лейбористов пригрозил создавшим их лидерам исключением (1985 г.). Их обвиняют в намерении расколоть рабочее движение по расовому признаку, отвлечь его от борьбы за традиционные социальные цели. Тем не менее идея создания секций этнических меньшинств завоевывает себе все больше приверженцев. Так, в 1984 г. в Лондоне, где агитация в пользу создания 
243

секций была наиболее интенсивной, лишь 1% представителей общин этнических меньшинств были приверженцами этой меры. Однако в 1987 г. уже 39% электората лейбористов из числа небелых избирателей считали создание секций целесообразным.
Подобные ситуации возникают по разным причинам, но чаще всего в основе их лежит своего рода патерналистское отношение части лидеров рабочего движения, социал-демократии к движениям этнических меньшинств.
В целом же, в странах Запада прослеживается имеющая большое значение тенденция к расширению форм связей и сотрудничества движений национально-расовых меньшинств с другими общественно-политическими силами, рост взаимосвязи борьбы за права и интересы этнических групп с борьбой за решение иных проблем, стоящих перед обществом.
Прежде всего, наблюдается рост профсоюзной организованности представителей этнических меньшинств, а соответственно - и их связей с организованным рабочим движением. На фоне общего спада активности профсоюзов их влияние среди этнорасовых меньшинств возросло. В США в 1987 г. членами профсоюзов были лишь 17,3% самодеятельного населения, среди испаноязычных американцев их - 26%, доля афро-американцев - 24,3%. В профсоюзах сформировались этнические фракции, защищающие специфические интересы своих членов. Еще в 1973 г. сложилось общенациональное объединение черных профсоюзных фракций - Коалиция черных членов профсоюзов. В 1983 г. по ее образцу была создана Коалиция членов профсоюзов латиноамериканского происхождения.
Французские иностранные рабочие также постепенно вовлекаются в профсоюзные объединения. Хотя сохраняются существенные ограничения для иммигрантов быть избранными и в руководство профсоюза, трудовое законодательство предоставляет им возможность, например, занимать низовые выборные должности в профсоюзе, а также быть избранными в комитет предприятия при умении читать или писать по-французски.
При этом облик и характер деятельности профсоюзов начинают меняться. Выдвигаются новые требова
244

ния. Например, на предприятиях автомобильной промышленности Франции, где до 70% занятых составляют рабочие-мусульмане, критерием авторитета стала способность рабочих лидеров читать и трактовать Коран. По требованию лидеров-имамов на некоторых предприятиях были оборудованы специальные помещения для чтения молитв, что знаменует отход профсоюзного движения от традиционного для него антиклерикализма.
Необходимость достижения более эффективной социальной защищенности, признания гражданских прав, желание улучшить качество жизни, возможность противостоять расизму и дискриминации содействуют росту уровня профсоюзной организованности "гастарбайтеров" (иностранных рабочих) в ФРГ. Западногерманская статистика свидетельствует о следующем: если в 1973 г. в профсоюзы ФРГ входило менее четверти проживающих в стране мигрантов, то в 1980 г. эта цифра составила 50, а в 1985 г. - 54% (для сравнения, уровень профсоюзной активности немецких рабочих - 30%).
Аналогичные тенденции существуют и в Великобритании. Так, БКТ еще в конце 70-х гг. сыграл заметную роль в борьбе с ростом расизма в стране. В устав многих профсоюзов были внесены изменения, позволяющие шире вовлекать в профсоюзные ряды небелых рабочих. В 1984 г. Генсовет БКТ принял решение не противодействовать курсу на создание фракций "цветных" рабочих в профсоюзах. Согласно официальным данным БКТ по 33 профсоюзам, лишь в 8 из них в 1983 г. представители этнических меньшинств были в составе руководства, в 1985 г.- уже в 13 (т.е. рост на 63%). В 39% профсоюзов созданы курсы по "антирасистскому обучению" их членов. В 1985 г. Национальный профсоюз работников общественных служб ("цветные" составляют около 5% его членов) выступил за действия, "которые могли бы быть предприняты на всех уровнях профсоюзов для борьбы с расизмом и дискриминацией на рабочем месте, упрочения равенства в структурах самого профсоюза". До сих пор в недрах самих тред-юнионов не изжита до конца предвзятость к расовой проблеме, что вызывает у темнокожих ли
245

деров движения за права этнических меньшинств недовольство, а порой и резкие протесты.
В целом прослеживается линия на интеграцию этнических меньшинств в существующие структуры власти. Расовые меньшинства стали играть все более заметную роль в высших и местных органах власти. Наиболее ярким примером тому служит Великобритания, где год за годом расширяется их представительство в органах власти, разворачиваются процессы по включению небелых жителей в активную политическую жизнь. В 1974 г. в палату общин выдвигались 2, в 1979 г.- 5, в 1983 г.- 18, в 1987 г.- 27 представителей небелой общины. Увеличилось число "цветных" муниципальных советников, появились "цветные" мэры и даже члены парламента. После выборов в местные органы власти в мае 1986 г. в Большом Лондоне число представителей "цветного" меньшинства в муниципалитетах возросло с 70 до 135, в целом же по стране из 160 избранных представителей меньшинства 150 прошли по списку лейбористов. На всеобщих выборах в Великобритании в июне 1987 г. впервые в истории страны в парламент от лейбористской партии были избраны четыре представителя от "цветных" общин.
Интересно сравнить эти данные с США, где выдвижение расовых меньшинств на политическую арену началось значительно раньше. Так, на выборных должностях (в законодательных органах, в судах, в системе образования) в 1970 г. было около 1,5 тыс., в 1976 г.- 3,5 тыс., в 1980 г.- 5,0 тыс., в 1985 г.- 6,3 тыс. афро-американцев. В 1989 г. мэром Нью-Йорка впервые в истории страны был избран негр. Испаноязычные американцы занимают 3000 выборных должностей, являются мэрами 12 городов. После промежуточных выборов 1986 г. увеличилось число черных в палате представителей конгресса США с 19 до 23, все они прошли как кандидаты от демократической партии. Постепенно возрастает и представительство испано-америкаицев - в составе конгресса в 1980 г. их было всего 9, в 1982 г.- 12, в 1984 г. и в 1986 г.- 14.
Большое значение имеет то, что деятели из состава этнических меньшинств не просто избираются от тех 
246

или иных политических партий в выборные органы, но и выступают проводниками взглядов, существующих в поддерживающих их слоях общества. В США и Великобритании, как уже отмечалось, по вопросам внутренней политики они носят преимущественно антиконсервативный характер. Подавляющее большинство организаций этнических меньшинств поддерживают требования демократов, выступающих за переориентацию средств на социальные нужды, на борьбу с бедностью.
Решение или смягчение национальных трений и конфликтов во многом зависит от того, насколько ведущие демократические силы страны, общественные организации способны идти навстречу меньшинствам, понять их интересы, учесть и отразить их в своих программных установках и текущей деятельности. Осуждая отдельные формы и лозунги движений меньшинств, связанные с левым экстремизмом, они стремятся учесть объективные справедливые требования этнических групп.
Во всех западноевропейских странах демократические силы развернули движение в защиту гражданских прав иммигрантов, в том числе и по предоставлению им избирательных прав по достижению определенного срока проживания в стране (от 3 до 8 лет) вначале на местном, а потом и общенациональном уровне. В настоящее время значительная их часть не только лишена активного и пассивного избирательного права, существует довольно высокий процент тех, кто имеет эти права, но не регистрируется на избирательных участках. (В Великобритании такие составляют 30%.) Например, "зеленые" в ФРГ в своей программе выдвинули инициативу по предоставлению активного и пассивного избирательного права для иностранных сограждан в коммунальной сфере с начала их пребывания, а на земельном и федеральном уровнях - по истечению пяти лет проживания в ФРГ. Массовая кампания, проведенная летом 1988 г. австрийскими "зелеными", решительно потребовала принятия закона, гарантирующего равные права с местными гражданами для рабочих-иммигрантов.
Французские социалисты, коммунисты и ВКТ также предлагают облегчить включение иммигрантов в поли
247

тическую и общественную жизнь. Они выступают за предоставление им права участвовать в муниципальных выборах. Причем ВКТ на своем 42-м съезде подчеркнула, что это лишь одна из мер по превращению иммигрантов в полноправных граждан нашей общественной системы и в ней не следует видеть "панацею от всех бед".
На общенациональном уровне в странах Запада активно действуют антирасистские ассоциации, объединения в защиту небелых граждан и иммигрантских групп, за социальное равноправие. Среди них "СОС-расизм" во Франции, "Антинацистская лига" в Великобритании, пользующаяся поддержкой около 100 профсоюзных объединений. Они объединяют молодежь различных рас и национальностей, им оказывают поддержку различные гуманитарные организации.
Организации в защиту иммигрантских групп существуют практически во всех странах. В Англии - это Национальный Совет по обеспечению благосостояния иммигрантов. В США среди десятков и сотен наиболее известны Национальная коалиция за права иммигрантов и беженцев, Центр за права иммигрантов, Американский союз защиты гражданских свобод. Все эти организации имеют филиалы и отделения в различных штатах. Многие из них стремятся занять активную позицию в защиту прав иммигрантов, ведут лоббистскую кампанию на уровне федеральных судов, законодательных собраний штатов и конгресса США с требованием широкой легализации иммигрантов, прежде всего политических беженцев (Сальвадор, Филиппины и т.д.). Организации в защиту иммигрантов ведут большую работу. Они оказывают помощь в трудоустройстве, создают небольшие кооперативы, помогают в приобретении жилья, овладении профессиональной подготовкой. Средства от благотворительных организаций, а также частного сектора поступают в их фонд. Общественные организации помощи иммигрантам существуют во Франции, ФРГ и других странах Западной Европы.
Подобные организации, выступающие с позиций защиты интересов меньшинств, являются своего рода ограничителем жесткой иммиграционной политики и практики неоконсерватизма.

248

Однако проблема прав "цветных" меньшинств на Западе не упирается исключительно в иммиграционную политику, она тесно связана с проблемами глобального характера, с отсталостью и нищетой в странах третьего мира, для населения которых иммиграция или длительное пребывание за границей - единственный шанс обеспечить себе физическое выживание.1
Учитывая эти реальности, ряд социал-демократических партий подчеркивают, что всеобъемлющее и справедливое решение проблем этнорасовых меньшинств, рабочих-иммигрантов может быть достигнуто лишь в контексте развития новых отношений со странами "третьего мира", оказания им экономической поддержки (в частности, за счет реализации концепции "разоружение для развития"), создания рабочих мест, обеспечения занятости на родине, повышения жизненного уровня, что могло бы способствовать прекращению массовой эмиграции.
Сходные идеи, связывающие ориентацию мирового сообщества на решение проблем развития, создание в странах "Юга" новых рабочих мест с успехами государств "Севера" в обеспечении более высокого уровня социальной и национальной справедливости, содержатся и в Декларации о принципах Социалистического Интернационала, принятой в 1989 г.
§ 4. "Самоопределение" или "единение"?
Феномен "этнического возрождения" не обошел нации и народности, имеющие свою территорию проживания и входящие, наряду с доминирующей нацией, в состав полиэтнических стран. По образному выражению английского политолога А. Смита: "Даже в давно устоявшихся государствах появляются этнические трещины".
Наряду со "старыми" проблемами - неравномерность социально-экономического развития национальных окра
1 Например, в Турции лишь 40% трудоспособного населения может быть обеспечено рабочими местами. В Мексике 60% рабочей силы полностью или частично безработные.

249

ин, различия в социальной структуре в сторону ущемления малых этнических групп - появились и новые. Можно выделить ряд факторов, влияющих на усиление "этнических чувств".
- Разрушение традиционных отраслей промышленности, базовой индустрии, а следовательно, и традиционного уклада жизни в национальных регионах вызвали всплеск "этничности" у жителей национальных окраин. "Чувство подавленности" и обделенности, комплекс "экономической неполноценности" и т.д. являются характерными чертами массового сознания ряда национальных меньшинств (Валлония, Шотландия, Квебек). Однако рост национального самосознания не всегда связан с нарушением экономического баланса в пользу доминирующей нации.
- Повышение образования, рост уровня жизни, общий рост культуры и самосознания стимулируют естественный интерес населения регионов к историческому прошлому своего народа, изучению его языка, традиций, культуры и т.д.
- Рост этнического самосознания - это ответ на бюрократизацию общественной жизни, на распространение унитаристских взглядов. Недовольство меньшинств узостью полномочий местных органов власти, лишенность возможности активно влиять на экономику, политику и другие стороны общественной жизни заставляют их идти глубже, искать что-то в противовес обезличиванию и унификации (создавать свои организации, клубы, ассоциации).
- Обратной стороной широкого распространения массовой культуры (кабельное телевидение, гастроли попзвезд и т.д.) стало ущемление развития национальных культур. Стремление же меньшинств сохранить свою специфику в культуре, живописи, музыке, танце и т.п. называют "этническим ренессансом" наших дней.
- Существенное влияние на рост "этничности" оказывает снижение уровня рождаемости среди населения ряда национальных регионов (Квебек, Шотландия), а также ускоренные процессы ассимиляции. В этих условиях стремление выжить как "нация", сохранить свой генофонд, свою самобытность (что проявляется в раз
250

личных движениях) является своего рода компенсирующим моментом этим процессам.
Многочисленные исследования и опросы, проведенные среди жителей регионов, показывают стремление их к культурной и национальной автономии. Так, например, 66% граждан Уэльса считают себя в первую очередь валлийцами, 15% - британцами, 13% - англичанами. Почти аналогичные данные показали результаты опросов в Шотландии, где 67% опрошенных относят себя к шотландцам, 29% - к британцам и никто - к англичанам. 78 % ольстерских католиков тяготеют к присоединению к Ирландской республике.
Одним из наиболее важных является вопрос о политических формах национального самовыражения и о перспективах достижения межнациональной гармонии.
В настоящее время растущая популярность выпала на долю националистических партий и движений. Многие люди обращаются к этническим (социальным) символам, ценностям, легендам и воспоминаниям как "к источнику вдохновения". "Национальная принадлежность и своеобразие,- пишет Смит, - стали самоцелью: ощущение общности истории и судьбы заменяет религиозную веру, ...и ставит его выше других практических целей".
Вопросы сохранения родного языка и культуры населения регионов приобрели особую значимость, как уже говорилось, в связи с ускорением ассимиляторских процессов. Одной из важнейших причин роста ассимиляции явилось то, что обучение на официально признанном языке было сопряжено с меньшими материальными затратами, нежели на родном, и, несомненно, давало большие перспективы в получении работы и возможности сделать карьеру. Результатом ускоренной ассимиляции явилась тенденция к повсеместному сокращению сферы распространения национальных языков, наметившаяся в Уэльсе, Квебеке, ряде областей Испании и т.д. и вызвавшая известные опасения у защитников национальной культуры. Так, Баскская националистическая партия (БНП) уделяет большое внимание сохранению национальной культуры, создает школы с преподаванием на баскском языке ("икастолом"), хоровые 
251

и танцевальные ансамбли, скаутские организации и т.п. "Общество валлийского языка" (сейчас на нем может говорить только шестая часть жителей Уэльса), тесно связанное с Плайд Камри, добивается обязательного введения его изучения в школах. Активисты общества проводят тактику "пассивного сопротивления", прибегая к мелким правонарушениям, стремясь привлечь внимание к своим требованиям.
Однако лидеры национальных движений понимают, что культурно-лингвистические аспекты борьбы не должны существовать сами по себе, их нельзя возводить в абсолют, абстрагируясь от реальностей жизни, не связывая их с потребностями социально-экономического и политического развития регионов. Один из лидеров уэльского национализма Саундерс Левис заявил, что "спасти язык - это основа политической и экономической борьбы за самоуправление".
Подъем национального самосознания не всегда находит адекватные формы политического выражения стремлений малых наций к самоопределению, в ряде случаев используются методы террора и насилия для осуществления своих целей. Сторонники изменения статуса того или иного национального района, заведомо не имея возможности привлечь на свою сторону большинства избирателей, нередко используют методы насилия. Так, Фронт национального освобождения Корсики с 1971 г. ведет вооруженную борьбу за отделение острова от Франции. Террористическая организация ЭТА требует выхода Басконии из Испании и создания баскского государства, включая испанские и французские территории, населенные басками. Ирландская республиканская армия (ИРА) пытается силой оружия добиться вывода британских войск из Северной Ирландии и воссоединения таким образом обеих частей острова. В борьбе этих группировок зачастую воплощены вполне законные чаяния, недовольство, гнев и обиды дискриминируемых меньшинств. Однако методы их борьбы крайне опасны; с одной стороны, они ведут к бессмысленным человеческим жертвам, а с другой - способны лишь накалить обстановку, вызвав ответное насилие.

252

Подобные методы становятся объектом критики общественности, которая не одобряет как бунтарских насильственных форм протеста меньшинств, так и контрмер, связанных с репрессиями со стороны государства. Известный этносоциолог Э. Ричмонд особо отмечает опасность национализма в его "экстремальном проявлении". Он призывает к поиску верного баланса в достижении взаимопонимания, выход он видит в консенсусном подходе к решению национальных проблем: "Здравый расчет, произведенный доминирующими группами, укажет на необходимость уступок, с тем чтобы не дать конфликту разрастись до такой стадии (стать катализатором межгосударственного конфликта и даже мировой войны)". Далее он продолжает: "...но исторический опыт показывает, что разум не всегда превалирует, когда усиливаются этнические антагонизмы".
С приходом к власти партий "неоконсервативной волны" в ряде стран возобладала тенденция усиления роли центральных властей и распространения (в большей или меньшей степени) унитаристских воззрений. Особенно наглядно она проявилась в Великобритании, где вопрос о "деволюции" (предоставлении частичной автономии) для Шотландии и Уэльса был снят с повестки дня. М. Тэтчер решительно выступила против нее еще в 1979 г., заявив: "Деволюция - это только первый шаг на пути к развалу Соединенного Королевства". Что касается Франции, то с победой правительства правых партий (1985 г.) внимание к проблемам национальных окраин было ослаблено, введение режима "жесткой экономии" отразилось и на нуждах регионального развития.
Ряд этносоциологов связывают негативное отношение некоторых лидеров неоконсерватизма к идеям самоуправления с неприятием ими концепции "групповых прав" и "коллективных свобод", кому бы они ни предназначались, в этом им видится ущемление индивидуальной свободы и автономии. Исследователи неоконсервативного направления весьма скептически относятся к движениям этнических групп, имеющим свою территорию и выдвигающим националистические требования. Так, Э. Ричмонд опасается, что "после завоевания пол
253

ной или частичной автономии усилиями... этнической элиты... последняя может быть так же нетерпима к разнообразию или неконформизму индивида (а также других более мелких этнических образований), как и предшествующий правящий класс". Эти рассуждения тесно перекликаются с заявлением министра по делам Шотландии М. Рифкинда, в котором он сравнивает требования о предоставлении Шотландии права на автономию с желанием воскресить "патерналистский культ", он считает самообманом, "когда люди рассчитывают на великодушных чиновников, патерналистские советы и всемогущие правительства, которые будут нести всю ответственность от их имени".
Однако подобные заявления кажутся фарсом, если исходить из реального положения дел в ряде периферийных районов, уровень жизни населения которых ниже соответствующих показателей доминирующей нации.
Форсируемая неоконсерваторами структурная перестройка экономики, учитывающая лишь критерии экономической рентабельности, оказалась весьма болезненной для национальных окраин, которые прежде были центрами индустрии, а теперь стали зонами социального бедствия1. В связи с этим "Файнэншл таймс", например, писала: "...едва ли шотландцы перестанут выражать недовольство, независимо от того, будут ли они иметь свою ассамблею или нет".

1 Так в Великобритании за период 1979-1986 гг. 30% потерянных в промышленности рабочих мест пришлось на Шотландию, 36% - на Уэльс, в то время как в Шотландии проживает менее 10% населения страны, а в Уэльсе - около 5%. Разрыв в уровнях зарплаты между рабочими Шотландии и Англии, который в 1979 г. составлял 12 фунтов стерлингов в год, вырос до 50 в 1987 г. Длительное депрессивное состояние валлонской экономики, связанное с незавершенностью перестройки на юге Бельгии в 80-е гг., сопровождалось массовым сокращением рабочих мест, причем наибольшее число потерявших работу составляли валлонские шахтеры и рабочие металлургической промышленности. Наивысший уровень безработицы в этом районе ведет, по словам газеты "Монд", к тому, что у валлоццев складывается "комплекс экономической неполноценности". В середине 80-х гг. федеральное правительство Канады признало Квебек провинцией с "наибольшей концентрацией бедности". Уровень безработицы здесь выше общенационального, а уровень доходов франко-канадцев на 21% ниже, чем у англо-канадцев.

254

Одним из рецептов оздоровления национальных окраин является политика привлечения правящими кругами капитала ТНК. Так, в Шотландии разместились филиалы японских и американских компаний, быстрыми темпами растут капиталовложения ТНК в Северную Ирландию, Квебек. (Консервативное правительство Малруни в 1985 г. приняло решение о ликвидации Агентства по проверке иностранных инвестиций. Вместо него создана организация "Инвест Канада", задача которой содействовать росту иностранных капиталовложений.) Однако о реальных достижениях по улучшению социально-экономического положения населения "периферий" говорить еще рано. Определенные расчеты по модернизации социально-экономических структур национальных регионов правящие круги связывают с увеличением выплат на их развитие из фондов ЕЭС (некоторый опыт в этом плане уже накоплен).
Ряд лидеров этнических движений, с одной стороны, разуверившись в способности правительств что-либо изменить в положении меньшинств, а с другой - желая подтолкнуть начавшиеся процессы по активизации капиталовложений в депрессивные отрасли промышленности и дальнейшей реализации программ помощи слаборазвитым регионам, выступили за предоставление меньшинствам независимости в рамках ЕЭС. Так, линия тори на "экономию" средств, выделяемых на социальные нужды, в том числе и на потребности регионального развития, серьезно затронула интересы всех слоев общества в Шотландии и Уэльсе, вновь пробудила у них интерес к идеям деволюции (предоставлению частичной автономии). Отказ консерваторов признать право шотландцев на самоуправление вызвал бурное возмущение в провинции. В результате на всеобщих выборах в июне 1987 г. тори понесли серьезные электоральные потери на национальных окраинах.
Активизировали свою деятельность националистические партии - Шотландская национальная партия (ШНП) и Национальная партия Уэльса (по-валлийски - Плайд Камри). В позиции последней особенно ярко прослеживается сепаратистская националистиче
255

ская линия. Тем не менее самоопределение малых наций в такой форме было осуждено не только правящими партиями, но населением национальных регионов. Так, согласно опросу общественного мнения, на 1989 г. только пятая часть шотландцев считают возможной реализацию идеи независимого членства Шотландии в ЕЭС. Трое опрошенных из десяти пожелали, чтобы Шотландия оставалась под юрисдикцией центрального британского правительства. По другим данным, 33% избирателей Шотландии выступают за ее превращение в независимое государство, 47% - за вариант деволюции с созданием собственного парламента и сохранением страны в составе Соединенного Королевства.
В целом надо признать, что сепаратистские тенденции, так же как и левоэкстремистские формы борьбы, себя дискредитировали и не находят опоры в массах.
Поиск достижения гармонизации в области межнациональных отношений в полиэтнических странах идет по следующим направлениям.
- Выдвижение национальными силами программ, нацеленных на возрождение национальной экономики. Выдвигаются различные альтернативные варианты решения этнических проблем в противовес неоконсервативной модернизации регионов. Однако реалистичность осуществления подобных проектов на ближайшую перспективу вызывает сомнение.
- Выдвижение национальными партиями в союзе с другими демократическими силами, включая представителей социал-демократии, религиозных кругов, части национальной буржуазии и т.д., проектов, связанных с борьбой за расширение полномочий местных органов власти, за более высокие статуты национальных областей, за выделение центральным правительством достаточных средств из госбюджета и передачу их на места для реального улучшения положения меньшинств.
Особенно большие трудности борьбы за самоопределение возникают в тех регионах, где коренное население составляет меньшинство. Североирландские католики, многие из которых тяготеют к объединению с Ирландской республикой, не могут рассчитывать на это в условиях, когда протестантское большинство (по
256

томки англо-шотландских переселенцев), отстаивая унию с Англией, в то же время проявляют нетерпимое отношение к идее предоставления равных прав католикам.
В последнее время обострилась национально-региональная проблема, связанная с обстановкой в "заморском департаменте" Франции на Новой Каледонии. Коренное население - меланезийцы (канаки), составляющие 43% населения, находятся в неравноправном положении по сравнению с большинством - потомками французских колонистов. Организация Социалистический фронт национального освобождения канаков выступает за предоставление Новой Каледонии независимости, выработку конституции для канакского народа, право выбора союзников на международной арене и самостоятельного развития экономики.
Подобные ситуации нередко воспринимаются как тупиковые, не имеющие позитивного решения. Это, однако, не так. При условии проведения тактичной и гибкой политики, учета настроений как большинства, так и меньшинства могут находиться компромиссные варианты. Пути к их достижению и реализации лежат в решении конкретных социально-экономических проблем, общих для всего населения.
Не везде эта деятельность приносит свои плоды, но в ряде случаев в результате борьбы с негативными последствиями социально-экономической политики центров власти наметились возможности расширения взаимодействия организованного рабочего движения и национально-демократических сил регионов. Так, в Шотландии подобное сотрудничество всех сторон, заинтересованных в решении проблем этого, охваченного кризисом района, уже оказало определенный эффект. Например, решение ТНК "Катерпиллер" свернуть производство в Шотландии и перевести его во Францию, означавшее, что экономике района будет нанесен ущерб на 1 млрд. фунтов стерлингов, а 3 тыс. человек лишатся работы, вызвало бурю возмущения. Рабочие заняли цеха завода и удерживали их с января по май 1987 г., несмотря на то что королевский суд в Эдинбурге 25 марта признал эту акцию незаконной.

17-865		257

В Великобритании за последние годы не раз предпринимались подобные действия (достаточно вспомнить забастовку горняков), но чаще всего они заканчивались неудачей. На сей раз был достигнут успех, хотя и частичный - администрация завода решила отложить его закрытие и изучить возможности его перепрофилирования на выпуск иной продукции. Почему это оказалось возможным? Дело, видимо, в том, что рабочие на "Катерпиллере" выступили не только в защиту своих групповых интересов, но и интересов национального развития экономики Шотландии. Их действия были поддержаны практически всеми политическими силами Шотландии, что и предопределило исход конфликта. Стал возможным поиск путей развития национальной экономики, что нашло свое конкретное воплощение в деятельности Шотландского конгресса тред-юнионов (ШКТЮ), который разработал предложения об "Альтернативной экономической политике" для Шотландии, предусматривающей введение общественного контроля над производственной сферой, принятие мер по обеспечению структурной перестройки экономики на плановой основе. Для реализации этой программы создание в Шотландии ассамблеи, наделенной широкими правами в сфере законодательной и исполнительной власти, является насущной необходимостью.
Этот пример имеет отнюдь не частное значение. Он показывает, что взаимодействие профсоюзов с национальными движениями способно влиять на политику, отвечает интересам как национально-расовых меньшинств, так и рабочих. Важно отметить, что именно в Шотландии, а также в Уэльсе на парламентских выборах 1987 г. консервативные силы потерпели сокрушительное поражение. Так, в Шотландии тори завоевали лишь 10 избирательных округов, лейбористы - 50.
Совершенно новые подходы к решению национальных проблем вырастают из учета объективных реальностей, связанных с усилением интеграционных процессов в Европе и принятием странами ЕЭС "Единого европейского Акта" в 1992 г. Ряд национальных движений (в Шотландии, Валлонии, Испании) возлагают большие надежды на создание открытого рынка с пер
258

спективой активизации капиталовложений в депрессивные отрасли промышленности.1 Они также надеются на увеличение реальной политической автономии для всех этнических областей в рамках единой Европы. Так, например, в декабре 1988 г. на дополнительных выборах в парламент в округе Гован (Глазго) победу одержал кандидат Шотландской национальной партии Джим Силларс, выступивший с радикальным лозунгом предоставления Шотландии "независимости в рамках ЕЭС". Несмотря на подъем национализма, большинство шотландцев не поддерживают этого лозунга.2 Лейбористы и тред-юнионы осудили позицию ШНП стать независимым государством в составе ЕЭС. А рабочая группа шотландского КТЮ заявила, что "сепаратистское Шотландское государство не будет иметь реально никакой власти".
Развитие интеграционных процессов и активизация этнического национализма порождают немалые трудности в поисках путей обеспечения эффективного взаимодействия между наднациональными структурами, национальным механизмом, а также малыми этническими общностями. Для идеологов неоконсерватизма до последнего времени было свойственно неоднозначное отношение к развитию наднациональных институтов. Определенный скептицизм в необходимости расширения полномочий наднациональных институтов сверх тех рамок, которые нужны для нормального функционирования национальных экономик в век глобализации и интернационализации основных проблем мирового развития, прослеживался в политике М. Тэтчер. Правительства же 
1 Для оказания помощи отстающим регионам Сообщества еще в 1975 г. был создан Европейский фонд регионального развития. В рамках ЕЭС действуют специальные программы поддержки регионального развития. В их решение вовлечены такие институты ЕС, как Европейский инвестиционный банк, Европейский социальный фонд, Аграрный фонд, Европейское объединение угля и стали. Предоставляются кредиты в целях создания дополнительных рабочих мест наименее развитым районам. Немалые выгоды в рамках специальных программ помощи получают в настоящее время Бельгия, Испания, Португалия, Великобритания.
2 Судя по данным опроса на 1989 г., 27% шотландских избирателей одобряют требование о независимости Шотландии, причем среди молодежи этот показатель выше.

17*	259

ФРГ и Франции, напротив, являются наиболее последовательными сторонниками осуществления "европейской идеи".
Однако стремительно происходящие процессы образования единого внутреннего европейского рынка, усиление внимания к региональному развитию, постепенная передача государствами Европейского Сообщества части суверенитета в руки наднациональных органов заставляют по-новому взглянуть на будущее так называемых доминирующих наций и малых этнических групп. Например, упоминавшийся уже английский политолог А. Смит в 1982 г. в интеграционализме видел источник угрозы господствующей нации, стимулирующий фактор для развития регионального национализма в Великобритании (Шотландия и Уэльс). Он писал: "Международные организации и их международный корпус советников усиливают их национализм своей теорией и практикой, в то время как международный порядок, сам по себе основанный на учете интересов существующих национальных государств, умеряет аппетиты как сепаратистских этнических национализмов, так и "панобъединительных движений". В 1988 г. он, решительно отвергая концепции отмирания или "ослабления наций или национализма", высказывает предположение о создании "предпосылок для нового и обновленного национализма". Что под этим имеется в виду? Смит разъясняет: "Вполне возможно, что еще появится новая европейская идентичность (национально-культурная специфичность и общность), создающая на основе уже имеющихся собственные мифы и символику, объединяющая вокруг общих ценностей и воспоминаний. Такая "европейская национальность" со своей спецификой поднимет на новый уровень уже существующее деление человечества на культурно-исторические общности; причем нет гарантий, что со временем она не подвергнется такому же расслоению и распаду, как нынешние давно сложившиеся европейские национальные государства".
Несомненно, что разнообразие "национальных особенностей" и "региональной самобытности" не исчезнет по велению волшебной палочки в единой Европе, а "выравнивание" и подтягивание более слабых регионов до 
260

уровня продвинутых во всех отношениях областей еще не будут означать стирания различий между нациями и народностями, имеющими глубинные исторические корни, национальную память и собственные культурные традиции.
Конечно, было бы утопичным считать, что могут быть найдены универсальные рецепты решения национальнорегиональных проблем, что какая-то одна политическая сила может обладать монополией на истину в этом вопросе. Кроме того, надо учитывать, что формы проявления национального самосознания и диктуемые ими потребности особенно в политической и социально-экономической сферах могут достаточно быстро модифицироваться. Обеспечение национальной гармонии - путь, который требует постоянного поиска новых подходов в стратегии и тактике ведущих политических сил.
Подводя итоги, можно констатировать, что, несомненно, неоконсерваторы предложили свой "неоконсервативный" вариант решения этнических проблем. Им нельзя отказать в определенном учете "национального фактора" и многообразия этнических интересов, в проведении отдельных мероприятий по смягчению национальных конфликтов, что способствовало привлечению на их сторону части представителей этнорасовых групп. Однако очевидно, что подавляющее большинство этнорасовых меньшинств не поддержали неоконсерваторов и выступили в оппозиции к неоконсерватизму. Это было одной из причин их поражения в США на выборах 1992 г.
Апелляции неоконсерваторов к национальному интересу господствующей нации, жесткая иммиграционная политика, сокращение или отказ от программ содействия развитию этнорасовых меньшинств на том основании, что эти меры ставили их в "привилегированное" положение по отношению к большинству населения, помимо желания правящих кругов, усиливали расистские настроения.
Чувство оскорбленного этнического и национального сознания неоконсервативной политикой находит свое выражение в росте числа организаций и партий, стоящих на этноцентристских позициях, концентрирующих свою деятельность на защите этнической самобытности, 
261

организации отпора - чаще всего насильственного - вылазкам белых экстремистов из расистских групп и "фронтов".
Складывающееся положение вызывает тревогу теоретиков неоконсерватизма. Так, Д. Белл в работе, содержащей попытку дать прогноз развития мира и американского общества на 2013 г., анализируя положение дел в США в сфере этнорасовых отношений, пришел к выводу, что основные конфликты скорее всего могут ожидаться именно в этой сфере. Д. Кемп, бывший конгрессмен, один из лидеров правого крыла республиканцев, полагает, что будущность неоконсерватизма в большой мере зависит от того, сумеет ли он наконец оттянуть на свою сторону голоса расово-этнических меньшинств, "низов" общества, голосующих пока за демократов. Электорат республиканцев "должен, по крайней мере, на 1/4 состоять из негров, испаноязычных граждан и американцев азиатского происхождения. От этого во многом будет зависеть политическое будущее правящей партии",- пишет Кемп, не предлагая, однако, никаких конкретных рецептов "совмещения" ценностей и концепций неоконсерватизма с интересами большинства представителей этнорасовых меньшинств.
Представляется, что возможность продвинуться на пути решения этнорасовых проблем вряд ли следует искать в русле исключительно неоконсервативной политики. Очевидно, большую роль здесь сыграет способность ведущих партий найти общий язык с другими силами, выступающими с позиций прогресса и гуманизма и заинтересованными в преодолении расизма, национализма и всех форм дискриминации и неравноправия.
В то же время изучение вопроса о носителях альтернативы неоконсерватизму применительно к национальному вопросу представляется очень непростым делом, поскольку деление на "правых" и "левых" в современном мире приобретает все более условный характер. Реальность такова, что во многих развитых странах со сложным этническим составом, в том числе и в СНГ, и в государствах Восточной Европы, растущее национальное самосознание не всегда получает адекватные формы политического выражения, ни одной из по
262

литических сил не удается достичь полной гармонии интересов доминирующей нации и этнических меньшинств. Акцент на социальных аспектах равенства этнических групп, присущий левым силам, вел к нивелировке их положения, образа жизни, что воспринималось ими как угроза самобытности, культурным ценностям. Неоконсервативная модель же усугубляет социальную дифференциацию в обществе. Фактически и "правые" и "левые" партии оказались застигнутыми врасплох "этническим ренессансом", представляющим из себя проблему общецивилизационного характера, требующую к себе нестандартных подходов, учета всего накопленного в сфере практической деятельности опыта, как позитивного, так и негативного.
Национальный вопрос неразрывно связан с борьбой за права и свободу личности, возможность ее самореализации. Состояние дел в сфере межнациональных отношений свидетельствует о степени демократичности общества, это - показатель готовности его политических сил способствовать равноправному развитию малых этнических общностей, а также оказывать сопротивление расизму и ксенофобии во всех ее видах и проявлениях.
§ 5. "Новый национализм" в современном мире
Если в странах Запада проблемы, возникающие на почве межэтнических отношений в целом, поддаются компромиссному решению, связаны в духе исходной западноевропейской традиции с вопросами упрочения гарантий индивидуальных прав и свобод граждан, принадлежащих к тем или иным группам меньшинств, то совершенно иначе заявил о себе национализм в Югославии, на территории бывшего СССР, в афро-азиатском регионе. Здесь полыхают межэтнические конфликты, сопровождающиеся этническими чистками и геноцидом, народы, лишь недавно обретшие свою государственность, втягиваются в новые конфликты по поводу границ, систематический характер приобретает нарушение основных прав человека.

263

Широкое осуждение в развитых странах "нецивилизованного" национализма и этнического экстремизма как антигуманного явления, дестабилизирующего положение дел в обширных регионах, нарушающего нормальное течение хозяйственной жизни, разрушающего экономические связи, не должно препятствовать уяснению сути феномена "нового национализма". Он, как уже отмечалось, оказался неожиданностью для экспертов Западной Европы и США, полагавших, что с завершением "холодной войны" мировое развитие станет более упорядоченным, стабильным и управляемым. И действительно, если бы основные конфликты в "третьем мире" в последние десятилетия были бы исключительно порождением "холодной войны", проекцией на освободившиеся страны советско-американского соперничества, эти ожидания оправдались бы. Остается, однако, бесспорным факт, что практически ни в одной стране, в годы "холодной войны" раздиравшейся распрями между группировками, которые считались "советскими" или "американскими" клиентами (как, например, МПЛА и УНИТА в Анголе), с распадом СССР умиротворения не наступило. Напротив, борьба приобрела более четкий, бескомпромиссный характер.
Эта ситуация находит вполне рациональное объяснение, если признать, что первичными в "третьем мире" были внутренние конфликты, чаще всего с этнической подоплекой, но при этом лидеры противоборствующих группировок, желая получить поддержку великих держав, провозглашали себя соответственно либо "марксистами", либо "демократами", что, несмотря на некоторый скепсис и в Варшавском Договоре, и в НАТО, открывало доступ на соответствующие рынки оружия. По американским оценкам, только за период 1976-1980 гг. "третий мир" получил оружия на 42 480 млн. долларов от стран НАТО и на 33 490 млн. долларов от государств Варшавского Договора (в том числе от США на 23 220 млн. долларов, от СССР - на 32 050 млн. долларов). По основным видам оружия в сумме это составило 13 425 танков, 21 405 БТР, 10890 орудий, 7175 зенитных орудий, 590 надводных кораблей, 74 ракетных катера, 24 подводные лодки, 4390 боевых самолета, 2380 
264

вертолетов, 25 215 ракет класса "земля-воздух" и другую технику.1
Естественно, получая столь щедрую поддержку, "третьемирские" лидеры считались с пожеланиями своих "доноров", в том числе и в плане тех вариантов мирного урегулирования отдельных конфликтов, которые им предлагались, и в плане ограничения их интенсивности, иначе говоря, соблюдались "правила игры", которые СССР и США установили для себя в период "холодной войны". Кроме того, учитывалось, что эти державы стремятся не допускать поражения поддерживаемых ими группировок и военный успех одной вызовет массированный приток помощи со стороны сверхдержавы, поддерживающей ее оппонента.
Распад СССР, прекращение соперничества в "третьем мире" избавили лидеров многих группировок (этнических, религиозных) от необходимости соизмерять свои амбиции со стремлениями "доноров" или использовать для их обоснования приемлемые для них идеологические формы. Вопрос, гораздо откровенней, чем раньше, стал ставиться о контроле той или иной этнической группировки над полиэтническим государством (точнее, его столицей) или создании ею своего государственного образования. Цели борьбы также стали определяться решительней, с ориентацией на полную победу, а не на компромисс, продиктованный из Москвы и Вашингтона.
Таким образом, речь идет не о проблеме "третьего мира" - для него она органична и столь же естественна, как были естественны для средневековой Европы религиозные и междинастические войны. Проблема в другом - в неготовности международного сообщества, развитых и наиболее мощных в военном и экономическом отношении государств мира к адекватной реакции на "новый национализм".
Прежде всего, крайне противоречивы и неоднозначны нормы международного права в сфере, относящейся к межэтническим отношениям. С одной стороны, в теории права наций на самоопределение признаются, но в то 
1 См.: Dibb P. The Soviet Union: the Uncomplete Superpower. - L., 1986.- P. 245, 246.

265

же время международное сообщество стремится исходить из принципа нерушимости границ, уважения целостности государств, который был, в частности, зафиксирован в Заключительном акте Совещания в Хельсинки 1975 г. Однако с присоединением ГДР к ФРГ, провозглашением независимости Хорватии и Словении, распадом СССР эти принципы были нарушены. Иначе говоря, универсального принципа, который позволял бы определять, в каком случае право нации на самоопределение законно, а в каком подобные требования могут расцениваться как экстремизм или сепаратизм, не заслуживающий международной поддержки, не существует. Следует ли удивляться, что этнические группы, добивающиеся создания собственной государственности, сплошь и рядом тяготеют к применению насилия, вооруженной борьбы, чтобы доказать серьезность своих намерений? На этот путь их нередко толкает дискриминация, ущемление их в правах, а то и практика геноцида, отнюдь не являющаяся редкостью в "третьем мире".
Разумеется, подобная практика, как уже отмечалось выше, осуждается мировым сообществом. Однако система норм международного права, создающая широкую базу для урегулирования межгосударственных споров, будучи построена на признании суверенитета государств в решении их внутренних проблем, создает мало ориентиров в случае обострения межэтнических конфликтов внутри отдельных государств. До последнего времени легитимными формами вмешательства выступали либо акции, предпринимающиеся по просьбе соответствующего правительства (чаще всего и бывшего виновником обострения этнического конфликта), либо меры, являющиеся реакций на вмешательство третьей стороны во внутренний конфликт. Обычно же ответом на грубые нарушения прав человека, этнических меньшинств выступали санкции (эмбарго на торговлю, туризм и т.д.), но, с одной стороны, как показала многолетняя практика подобных санкций против ЮАР, они нарушаются на практике. С другой - если речь идет о межэтническом конфликте, "санкциями" наказывается прежде всего гражданское население, а то и жертвы конфликта.
Акция, предпринятая ООН в Сомали, оказавшейся ввергнутой в пучину хаоса, безвластия, голода - введение 
266

на территорию этой страны контингента войск ООН для охраны гуманитарной помощи, распределения ее среди населения и разоружения противостоящих группировок - беспрецедентна, едва ли она может стать моделью для подражания. Подобные акции дорогостоящи, приводят к вовлечению международных сил во внутренние междоусобицы, не устраняя их причин. Очень велика вероятность, что ввод войск ознаменуется новым обострением междоусобицы. Перманентная же оккупация также едва ли приемлема для ООН.
Ограниченность возможностей мирового сообщества в решении межэтнических конфликтов наглядно показывает состояние курдской проблемы. Заставив режим Саддама Хусейна в Ираке вывести войска из Кувейта, добившись введения режима контроля над ядерными и ракетными программами Ирака, ООН не нашла никаких легитимных оснований добиться прекращения репрессий против курдов, составляющих большинство населения севера Ирака. Более того, соседи Ирака - Иран и Турция прямо заинтересованы в замалчивании курдской проблемы, опасаясь, что изменение статуса Курдской общины в Ираке привлечет внимание к положению курдов, проживающих на их территории.
Можно, разумеется, рассматривать эти проблемы отстранение, с позиций "цивилизованного" европейца и видеть в них преходящую, временную сторону дела, связанную с тем, что на обширных "третьемирских" пространствах развернулся процесс складывания национальных государств, формирования наций, аналогичный тому, который Европа переживала в XVIII-XIX вв. При таком взгляде можно лишь выражать сожаление, что "третий мир" не породил европейскую политическую культуру консенсуса-компромисса (позволившую, например, мирно, без насилия и без проблем для мирового сообщества "развестись" чехам и словакам). Подобный подход, преобладающий в развитых странах, допускает, что фактором, компенсирующим отсутствие такой культуры, может быть само международное сообщество, ограничивающее масштабы возникающих конфликтов, вводящее эмбарго на поставки оружия во взрывоопасные районы, а в экстремальных ситуациях ис
267

пользующее миротворческие силы, с опорой на которые европейские и американские дипломаты "втянут" противоборствующие стороны в диалог.
Подобный подход - его можно назвать оптимистичным - едва ли, однако, адекватно отражает "третьемирские" реальности во всем их многообразии. Начнем с того, что, как отмечает отечественный этнополитолог Г.С. Котанджан, составляет цивилизационное различие Запада и Востока. Не говоря уже о том, что в Европе степень этнического многообразия во вновь складывающихся государствах была намного ниже, чем в большинстве стран Азии и Африки (за отдельными исключениями), при развитой системе разделения властей, многочисленности структур гражданского общества большая часть конфликтов разрешалась на "периферии" политической системы: в сфере межличностных отношений, на уровне отдельных предприятий, местных органов власти. Государство, правовая система играли скорее роль арбитров, чем непосредственных участников конфликтов, активно вмешиваясь в их развитие лишь тогда, когда применялось насилие, нарушавшее модель консенсусно-компромиссного решения проблем.
Для стран Востока напротив, характерно слабое развитие структур гражданского общества, функции которого выполняет власть. В итоге, как считает Котанджан, "деспотический плюрализм, имеющий в своей основе так называемый восточноцивилизационный комплекс ценностных ориентации, характеризуется политико-правовыми установками на форсированное "строительство единой нации" путем интенсивной интеграции и ассимиляции меньшинств. Режим, проводя политику в интересах доминирующего национально-государственного большинства, фактически стимулирует возникновение конфликтных ситуаций". При этом большая часть конфликтов зреет подспудно, но при своем проявлении немедленно приобретает политический характер, поскольку именно власть видится виновником этнической напряженности.1

1 Котанджан Г.С. Этнополитология консенсуса-конфликта. Цивилизационный аспект национальной безопасности.- М., 1992.- С.75.

268

Нельзя также не учитывать, что острота противоречий и конфликтов в странах "третьего мира" во многом обязана политике развитых стран, входивших как в НАТО, так и в Варшавский договор. Вместо содействия формированию у правящих элит освободившихся государств политических представлений в духе "консенсуса-компромисса" страны "Севера" и через свою систему образования, и своей политикой "холодной войны" распространяли в странах "Юга" свои подходы в духе непримиримой "классовой борьбы" на международной арене. Особенно усердно здесь действовала советская дипломатия. При этом есть масса примеров, говорящих о том, что лидеры "Юга" воспринимали подобную риторику гораздо серьезней, чем ее изобретатели, и, когда, исходя из своих интересов, СССР или США отбрасывали идеологические формулы и находили компромисс, их последователи в "третьем мире" нередко ощущали себя обманутыми.
Именно развитый "Север" наводнил "третий мир" передовой военной технологией, которая теперь используется в межэтнических и межгосударственных конфликтах. Именно "Север" (причем оба блока), исходя из своих воззрений, представлений и интересов, предложил "Югу" свою стратегию "модернизации", которая в большинстве случаев, привела к распаду или ослаблению традиционных укладов и отраслей, вырвала миллионы людей из привычных им условий существования, породив проблему самоидентификации, принявшей религиозный или этнический характер. При этом если в странах Азии модернизация привела к определенным экономическим успехам, то в Африке, особенно к югу от Сахары, попытки ее осуществления имели катастрофические последствия. За 10 лет (1980-1990) ВНП черной Африки сократился на 30%, стоимость экспорта - на 20%. Задолженность за этот же период увеличилась со 109 до 280 млрд. долларов, составив 110% объема ВНП и 350% стоимости экспорта.1 Ясно, что проблема национализма, этнического экстремизма в 
1 Дахин В. Независимость, свобода, суверенитет//Политика.- 1993.- №5.- С. 5.

269

зонах экономического и социального бедствия не может рассматриваться изолированно от общего контекста ситуации, положения того или иного региона в мирохозяйственном развитии. И в любом случае естественный, поэтапный процесс становления новых наций уже был нарушен колониализмом, модернизациями, последствиями "холодной войны".
Наложение проблем и процессов разного исторического времени характерно и для "нового национализма" на геополитическом пространстве бывшего СССР. Парадокс в том, что зарубежные советологи, порой отмечая, со ссылкой на диссидентские источники, существование определенных националистических тенденций в республиках Прибалтики, на Украине, в Закавказье, совершенно не ожидали столь сильного их проявления. Как, например, утверждал один из ведущих советологов М.Левин весной 1992 г., т.е. уже после распада СССР и возникновения СНГ, "такая страна, как СССР, не может просто децентрализоваться, не собравшись вновь. Такая обширная территория, как у СССР, не может не иметь сильного центрального правительства... Дезинтеграция далее не разовьется... республики вернутся к диалогу. Хоронить Советский Союз еще рано"1.
Определенная логика, если исходить из европейских параметров мышления, в подобных оценках была. При тесной взаимосвязанности экономик государств, объявивших о своем суверенитете, казалось логичным ожидать, что во имя собственного экономического процветания, благосостояния граждан они легко и быстро найдут форму сближения. То, что на значительной части территории СНГ заявит о себе новый национализм, не признающий рациональной экономической логики, игнорирующий не только интересы благосостояния людей, но и их право на жизнь, оказалось неожиданностью.
Очевидно, нет оснований считать "этнический ренессанс" и в бывшем СССР, и в бывшей Югославии фатально предопределенным. Как и во всяком историчес
1 Lewin М. Russia: Nationalism and Economy. - Dissent, 1992. P. 172-173.

270

ком развитии его вызвали к жизни как объективные, так и субъективные факторы.
Начнем с того, что идеология и практика политики в СССР в течение нескольких десятилетий фактически подготавливала взрыв этнических чувств и регионального сепаратизма. Утверждалось, что СССР - добровольное объединение "свободных республик", каждая из них имела свое министерство иностранных дел, две - Украина и Белоруссия были представлены в ООН, на словах признавалось право выхода республик из Союза, но на деле он управлялся как жестко централизованное, унитарное государство, которым руководили союзные органы власти под эгидой ЦК КПСС из Москвы. При этом "центр" ориентировался на слияние наций в "единый советский народ" (своего рода новый суперэтнос), но его формирование виделось через всемерное развитие национальных культур, иначе говоря - развитие, параметры которого определялись "центром" так, чтобы запрограммировать их слияние. При этом, однако, национальность не забывали указывать во всех официальных документах, а возможности выбора местожительства жестко регламентировались и "центром", и местными органами власти. Границы республик перекраивались волевыми решениями, создавались и упразднялись автономии, естественный процесс миграций "дирижировался" путем насильных депортаций или же призывов-приказов "осваивать" те или иные земли в союзных интересах.
Так, число русских, живущих вне границ Российской Федерации с 1939 по 1989 г., возросло с 10 млн. до 25,3 млн., достигнув, таким образом, 17,4% численности всех русских в Союзе. (Козлов В. Главный национальный вопрос в России вчера и сегодня//Этнополитический вестник России.- 1992.- №2.- С.105.) Насильственными депортациями было охвачено 7 млн. 109 тыс. человек (немцы, крымские татары, карачаевцы, черкесы, чеченцы, ингуши, калмыки, кабардинцы, осетины, балкарцы, турки-месхетинцы, поляки, эстонцы, латыши, литовцы, карелы, финны), из них каждый третий погиб. Еще большее число жителей европейской России в годы массовой коллективизации, сталинских репрессий были выселены в 
271

отдаленные районы (Гилязитидинов Д.М., Галиев Г.Т., Толстых А.А. Национальные и межнациональные проблемы на современном этапе. - Свердловск, 1991. - С. 15). В итоге этой политики во многих союзных и автономных республиках удельный вес того этноса, по названию которого они значились на карте, стал составлять менее половины. Лишь в 29 из 53 национально-государственных образований на территории бывшего СССР в 1989 г. доля коренного населения превышала 50%. В РСФСР в 21 из 31 автономного образования русские численно преобладали. Всего же в СССР насчитывалось 60 млн. человек, проживающих в иной национальной среде.
В условиях СССР возможности открытого обсуждения проблем, накапливавшихся в сфере межнациональных отношений, были крайне малы, тем не менее определенные предпосылки возникновения в этой сфере достаточно острых проблем были налицо.
Прежде всего, это, конечно, проблемы восстановления исторической справедливости в отношении репрессированных народов. Далее, это проблемы сохранения культуры, традиций, обычаев, языка малочисленных народов. Миграционная политика, а также использование русского языка в качестве средства межнационального общения (это подразумевало, что для обучения в высших учебных заведениях, приобщения к миру науки, искусства, политики в масштабах СССР знание русского языка было обязательным, а своего - нет) привели к исчезновению многих малочисленных этнических групп. Так, по данным переписи 1926 г., в СССР было 194 национальности со своим языком, в 1979 г. - лишь 119 (Авторханов А. Империя Кремля. Советский тип колониализма. - Вильнюс, 1990. - С. 139-140). По данным 1989 г., число лиц нерусской национальности, владеющих русским языком свободно, составило 68,8 млн. человек, считающих его родным - 18,7 млн.
Рассматривать это явление как однозначно позитивное или негативное нет оснований, но в то же время нельзя не учитывать, что с точки зрения своих возможностей говорить на родном языке народы, проживающие на территории СССР, оказались в неравно
272

правном положении. Например, хотя число эстонцев в СССР было не больше, чем число башкир, в Эстонии благодаря ее статусу союзной республики издавалось в 10 раз больше журналов и в 28 раз больше книг, чем в Башкирии. В 1970-х гг. в Башкирии было прекращено изучение башкирского языка в основных городах, аналогичные процессы шли и в других автономиях. В итоге, к концу 1980-х гг. 30% башкир вообще не знали своего языка, в Казани 80% школьников-татар не владели родным языком.
Миграции населения послевоенного периода, как правило, были связаны с реализацией крупномасштабных промышленных проектов на территории национальногосударственных образований, зачастую реализовавшихся без учета местных ресурсов. Эти проекты (особенно, в регионах Севера) нарушали экологическое равновесие в районах проживания малочисленных этносов, это разрушало их традиционные уклады и уровень жизни. В других случаях "наплыв" рабочей силы, не обеспеченный улучшением социальных условий, обострял жилищную и продовольственную проблемы в автономных и союзных республиках, что оборачивалось этнической напряженностью между коренным населением и приезжими (в основном русскими), что прежде всего давало о себе знать на бытовом уровне.
С началом перестройки вопросы сохранения языка, исторической самобытности отдельных республик и регионов, уклада и образа жизни коренного населения начали подниматься в среде национальной интеллигенции (однако, и в умеренной форме, не связанной с выдвижением политических требований, они расценивались КПСС как проявление "национализма" и осуждались). На первый план ставилась иная проблема - преодоление сверхцентрализации в управлении обществом, из-за которой не учитывалась специфика развития отдельных регионов, игнорировались местные особенности и интересы. При этом от сверхцентрализации, понижавшей эффективность управления экономикой, страдали не только республики, но и многие регионы (не только автономии), находившиеся в составе РСФСР.

18-865		273

В принципе, реформирование политической системы, в частности путем ее децентрализации, перераспределения компетенции центральных и местных органов власти, особенно в сочетании с развитием рыночной экономики, без взрыва "нового национализма" было возможно.
Но, прежде всего, в условиях перестройки союзный "центр" сам поставил вопрос о пересмотре союзного договора, что повлекло за собой дебаты о национальной политике вообще, обстоятельствах включения в состав СССР Литвы, Латвии и Эстонии, а ранее - Армении, репрессированных народах. Тем самым было как бы реабилитировано и национальное движение, получившее в рамках утверждавшегося политического плюрализма возможности легальной деятельности.
Радикальные формы это движение стало принимать по мере того, как, с одной стороны, выявлялась замедленность и вялость действий "центра" в деле обновления Союза, с другой, очевидной становилась его неготовность и неспособность найти какое-либо решение начинающих обостряться проблем межнациональных отношений. Бесспорно, что эти проблемы были крайне сложными, деликатными, их смягчение, несомненно, требовало времени и больших усилий. Но в той мере, в какой эти усилия "центром" не прилагались (или прилагались недостаточно), инициатива перешла на местный уровень со всеми вытекающими отсюда последствиями. Первой и весьма болезненной раной, нанесенной "единству советского народа", был Нагорный Карабах. Вопрос его принадлежности к Азербайджану был решен в 1921 г. Бюро ЦК РКП(б) по Закавказью без учета того факта, что большинство населения этой области считало себя армянами. В 1988 г. Совет НКАО (Народно-Карабахской автономной области) обратился к Верховному Совету Армении с просьбой о вхождении НКАО в состав этой республики, которая была удовлетворена, в то время как Азербайджан категорически выступил против пересмотра своих границ, обещав, в то же время, принять меры к расширению автономии НКАО, ее ускоренному развитию.
Руководство СССР не нашло путей решения этой проблемы в формах, которые устраивали бы обе сто
274

роны. Не желая "обижать" ни Армению, ни Азербайджан, сознавая опасность как игнорирования стремлений населения НКАО, так и создания прецедента начала передела границ внутри СССР по этническо-языковому принципу, "центр" искал компромисса, в то время как конфликт вокруг НКАО принял военный характер, поставивший Армению и Азербайджан на грань открытой крупномасштабной войны, которая затянулась на долгие годы.
Проигнорировал "центр" и проблему Абхазии, представители населения которой еще в 1989 г. подняли вопрос о ее преобразовании в союзную республику и, соответственно, выхода из состава Грузии.
Еще более осложнилось положение союзного "центра", когда в ряде республик (прежде всего Балтии) перестроечные процессы, первоначально инициированные Москвой, начали перерастать рамки "социалистического выбора".
Несинхронность развития перестроенных процессов в республиках СССР привела к усилению влияния, а в ряде случаев и победе на выборах в республиках сил, которые начали требовать от "центра" не только деклараций, но и действий. Как отмечает Х.Линц, в условиях, когда Верховный Совет СССР на 1/3 был избран не волей избирателей, а путем назначений от партии и общественных организаций, в то время как Верховные Советы республик оказались избраны на демократической основе, возник кризис легитимности центральной власти.1
События августа 1991 г., последовавший за ними распад КПСС и ее уход с исторической арены резко усугубили этот кризис. В стране, как пишет Линц, более не осталось политической силы, имеющей и отстаивающей общесоюзные интересы, зарождающиеся партии и движения формировались на уровне республик и регионов и были больше связаны с местными интересами. Опасения их ущемления в результате новых непредсказуемых зигзагов в политике "центра", поиск новой 
1 См.: Linz I., Stepan A. Political Identities and Electoral Sequences: Spain, the Soviet Union and Yugoslavia.- Daedalus, 1992.- P. 332.

18*	275

самоидентификации бывшими коммунистическими лидерами на местах, составлявших значительную часть как депутатского корпуса, так и властных органов, побудили их стать защитниками идеи суверенизации республик. Ее тем более легко было осуществить, что у них существовали готовые структуры власти (парламенты, правительства). Разумеется, были и результаты референдума весны 1991 г., где большинство его участников выступили за сохранение обновленного Союза. Однако в том и проблема отсутствия развитых структур гражданского общества, что избиратели, чье мнение было спрошено, не имеют никаких рычагов и навыка добиваться его учета.
Суверенизация республик повлекла за собой череду изменений, сделавших межнациональные отношения большой проблемой. Слабость тенденций к поиску новых моделей сотрудничества (хотя бы на базе СНГ) была в значительной мере обусловлена экономическими трудностями наиболее крупной республики, от позиции которой зависели и перспективы СНГ - России. Экономический спад, инфляция понизили заинтересованность в поддержании с Российской Федерацией стабильных экономических отношений. Начавшийся процесс раздела имущества бывшего Союза (в частности Черноморского флота) вызвал серьезные трения, возникли многочисленные взаимные претензии. Они были усугублены тем, что вновь возникшие суверенные республики не были однородными в этническом отношении, их границы не совпадали с этническими, что сделало определение национальной политики для каждой из них болезненным вопросом.
Во-первых, возникла проблема положения русскоязычного населения вне территории России, которого более 25 млн.человек. Введение в качестве государственного языка того, на котором говорит население титульной нации, постановка вопросов о критериях гражданства (такие, в частности, как ценз оседлости, владение языком) поставили десятки миллионов русскоязычных людей, считавших себя советскими, в положение дискриминируемого меньшинства. С особой остротой эта проблема проявилась там, где новыми национальными 
276

правительствами была занята особо жесткая, бескомпромиссная позиция, как в Эстонии, или в сложной ситуации "раздела" имущества СССР в русскоязычном населении стали видеть "агентов влияния" Москвы, как в случае с Севастополем.
Во-вторых, дал о себе знать целый комплекс вопросов, связанных с развитием автономных республик в составе как Российской Федерации, так и других стран СНГ. Подъем национальных движений и выдвижение национальных лидеров в автономиях сопровождался их стремлением к суверенизации, расширению прав - самостоятельно решать свои проблемы. Сопротивление этой тенденции вызвало войну между Абхазией и Грузией. Признание такой тенденции, поиск компромисса, как в России, где автономии получили статус субъектов федерации, прежде всего, создало проблему регионов, требующих себе равных прав по отношению к московскому "центру" России. И действительно, трудно объяснить, почему, например, республика Саха (Якутия), где русское население составляет большинство, должна иметь больше прав в рамках Российской Федерации, чем, скажем, Приморье или Сахалин.
Далее, национальные автономии, многие из которых подчеркивают свою суверенность, так же как и большинство государств СНГ, сами имеют довольно сложный национальный состав, что опять-таки влечет за собой целый комплекс проблем. Это опасность ущемления прав и свобод некоренного населения, лишения их возможности равного представительства в органах законодательной и исполнительной власти, что едва ли совместимо с демократией. Например, с провозглашением нового статуса якуты, составляющие 33,4% населения республики Саха, обеспечили себе 70% мест в Совете министров, в Татарстане, где татары составляют 48,5%, в Совете министров их доля увеличилась с 50 до 69%.
В-третьих, обостряются проблемы, связанные с миграциями населения, в том числе и беженцев из "горячих точек" СНГ. Число беженцев в основном в Россию неуклонно увеличивается, к 1993 г. оно достигло 362 тыс., что в 1,6 раза больше, чем в 1991 г. По примерным оценкам, в ближайшие 4-5 лет из соседних с Россией 
277

стран СНГ, а также новых национально-государственных образований на территории самой Российской Федерации в Россию миграция составит от 400 тыс. до 2 млн. человек ежегодно, что может породить массу проблем в самой России, не готовой к приему такого потока переселенцев. (Орлова И.Б. Современная миграционная ситуация в России//Социально-политический журнал.- 1993.-№ 7.-С.11.) Впрочем, возможны и встречные миграционные потоки, с учетом, например, того, что вне границ республики Татарстан живут 5,5 млн. татар (в самом Татарстане - лишь 1,5млн.). (Равио Ж.Р. Типы национализма, общество и политика в Татарстане//Полис.- 1992.- № 5-6.- С.43.)
В-четвертых, обостряется проблема ранее репрессированных народов, поскольку достаточно сложные сами по себе вопросы компенсации за понесенный в прошлом ущерб, возможности возвращения на прежнее место жительства, не нашедшие решения в годы перестройки, стало намного сложнее решать в ситуации, когда прежнего СССР более не существует. Идеи о возрождении немецкой республики Поволжья, возвращения татарского населения в Крым, как правило, вызывают возражения людей, семьи которых десятилетия назад были переселены в "очищенные" районы.
Особенность национального вопроса, тем более принявшего большую остроту, проявляется в том, что проблемы, строго говоря, к нему не относящиеся (экономические споры, проблема внешнеполитической и внешнеэкономической ориентации, выбора подходов к решению социальных проблем), начинают восприниматься большинством населения как проблемы межнациональных отношений. Скажем, тяготение ряда среднеазиатских лидеров к сближению с исламским миром видится как антирусская тенденция, угрожающая положению сотен тысяч русских в этих республиках. Заинтересованность Украины и Белоруссии в сближении с ЕЭС, НАТО также выглядит как угрожающая интересам русскоязычного населения и т.д.
Тревожной тенденцией выступает эволюция настроений в самой России. Так, судя по данным социологических исследований в Москве, уже в конце 1991 г. 

278

к некоторым странам СНГ начинает применяться эпитет "враждебные" (см.: Этнополитический вестник России.- 1993.- №1.- С. 16). Довольно велик удельный вес людей, признающих, что они испытывают национальную неприязнь к представителям других этносов (10% в Черкесске, 33,3% в Ставрополе). В зависимости от обстоятельств, в этническом конфликте на стороне своей национальной группы готовы участвовать 70% жителей Ставрополя и Черкесска, 60% жителей Петрозаводска и Оренбурга, при этом среди молодежи, студенчества этот процент еще выше. Довольно высоко (26,5% в Оренбурге, 40% в Ставрополье) отрицательное отношение к приезду беженцев, что обостряет жилищные проблемы, положение с продовольствием и т.д.
Все это создает серьезную опасность дальнейшей дестабилизации положения на обширном геополитическом пространстве бывшего СССР. Появляется перспектива утверждения не нового мирового порядка, а "нового мирового беспорядка", по меткому выражению К.Джовитта, политолога Калифорнийского университета в Беркли.

РАЗДЕЛ IV. ПРОБЛЕМЫ СТАНОВЛЕНИЯ НОВОГО, ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО МИРОПОРЯДКА
§ 1. Исторический процесс и современный мир; дилеммы XX века
XX век как пространство исторической жизни человечества - феномен удивительного динамизма в поисках новых путей развития, трагизма глобальных свершений и неизбывного оптимизма. Его социальная энергия "буйствовала" в двух уничтожительных мировых войнах, ускоряла исторический процесс экспериментами социоинженерии, материализовывалась в поисках справедливого общественного устройства с помощью мифологем разного рода "измов", мостила загубленными ценностями ложные устремления целого ряда сильных и жизнеспособных наций, аннигилировалась в классовых схватках многочисленных революций, питала творческий гений человека и разрушала природную среду его обитания.
Противоречивость, иррациональность мировой истории как бы подчеркивалась постоянными кризисами, антагонизмами, несовместимостью диаметрально противоположных тенденций, господствовавших в планетарном социуме. Действительность, реалии XX в. отвергали одну за другой выдвигавшиеся различными научными школами мировоззренческие теории и доктрины, основывавшиеся на экстраполяции в современность опыта прошлого и формулировании на этой основе каких-то общих закономерностей для длительных периодов исторического развития. В частности, этот век стал свидетелем того, что многообразие жизни нельзя вместить в прокрустово ложе классового подхода марксизма, разделившего мир на капитализм и социализм и проведшего между ними временную и временную границы. Временную потому, что социализм априори выступал 
280

в качестве "светлого будущего" по отношению к "загнивающему" капитализму. И временную, так как провозглашалась неизбежность победы социализма во всемирном масштабе. Крах "реального социализма" в Европе вместе с тем не снял с повестки дня идеалы социальной справедливости и равенства как ориентиры развития человечества. "Прочтение истории" и объяснение современного мира с точки зрения концепции плюрализма цивилизаций А.Тойнби, ориентированной скорее на пространственные и хронологические координаты прошлого, нежели на процессы настоящего времени, также демонстрирует в этом плане свой "узкий горизонт" и методологическую ограниченность. Ценные с научной точки зрения попытки А. Г. Франка рассмотреть в качестве движущей силы мировой истории "процесс аккумуляции капитала"1, теория Валлерстайна о циклах и сдвигах "центров гегемонии в мировой системе"2, идеи Кондратьева о длинных и коротких "экономических волнах" в мировом хозяйстве так или иначе "упорядочивали" тот или иной пласт исторического материала, лишь приближаясь к раскрытию закономерностей самодвижения истории. Не случайно один из глубочайших умов нашего столетия К.Ясперс был вынужден заметить, что "история имеет глубокий смысл, но он недоступен человеческому сознанию".
Мятежную историю XX столетия можно рассматривать, с одной стороны, как продолжение, инерционное воспроизводство, развитие процессов XIX в. и их завершение, "конец" многих из них, и как "начало без концов", т.е. возникновение, проявление принципиально, качественно новых явлений и моментов, направлений жизни, которые не являлись прямым продолжением или экстраполяцией прошлого в настоящее, а представляли элементы будущего в повседневности многоликого мира. Взятые в комплексе, в совокупности, эти явления во второй половине века начали создавать духовно-социальное поле такого вселен
1 Франк А.Г. Смещение мировых центров с Востока на Запад// Латинская Америка.- 1993.- № 2.
2 Wallerstein I. The West Capitalism and the Modern WorldSistero//Sociologies et societes.- Montreal., 1990.-Vol.1.XXI.- № 1.P.33-34.

281

ского напряжения, выход из которого обусловливал смену основ жизнеустройства и жизнедеятельности человечества. Осознание "переходности" всего XX столетия, императивности "вызовов истории" как провозвестников нового этапа цивилизационного развития в целом пробивало себе дорогу с трудом, буквально продираясь сквозь частоколы догм, предрассудков, идеологических штампов, наталкиваясь на консервативность социальных систем и структур, нередко пасуя перед грандиозностью объективно требуемых перемен. Ведь одно дело, когда речь идет о научнотехническом прогрессе в рамках известного и освоенного промышленного производства, его переводе из экстенсивного в интенсивное русло развития со всеми проистекающими из этого социальными последствиями, и совсем другое, когда признается, что человечество вовлекается в качественно новый этап своего развития, определяемый приоритетами третьей цивилизационной революции1.
Сейчас уже мало кто сомневается, что цивилизация индустриального типа, сумевшая вовлечь в свою орбиту далеко не все человечество, исчерпала собственные креативные возможности, родив вместе с тем целый ряд глобальных проблем и поставив таким образом весь род людской перед необходимостью поиска путей к всеобщему выживанию. Теперь уже немного тех, кто не понимает, что ответ на новые и старые "вызовы истории" невозможен без кардинальной смены самой парадигмы общественно-исторического развития современного мира, делающего решающий шаг к овладению временем и пространством, во всяком случае в пределах Земного шара. Символом и движителем всех перемен, происходящих в этой связи в жизни человечества, служит научно-техническая революция, материализовавшаяся созданием в 1946 г. в США первой электронно-вычислительной машины и ознаменовавшаяся в 70-е гг. появлением нового, постиндустриального типа производства.

1 Известный английский философ Дж.Бернал в 1960 г. писал, что около 6 тыс. лет назад произошла первая цивилизационная революция, когда человек освоил сельскохозяйственное производство, вторая, приведшая к развитию промышленного производства, началась немногим более 200 лет назад, третья же концентрирует усилил на сферах, "обслуживающих" и развивающих самого человека.

282

В отечественной и зарубежной научной литературе различные аспекты и направления НТР получили названия второго промышленного переворота, новой промышленной, индустриально-технологической, информационно-компьютерной, телематической и т.п. революций, что свидетельствует о явных их разночтениях и потому разнящихся социотехнологических оценках. Вместе с тем существует и известный консенсус в определении наиболее характерных особенностей современной НТР:
- принципиально нового уровня развития науки и техники, создающих возможности для появления технических устройств и продуктов, обладающих отсутствующими в природе свойствами и качествами (нанотехнологии);
- "обвального" наращивания знаний (по некоторым данным, период удвоения объема научной информации и знаний за последние 40 лет сократился с 15 до 2 лет и демонстрирует тенденцию к дальнейшему сокращению);
- приоритетного развития исследований в области фундаментальных наук, опережающего темпы техникотехнологических инноваций как основы интеллектуализации жизни современного человечества;
- непрерывного сокращения времени между появлением новых научных знаний и их использованием в инженерно-конструкторских разработках;
- постепенного приобретения информацией более важной роли в росте материального производства, нежели традиционных энергии и сырья (по расчетам специалистов, удвоение объема производства потребительских товаров сейчас требует увеличения обеспечивающей такой рост информации в 4 раза, а при возрастании выпуска продукции в 10 раз объем потребляемой при этом информации должен возрасти в 100 раз1).
В этой связи представляет интерес определение особенностей современной НТР, приведенное Дэниелем Беллом в его работе "Третья технологическая революция": первая из них, по его мнению, заключается в переходе в процессе производственной деятельности от электрических и электромеханических систем к электронным, опе
1 См.: Компьютерная революция и информатизация общества: Реферативный сборник.- М., 1990.- С.7.

283

ративная скорость действия которых сравнима со скоростью света; вторая состоит в миниатюризации, "сжатии" конструктивных элементов современных электронных систем. Белл считает, что если изобретение транзистора "уравнять" но значимости с "открытием силы пара", то создание кремниевых монокристаллов (силиконовых чипов) стоимостью 3 - 4 доллара позволяет каждым из них заменять сотни тысяч транзисторов и связующих элементов; третья особенность относится, по Беллу, дигитализации, т.е. дискретной передаче информации посредством цифровых кодов, в отличие от аналогичных волновых систем; четвертая из них относится к программному обеспечению, позволяющему получателю информации решать различные задачи с помощью компьютера, не владея каким-либо специальным языком1.
Современная НТР, мощно и кардинально преобразуя материальное производство, в целом производительные силы, в не меньшей степени воздействует и на человеческое общество. Внедрение компьютерной техники не только меняет весь производственный процесс, но и преобразует такие сферы "нематериального производства", как образование, системы общественных коммуникаций, медицина и медицинское обслуживание населения, составляющие важнейшие сегменты жизни современного социума. Компьютер в сочетании с другими электронными средствам связи, обработки и накопления информации постепенно начинает менять и образ мышления человека, и способы получения им информации, и сам характер его предметно-практической деятельности. Социальные последствия НТР столь явственны и так масштабны, что многие ученые-обществоведы в течение последних двух десятилетий все чаще обращаются к проблематике возникающего, по их мнению, постиндустриального ("информационного", "научного", "постматериального") общества.
У одного из первых теоретиков постиндустриализма Д. Белла есть два взаимодополняющих друг друга определения грядущего общества. С одной стороны, он считает, что "постиндустриальное общество - это не проек
1 См.: Белл Д. Третья технологическая революция и ее возможные социоэкономические последствия.- М., 1990. - С.4.

284

ция и не экстраполяция уже существующих на Западе тенденций развития, а новый принцип социально-технической организации жизни..., столь же оригинальный, как индустриальная система..., заменившая собой аграрную"1. С другой стороны, он констатирует, что "понятие "постиндустриальное общество" делает упор на центральную роль теоретического знания как оси, вокруг которой выстраиваются новая технология, экономический рост и новая стратификация общества"2. "Научное", или "телепатическое", по терминологии Мишеля Понятовского, общество имеет "свою собственную логику развития и свои, не имеющие прецедентов, возможности" и "оно относится к другому миру"3. Согласно высказанному еще в 1967 г. Гербертом Маркузе мнению, новые постматериальные потребности, возникающие в обществе массового потребления, обусловливают "конец утопии": казавшаяся ранее утопической идея освобождения человека от власти экономической целесообразности, от отчуждающего труда, от необходимости зарабатывать на хлеб насущный начинает осуществляться в наиболее развитых странах мира, демонстрируя начало "уничтожения проказы индустриализации"4.
Решающим фактором социального развития сейчас и особенно в будущем многие обществоведы называют разум и продуцируемую им информацию. Компьютеризация и возникновение информационного общества представляются западногерманскому специалисту по информатике Л.А. Нефедову как закономерный процесс в историческом развитии Вселенной, основные этапы которого он выражает краткой формулой: "неживая природа - человек - культура". По его мнению, без компьютерной техники "нам не остается ничего другого, как выполнять при истории роль ученика чародея" . Й. Масуда оптимисти
1 См.: Белл Д. Третья технологическая революция и ее возможные социоэкономические последствия.- М., 1990.- С.4.
2 RMD. The loming of Post-Industrial Society: A Ventura of Social Forceostng.-N.Y., 1973. - P.20.
3 Poniatowskiy М. L'avenir n'estecrit nulle part.- P., 1978.- P.77.
4 Marcuse H. La fin de 1'utople, Nevchatel.- P., 1968.- P.9, 14.
5 Nefiodow L.A. Europas Chancen im Computer - Zeitalter: Ein Pladoyer fur die nemen Technologlen.- Munchen, 1984.- S.243.

285

чески прогнозирует, что социальным последствием современной НТР будет появление нового типа человека - "гомо интеллиженс", который займет место нынешнего "гомо сапиенс". Интеллектуальная деятельность человека станет главенствующей по сравнению с другими его занятиями, так как человеческий мозг, усиленный возможностями компьютера и освобожденный, благодаря робототехнике, от тяжелого физического труда, сможет достигнуть больших высот, которые позволят в корне изменить всю общественную жизнь. В частности, этот футуролог замечает, что "изменения в ценностях человека будут столь значительными, что радикально преобразуют нынешнюю концепцию мира, мышление и образы поведения"1.
Справедливости ради необходимо отметить, что не все обществоведы, устремляющие свои взоры в будущее, столь однозначно позитивно оценивают перспективы постиндустриализма и будущего "компьютерного мира". Авторы сборника статей "Принудительная технология. Компьютеры как культура" последовательно проводят мысль о том, что при всех своих несомненных технологических достоинствах компьютеры могут давать в основном деструктивный эффект при их применении в общественнополитической и культурной жизни общества. "Информационная технология стремится заставить ходить по расписанию не только поезда, но и все общество,- утверждается во вступлении к этой книге. - Способы достижения этого многообразны: прямой контроль..., фрагментация коллективов, изоляция индивидов, тенденция идентифицировать людей с машинами и машин с людьми, параллельная тенденция усваивать подобные машинные образы человеческого поведения и вести себя подобно машинам"2 и т.д. Еще более резко свою точку зрения формулируют Р. Спангенбург и Д. Моузер, считающие, что компьютеры, олицетворяя рационально-логическое, а потому крайне примитивное мышление, могут привести к утрате человечеством способности решать сложные задачи, для чего не
1 Masuda J. Hipothesis on the genesis of homo intellgens//Future.Inllford, 1985.- Р.484.
2 Compulsive Technology: Computers as Culture.- L., 1985.- P.5-6.

286

обходимы методы, основанные на глубинной интуиции и тех способностях человека, которые не поддаются формализации. Эти авторы полагают, что, "все более замыкаясь в компьютеризованной технике решения проблем", современное человечество по существу отказывается "от личностного мышления", что может привести к "культурной катастрофе, независимо от того, произошел ли подобный отказ по приказу монарха, тирана, религии или компьютера"1.
И эти пессимистические, критические суждения о перспективах процессов компьютеризации и информатизации постиндустриального общества вряд ли разумно было бы отвергать, что называется, "с порога". Дело в том, что их слишком краткое во временном отношении воздействие на человечество не дает еще однозначного ответа на вопрос, насколько эти явления способны изменять глубинные социокультурные механизмы, которые складывались на протяжении многих тысячелетий и по существу формировали человеческую историю, насколько они могут изменить саму природу человека. С другой стороны, становление современного постиндустриализма в различных странах демонстрирует, что возможности, возникающие в процессе информатизации общества, могут быть использованы двояким образом. Причины этого могут быть разные, но главная из них - это уровень политической зрелости общества, наличие в нем прочных демократических традиций, степень защищенности прав и свобод каждого индивида в отдельности, реальный доступ граждан к информации. Наличие либо, наоборот, отсутствие указанных условий дает прямо противоположные результаты. В первом случае информатизация общества способна стимулировать расширение свобод, участие граждан в общественной жизни, во властных отношениях. Во втором - происходит сужение свобод и прав гражданина, возникает ситуация манипулирования людьми со стороны государства-надзирателя.
Наконец если следовать классификации О. Тоффлера, то в современном мире сосуществуют государства "первой 
1 Spangenburg R., Moser D. Computers and rational Thought// Scepticolinguier.- Buffalo, 1985/86.- P.167, 169.

287

волны" с преимущественно аграрной экономикой (для их выживания наиболее существенны земля, энергия, вода для орошения, продукты питания, рынки для продажи урожая и сырья); государства "второй волны" с индустриальной производственной основой (их экономика весьма энергои материалоемкая, требует постоянного притока дешевой рабочей силы, все возрастающей добычи сырья и энергоносителей); государства "третьей волны", экономика которых во все большей степени начинает зиждиться на обращаемых в богатство информации и знаниях. В отличие от первых двух групп государств, нуждающихся, как правило, для своего более или менее устойчивого существования в дополнительных естественных ресурсах, будь-то земля, вода, сырье, продовольствие и т.д., государства "третьей волны" занимают доминирующее положение на рынках товаров и услуг, основанных на научных знаниях, владеют глобальной сетью интеллектуальных, коммерческих услуг, включая финансовые услуги, консультации по эффективному управлению, подготовку компьютерных программ и т.н. Государства "первой" и "второй" волн, желают они этого или нет, объективно становятся реципиентами создаваемого постиндустриальными странами мирового информационного поля со всеми вытекающими из этого политическими и социокультурными последствиями1.
И все же, несмотря на продолжающиеся дискуссии обществоведов по различным сюжетам и проблемам постиндустриализма, он воочию преобразует жизнь современного мира, проявляясь в нем:
- возникающим новым типом производства, в котором человек занимает позицию носителя всеобщих производительных сил, где он во все большей мере перестает быть просто агентом производственного процесса и встает рядом с ним в качестве его организатора, регулировщика. Этот постиндустриальный тип производства был назван в конце 60-х гг. Бжезинским "технотронным", он же квалифицируется и как автоматизированно-компьютерный, компьютерно-коммуникативный и т.д.;
- состоянием перманентного перехода экономики товара через экономику денег в экономику человеческих 
1 См.: Toffler A. The Third Wave. - Toronto; N.Y., 1988. - P.275-277.

288

способностей. По мнению А. Тоффлера1, Ю. Васильчука2, подобная экономика не может быть двухсекторной, где в производстве материальных благ и услуг доминируют рыночные отношения, но им не остается места в сфере производства самого человека, где осуществляется накопление "человеческого капитала". Этот капитал как совокупность профессионально-квалификационных навыков, знаний, таланта индивида складывается из усилий по воспитанию детей в семье, собственных усилий детей по освоению знаний и культуры, расходов государства и самих граждан на образование, общих - государственных, частных и коллективных - затрат на поддержание и развитие культуры и искусства, затрат людьми времени на усвоение достижений культуры, усилий и расходов на поддержание здоровья и работоспособности, совокупных затрат на охрану и восстановление окружающей среды. А. Печчеи, президент "Римского клуба" писал в этой связи, что "именно в человеке заключены источники всех наших проблем, на нем сосредоточены все наши стремления и чаяния, в нем все начала и все концы и в нем же основы наших надежд. И если мы хотим ощутить глобальность всего сущего на свете, то в центре этого должна стать целостная человеческая личность и ее возможности... именно в их развитии заключено не только возможное разрешение всех его проблем, но и основа общего самоусовершенствования и самовыявления всего рода человеческого"3;
- превращением постиндустриальной хозяйственной деятельности в экономику "дорогого человека" ("дешевый работник" по сравнению с дорогостоящими машинами обеспечивал, по словам Д. Рикардо, основу экономического процветания Англии в XIX в.), где главной формой накопления становится то, что эффективно потреблено для подготовки и развития человека-труженика. По подсчетам американских специалистов, в на
1 Toffler A. Op.cit. - P.281-282.
2 Васильчук Ю.А. Переход ко второму этапу НТР (новый механизм торможения и новая расстановка классовых сил)//Рабочий класс и современный мир.- 1988.- № 3.- С.65.
3 Печчеи А. Человеческие качества.- М., 1980.- С.183-84.

19-865	289

чале 80-х гг. подготовка одного работника в возрасте до 18 лет превышала 500 тыс. долларов, специалиста с университетским образованием - свыше 1 млн. долларов1. Академик Н.Н. Моисеев, рассуждая о постиндустриальных перспективах России, замечал, что этот этап развития превращает воспитание массового мастерства трудящихся в важнейшую национальную задачу, что в эпоху постиндустриализма "людей, от которых зависит успех производственной деятельности, приходится долго и дорого обучать", что "нет проблемы более важной, чем образование и воспитание народа, формирование мастера, даже в условиях кризиса экономики"2;
- преображением самого характера труда, который "в обычном понимании этого слова, как процесс воздействия человека на вещество природы, исчезает", на место абстрактного труда, создающего всю совокупность материальных богатств, приходит всеобщий труд как свободная творческая деятельность человека в области науки, культуры, информации и, что не менее важно, производства самого человека. Труд в постиндустриальном обществе интеллектуализируется, индивидуализируется, задается, как правило, не извне, а в значительной степени самим человеком-тружеником3;
- большим, чем ранее, контролем человека, над своей социальной и природной средой. Это общество не бесконфликтное, но основная ось конфликтов здесь смещается с уровня классов, стратов, групп в плоскость индивид - общность. Указанный тип конфликтов будет носить по преимуществу экзистенциальный, а не социальный или политический характер, особенно при перерастании современных постиндустриальных обществ в их следующую качественно новую форму - информационное общество. Уже на стадии постиндустриальности общество несет в себе явные тенденции к замене пред
1 См.: Красильщиков В. Ориентиры грядущего? Постиндустриальное общество и парадоксы истории//Общественные науки и современность.-
1993.- № 2. - С.170-171.
2 Моисеев Н.Н. Информационное общество: возможности и реальности//Полис.- 1993.- № 3. - С.8.
3 См. подробнее: Модернизация: зарубежный опыт и Россия. - М.,
1994.- С.90-91.;

290

ставительной демократии партиципарной, социокультурные же институты трансформируются в направлении бесконечного разнообразия форм, норм и ценностей. Исторический плюрализм общественного развития в данном случае преобразовывается в органичный сплав стилей и образов жизни, отражая тем самым некую универсальную специфику современного человечества.
Постиндустриальный мир, рождаемый третьей цивилизационной революцией, находится лишь на начальном этапе своего становления. Общества с ведущими признаками постиндустриализма - развитой демократией и социально ориентированной рыночной экономикой - утвердились лишь в считанном количестве государств, хотя его воздействие на мировое развитие гораздо обширнее географически и носит глобальный масштаб. В разрозненных и противоречивых явлениях мирового бытия выделяются несколько его общих характеристик, проявившихся в основном во второй половине XX в. Во-первых, впервые в истории человечества складывается действительно единая его цивилизация. Результат научно-технической революции - современная инфраструктура мира и телекоммуникации позволили человеку, по существу, овладеть пространством и временем, они физически сблизили между собой страны и народы всех континентов. С помощью спутникового телевидения человек стал повседневным участником событий, свершающихся от него в тысячах километров. На наших глазах и при нашем участии возникает новый комплекс системообразующих ценностей и норм, характерных для всей цивилизации.
К.Ясперс писал по этому поводу, что "в наши дни существует реальное единство человечества, которое заключается в том, что нигде не может произойти ничего существенного без того, чтобы то не затронуло всех... Теперь речь идет не о чем-то взаимосвязанном по своему внутреннему значению, а фактически разделенном, но о целостности, внутри которой происходит постоянное общение"1.
С подобной трактовкой разворачивающегося в XX столетии исторического процесса согласны не все 
1 Ясперс К. Смысл и назначение истории.- М., 1991.- С.153.

291
19*

обществоведы, что вполне естественно. Представляет интерес и тот факт, что и сторонники указанной точки зрения по разному видят сам процесс становления единой планетарной цивилизации и ее основополагающие черты. Большинство из них убеждены в том, что в данном случае следует говорить о последовательной "вестернизации" мира, победы в нем евроатлантического образа жизни и ценностей, западной модели общественной организации. Наиболее полно и категорично это обосновал американский политолог Ф. Фукуяма в ставшей широко известной его работе "Конец истории"1. Исходя из утверждения Г.В.Ф. Гегеля о том, что история направляется с Востока на Запад и "Европа есть безусловно конец всемирной истории, а Азия ее начало", Фукуяма констатирует "конец истории" в связи с тем, что, по его мнению, западная модель демократии победила во всемирном масштабе, т.е. соединились конец и начало истории. Но если Гегель в своих рассуждениях выступал с позиций евроцентристской мировой истории, каковой, по сути, она и была в его время, то американский автор проявил себя сторонником унификации мира по евроамериканской модели развития на современном этапе исторического процесса. Однако этому можно противопоставить немало аргументов.
Как показывает опыт становления постиндустриализма в разных регионах мира, лишь при известных условиях и на отдельных конкретных территориях тенденция унификации может воплотиться в реальность, но от этого она не перестает быть антиисторичной, ибо ведет к разрушению, уничтожению национально-культурного генофонда человечества, обеспечивающего своим многообразием бессмертие рода людского. Она же показывает, что основная проблема ускорения прогресса отдельных стран и регионов в освоении ценностей постиндустриального развития заключается не в тщательном и тотальном копировании опыта евроатлантической цивилизации, а в поисках эффективного соединения пространственно-национальной идентичности с ценностями 
1 Фукуяма Ф. Конец истории//США: экономика, политика, идеология.- 1990.- № 5.

292

постиндустриализма, т.е. в обеспечении собственного, самобытного ответа на единые в общем-то "вызовы истории". В противном случае в реальной жизни возникает контртенденция - движение в защиту традиционных ценностей и укладов (по типу исламской революции в Иране), существенно усложняющая, а то и прерывающая на время модернизационное развитие.
С другой стороны, именно возникновение единой планетарной цивилизации означает не что иное, как конец евроцентрической истории, не победу евроатлантической цивилизации во всем мире, а поиск этой цивилизацией ресурсов для преодоления глубокого кризиса ее рационально-техногенных ценностей и устоев в собственной глобализации, во всемерном стимулировании появления новой цивилизационной парадигмы.
Здесь, по всей видимости, следует иметь в виду несколько моментов. Во-первых, мир отнюдь не был, как известно, изначально обречен на европоцентризм своего прогресса и всеобщей истории. А.Г. Франк, объясняя причины, почему историческое развитие пошло по пути "монополярной" (евроцентристской), а не "мультиполярной" трансформации, выделяет две из них: поворот Китая династии Мин к тщательной самоизоляции и действия морских держав Западной Европы, завоевавших Америку и "впрыснувших" ее золото в процесс собственного накопления капитала1. Постиндустриализм, как представляется, восстанавливает в своих естественных правах "мультиполярность" мирового развития и его истории.
Во-вторых, признавая в качестве ведущей тенденции современного мирового развития интеграционный процесс, т.е. объективный процесс сближения, дополнения, взаимообогащения различных социальных общностей, их единение на основе всемирных материальных связей, все же нельзя не учитывать, что идет он как раз через дезинтеграционные моменты, когда возрастающая коммуникативность социума требует большего, а не меньшего старания к сохранению различий, особенностей отдельных народов и цивилизаций. А.П. Мезенцева под
1 См.: Франк А.Г. Указ. соч.- С. 8.

293

черкивает в этой связи, что, "какой бы глубокой ни была интернационализация человечества, оно по-прежнему состоит из разных народов, больших и малых, этнических общностей, самобытных и неповторяемых цивилизаций, каждая из которых создает свой макромир, свою модель мира, не менее уникальную, чем жизнь каждого человека, каждой цивилизации"1. В-третьих, нельзя не прислушаться в данном случае и к мнению Н.Н. Моисеева, который считает, что "превращение совокупности цивилизаций в единую систему, в которой каждая цивилизация сохранит столь нужные для человечества особенности", способно обеспечить планетарному социуму реальную стратегию выживания и развития2.
Некоторые мыслители исходят из того, что трагическая несовместимость Запада и Востока в киплинговском понимании, характерная для индустриальной эпохи, преодолевается на стадии постиндустриализма, когда происходит некий синтез между евроатлантической цивилизацией и другими региональными культурами и цивилизациями. Подразумевая под Западом принцип личностный, а под Востоком социально-коллективистский, сторонники этой точки зрения допускают возможность того, что можно "смыть ту пространственную локализацию этих двух принципов... благодаря чему и произойдет великий западно-восточный синтез" и это приведет к исчезновению упомянутой "геосоциокультурной дуальности"3. Но ведь синтез - это плодотворящее взаимодействие, рождение новой единой культуры с новыми качествами, это состояние, когда участники межцивилизационного контакта соединены уже внутренней духовной связью, а сам контакт становится неотъемлемым компонентом их сознания. В этой связи действительность вряд ли дает основания для утверждений о западно-восточном синтезе как реальном процессе. Попытки оперировать в данном случае великой русской культурой как образцом подобного развития не выдерживают критики, ибо 
1 Мезенцева А.П. На пути к единению человечества//Философские перспективы человечества.- М., 1933.- С.24.
2 См.: Моисеев Н.Н. Указ. соч.- С.12.
3 Кантор К.М. Россия и Запад: взаимодействие культур (материалы "круглого стола")//Вопросы философии.- 1992.- № 6.- С. 44-45.

294

у русских всегда осью мировоззрения были и остаются европейско-христианские ценности1.
По дело даже не в этом. Единая планетарная цивилизация в принципе не может быть каким-либо синтезом, ибо она по природе своей возникает явлением, феноменом полицентричным, в ней действуют глобального размаха тенденции дивергенции и унификации, ее ценностная система интегративна, соединяя через подсистемы ценностей начала и западного, и восточного миров, она не растворяет, не синтезирует их друг в друге или друг с другом, а скорее актуализирует, будит, динамизирует те из них в арсеналах как евроатлантической, так и восточной цивилизаций, которые способны благоприятствовать постиндустриальному развитию. К.С. Гаджиев, пытаясь раскрыть, как он пишет, характериологические черты становящейся всепланетной цивилизации, прибегает к аналогии с головным мозгом человека, состоящим, как известно, из двух симметричных полушарий, которые различаются по своим функциям, контролируя рационально-логические и интуитивно-иррациональные начала в деятельности человека, но составляют нераздельное единство. Для него очевидно, что единая цивилизация не может приобрести жизнеспособности и новой динамичности, основываясь либо на евроатлантической, либо на восточной цивилизациях, что "как раз органическое сочетание этих двух начал в их взаимной борьбе и взаимодополняющем сосуществовании способно придать этой новой цивилизационной динамике новую витальную энергию"2.

1 О. Молден, автор одной из последних работ об европейской нации, свои взгляды черпает из убеждения О. Шпенглера, который считал: "Все, что называется европейской культурой, возникло между Вислой, Адриатикой и Гвадалквивиром". Согласно Молдену, три критерия европеизма (католицизм, ренессанс, реформация) ставят Россию "вне пределов исторического развития европейских наций". Этот автор предпочитает говорить о России лишь как о "евро-азиатском мосте", совпадающем с "восточной границей влияния европейских народов". Любопытно, что, вытесняя Россию на азиатские выселки, О. Молден не отрицает возможности вхождения в складывающуюся европейскую нацию украинцев и белорусов, демонстрирующих, по его словам, "проевролейские симпатии" (Мolden О. Die europ(tm)ische Nation. Die Supermacht vom Atlantik bis zur Ukraine.- Munchen, 1990).
2 Гаджиев К.С. Конец евроцентристского мира и новая конфигурация геополитических сил.- М., 1993.- С.35.

295

В последние годы уверенно набирает вес точка зрения, согласно которой постиндустриальная модернизация Востока происходит на свой лад, заимствуя и используя научно-технологические достижения Запада, обогащая их собственным вкладом, фактически создавая общее поле со-развития, ко-операции, со-трудничества в достижении одних и тех же цивилизационных целей, но идя к ним индивидуальной дорогой, мобилизуя для этого собственные внутренние силы и способности. Рушатся восходящие еще к Гегелю представления о пассивности, летаргичности и неспособности восточного менталитета к социальному, технологическому и иным формам прогресса. Как недоразумение начинает рассматриваться довольно устоявшаяся теория о восточных культурах как исключительно социально-коллективистских, а о западных - как исключительно индивидуалистских. Оба эти начала, что подтверждается жизнью, объективно присущи любой культуре, но выражаются и проявляются в них с разной интенсивностью. Равным образом происходит и отказ от безоговорочного отождествления органично присущих постиндустриализму социально ориентированной рыночной экономики и рыночных отношений, а также демократии с индивидуализмом. Опыт современной модернизации Японии, новых индустриальных стран Юго-Восточной Азии демонстрирует, что перемены в них начинались не с либерализации государства, как это было, во всяком случае согласно теории, на Западе, а в условиях, когда государство действовало в качестве инициирующей силы, организатора акций и мероприятий, сделавших необратимыми процессы утверждения рыночных ценностей и отношений в экономике. Если на Западе социально ориентированная экономика и сложившаяся демократия зиждились на ценностях индивидуализма и рациональности, то на Востоке эти же процессы основывались преимущественно на коллективистских принципах и ценностях. Обобщая опыт современной модернизации Японии, Южной Кореи, Тайваня, Н.Н. Моисеев отмечал, что они вышли на "пик" технического прогресса. Они могут рассматриваться как образцы техногенных цивилизаций. Вместе с тем по взаимоотношениям личность - общество, во взаимоотношениях между людьми, в системе ценностей 
296

и приоритетах, в стремлении сохранить самих себя, свой образ жизни эти страны принадлежат к традиционным цивилизациям"1.
Модернизация на Востоке осуществлялась при сохранении важнейших традиционных начал в социокультурной сфере. Именно сохранение традиционных ценностей и ориентировок позволило Японии, Южной Корее, новым индустриальным странам Азиатско-тихоокеанского региона освоить достижения западной техногенной цивилизации, не вестернизируясь в буквальном смысле этого слова, модернизироваться экономически, сохранив основополагающие черты своей традиционной культуры, сохранив и развив свою идентичность.
По всей видимости, в этом кроется ответ на вопрос о коренном изменении позиции "загадочного Востока", упорно отвергавшего, отторгавшего экспансию космополитического промышленного производства Запада в недалеком прошлом и раскрывшегося по отношению к принципам и возможностям постиндустриального развития. Этот же феномен дает достаточные основания для того, чтобы утверждать: постиндустриальное общество как таковое нельзя сводить только к его уже известным евроатлантическим образцам, оно есть и будет столь же полифоничным, как сама человеческая цивилизация. Недавно А.Г. Милбэнк (псевдоним - Р. Фолька) писал, что глобальная цивилизация может укорениться и получить свое воплощение, "если будут восприняты как реальность общность судьбы для всех людей и единение во времени и пространстве, выстроенное на основе биоэтнического импульса всех человеческих групп выжить и процветать"2. Предположительность слов американского профессора в данном случае не должна смущать, ибо он связывает становление глобальной цивилизации с возникновением "мирового гражданского общества", до которого, если оно в принципе возможно, действительно еще очень далеко.
Во-вторых, в постиндустриальную эпоху история впервые становится действительно всеобщей, а субъектом ис
1 Моисеев Н.Н. Указ. соч.- С.11.
2 Folk R. Explorations at the Edge of Time. The Prospects for World Order.- Philadelphia, 1992.- P.198.

297

торического прогресса - все человечество в целом. В этой связи ключ к расшифровке кодов современного мирового развития способен дать лишь цивилизационный подход с его стереоскопическим видением человека во всех его многочисленных ипостасях индивида, члена семьи, социо-профессиональной группы, страта, общества, государства, всемирного социума. Человек как субъект становится реальной самоцелью прогресса, что вызывает необходимость если не отказа, то, во всяком случае, серьезнейшей корректировки "прогрессистской" концепции общественного развития, ведущей свою родословную от идеологии Просвещения, с характерным для нее, как подчеркивает Б.Н. Бессонов, представлением о науке и технике как единственном и всесильном средстве разрешения любых человеческих проблем и достижения социальной гармонии на путях рационально спроектированного миропорядка"1.
К.Х. Делокаров, разделяя мнение многих отечественных и зарубежных философов о кризисе современного техногенного мира, формулирует вывод о том, что нынешняя технологическая цивилизация как высшее проявление человека является тупиковой ветвью развития общества и человека"2. Кризис "экономического человека", видящего в мире и других людях в первую очередь объекты, способные быть использованными для удовлетворения его потребностей, связывается в таком случае с исчерпанием рациональных ресурсов исходных ценностей европейской культуры, послужившей основанием для индустриально-технологической цивилизации. Одни футурологи видят выход в этой связи в 4возврате человека в природу", в "детехнизации общества", другие, считая, что "мы не успеем сменить стиль жизнь... у нас уже не осталось времени, чтобы перестроиться и спасти природу", ратуют за создание и функционирование "большого бесприродного технического мира"3, третьи устрем
1 Бессонов Б.Н. Цивилизация и философия: необходимость новых ценностей//Философские перспективы человечества.- М., 1993.- С.5.
2 Делокаров К.Х. Философия и кризис "экономического" человека//Философские перспективы человечества.- С.10.
3 Альтшуллвр Г., Рубин М. Жизнь без природы//Камские зори.1988,- 21 октября.

298

ляют свои взоры к ноосферной цивилизации, определяемой А.Д. Урсулом как ее, цивилизации, новое качественное состояние, при котором социум войдет в ко-эволюцию с природой, а приоритетными станут гуманитарно-общечеловеческие ценности.1 Справедливо ставя вопрос о том, что без науки и техники современное человечество не может решить проблем своего развития, Б.Н. Бессонов замечает вместе с тем, что оно способно выжить только в том случае, если придаст своему прогрессу человеческий, гуманистический смысл. "Технократией, - пишет он,- лишенный человечности, вырождается в бескрылый прагматизм. Он чреват обессмысливанием прогресса. Но и гуманизм, лишенный бесстрашного научного поиска, практического содержания, преобразующего социального пафоса, утрачивает свое реальное содержание. Нельзя обеспечить благоденствие человека, развитие его способностей без достижений современной науки, без модернизации всей материально-технической базы, без обновления общественной жизни"2.
"Человекоцентричность" постиндустриализма как нового типа производства и как стратегического выбора развития в направлении антропогенной, а не техногенной цивилизации, когда человек впервые в своей истории развивается быстрее, чем создаваемые им орудия труда и системы машин, выдвигает на передний план общественной жизни проблемы демократии, демократического переустройства жизнедеятельности социума. Причем эта проблема встает сразу в двух ракурсах. С одной стороны, демократия постиндустриального общества нацелена на преодоление недостатков мажоритарной демократии, признающей легитимным насилие большинства над меньшинством и подавление таким образом инакомыслия и плюрализма. А.Д. Урсул отмечает в этой связи, что становление на базе постиндустриализма информационного общества будет сопровождаться появлением консенсусного механизма, который на базе достаточно развитой информационно-компьютерной модели рационально учитывал 
1 См.: Урсул А.Д. Путь в ноосферу. Концепция выживания и устойчивого развития цивилизации.- М., 1993.
2 Бессонов Б.Н. Указ. соч.- С.6.

299

бы интересы каждого человека в рамках общепринятых общечеловеческих ценностей и приоритетов, устранив таким образом существующее противоречие между современной демократией (властью большинства.- Авт.) и принципами гуманизма (выдвигающим в качестве основополагающих права, свободу и достоинство каждого человека, а не только принадлежащего к большинству.- Авт.)"1. Постиндустриализм, таким образом, обусловливает проявление новых, более высоких, более совершенных, более гуманных форм демократии.
С другой стороны, постиндустриальная модернизация современного мира ведет к горизонтально-территориальному распространению демократии. Новые ее плацдармы на разных континентах земного шара в настоящее время, по существу, маркируют границы диффузии постиндустриализма. Проблема же состоит в том, что традиционно все виды и типы демократии идентифицируются большинством обществоведов с демократическими идеалами Запада. Но правомерно ли сводить демократическое развитие к его западному опыту, практически всегда связываемому с протестантизмом, вот в чем вопрос. С.П. Хантингтон, ставя эту проблему, отмечал, что по мере экономического развития те или иные страны попадают в зону перехода (или зону выбора), где все труднее поддерживать традиционные формы правления, и необходимы новые типы политических институтов, которые должны соответствовать требованиям все более усложняющегося общества. Для него совершенно очевидно, что "в современном мире все страны с европейским населением и протестантским большинством имеют демократические правительства", что господство ислама "не стимулирует демократию", что конфуцианство и буддизм благоприятствуют авторитаризму, а индуизм способен поощрять развитие демократии. Из этого американский социолог делает вывод, согласно которому страны, прошедшие зону перехода, становятся либо демократическими, либо социалистическими, т.е. тоталитарными2.

1 Урсул А.Д. Указ.соч.- С.53.
2 См.: Huntington S.P. Will more countries become democratic? //Political quarterly Science.-N.Y., 1984.-Vol. 99.- № 2,- P.202, 207.

300

С.П. Хантингтон не прав в своих рассуждениях, что весьма очевидно, так как принимает во внимание отдельные стороны культуры модернизирующихся стран и игнорирует специфику сопутствующего высокоразвитой экономике усложненного общества, которым уже невозможно управлять авторитарными методами. Вместе с тем экономическое развитие, обуславливая модификацию или отказ от традиционных институтов, напрямую не определяет, какая политическая система идет им на смену. З. Бжезинский, писавший свою работу, в отличие от С.П. Хантингтона, уже после исторического поражения "реального социализма", подчеркивал, что, "деперсонифицировав человека", социалистическое общество не смогло "расшифровать" современную экономику и "тем самым лишило себя возможности вступить в эпоху постиндустриального развития". И тут же добавил, что крах тоталитаризма "отнюдь не означает автоматического торжества либеральной демократии, ибо либеральная демократия сама по себе является очень сложной и чувствительной системой. Для нормального функционирования она требует множества условий, прежде всего культурного свойства"1.
Политические демократии имеют всегда в качестве своей основы рыночную экономику, но обратно это правило действует далеко не всегда. И раз это так, то имеет ли смысл утверждать, что глобальный процесс демократизации можно и нужно сводить к пространственному приращению западной демократии? Не логичнее ли считать, что как нет единой западной модели демократии, точно так же не может быть и какого-то унифицированного образца утверждения политической демократии в современном мире? Здесь уместно заметить, что демократия отнюдь не является самоцелью общественного развития, что в качестве системы механизмов регулирования общественных дел она функциональна и призвана на каждом историческом этапе решать конкретные задачи, стоящие перед тем или иным политически организованным сообществом людей. Содержание демократии, ее формы, виды, типы, проявления не могут не быть различными, много
1 Бжезинский 3. Перед угрозой глобальной смуты//Независимая газета.- 1993.- 2 сентября.

301

образными, плюралистичными, как сам наш многоцветный и многосложный мир. По всей видимости, в данном случае совершенно прав Т.С. Элнот, который писал, что, по его мнению, демократия представляет собой нечто вроде сочетания машины и растения, где машина символизирует принцип универсальности, одинаково проявляющийся во всех странах, в то время как растение - принцип уникальности, укорененный в каждой национальной культуре.1 В-третьих, в современном мире, если пользоваться определением С.П. Хантингтона, разворачивается "великий процесс модернизации" с его девятью признаками: радикальностью, комплексностью, системностью, глобальностью, длительностью, стадийностью, приданием миру определенной однородности, необратимостью, прогрессивностью (не только необратимостью, но и желательностью).2 В его постиндустриальной основе - цивилизационная революция, накладывающая свой отпечаток на всю жизнь человечества, определяющая направленность становящихся все более масштабными и глубокими общественных перемен. Некоторые ученые, исходя из степени вовлеченности стран и народов в модернизационный процесс, пишут о смене трехчленного деления мирового сообщества на развитые капиталистические, социалистические и слаборазвитые страны четырехсегментным миром, состоящим из постиндустриальных стран, где идет формирование коммуникативно-информационного общества; новых индустриальных стран, где равнодействующая основных тенденций указывает на переход к постиндустриальному типу развития; посттоталитарных стран Восточной Европы и Содружества независимых государств, для которых также характерна ориентация на постиндустриализм, отягощенная необходимостью рыночного преобразования планово-директивной экономики; и наконец, слаборазвитых стран, не имеющих сколько-нибудь обоснованных надежд на ускорение экономического развития из-за отсталой структуры общественных отношений, неграмотности, нищеты населения и неоколониальной эксплуатации, а также потому, что пост
1 См.: Гаджиев К.С. Конец евроцентристского мира...- С.34.
2 Huntington S.P. The Change Modernisation. Development and Politics//Comarailvе politics.- 1981.- April.- P. 288-290.

302

индустриальные страны "убегают" в будущее быстрее, чем развивающиеся с более низкой ступени общества рвут со своей отсталостью. По существу, эта формула мало чем отличается от прежней, трехчленной, она также констатационна и статична и, главное, также не способна сколько-нибудь удовлетворительно объяснять глубинные процессы, преображающие мир.
Другие обществоведы предпочитают размышлять в кординатах парадигмы отношений Север-Юг, где под Севером понимаются достигшие высокого индустриального уровня развития и постиндустриальные страны (так называемое "северное кольцо" от Ванкувера до Владивостока), а под Югом - весь остальной мир. 4В течение XX в., особенно его второй половины, и Латинская Америка, и в определенной степени весь третий мир заняли маргинальное положение в мировой экономике и политике. Это проявилось прежде всего в Африке, однако в последнее время наиболее драматическое расширение маргинализации произошло в Латинской Америке (своего рода 4африканизация региона")", - отмечал в одной из своих последних статей А.Г. Франк. Он также считает, что многие регионы, в том числе и 4в бывшем втором социалистическом мире", "в лучшем случае "латиноамериканизируются" либо даже "африканизируются" или "ливанизируются", вместо того, чтобы достичь вожделенной "европеизации" по западному образцу"1.
При всей своей кажущейся правомерности и обоснованности подобный подход представляет собой стереотип мышления, воссоздающий прежнюю двухполюсную модель мира, но уже не в качестве консолидации государств в рамках 4двух общественно-политических мировых систем", а с новыми участниками, группируемыми на иных, не идеологических критериях. Он грешит также неадекватностью оценок современной реальной действительности: уж слишком неоднородны и Север, и Юг, чтобы делать далеко идущие выводы об их неизбежном и тотальном противостоянии. Неравномерность экономик, в известной мере географический принцип разделения мира вряд ли могут быть определяющими для градации стран 
1 Франк А.Г. Указ. соч.- С.9, 12.

303

и народов, вовлеченных в модернизационный процесс. Именно для этого процесса характерен феномен, связанный с новыми индустриальными странами. Д. Нэсбит и П. Эбурдин писали в этой связи, что "Южная Корея, Тайвань, Сингапур и Гонконг революционизировали теорию экономического развития, показав миру, как перепрыгнуть через значительную часть фазы и сразу погрузиться в информационную экономику"1.
Более продуктивной представляется концепция современного мира как исторического тренда модернизирующихся пространств, соединенных одной и той же логикой, вектором развития, но находящихся на разных ступенях приобщения к постиндустриальным ценностям или реального их овладения, развивающихся в разном, по существу, историческом времени. Анализируя мировой интеграционный процесс, А.П. Мезенцева отмечает, что "при всей его нынешней глобальности он охватывает отдельные группы стран не в равной мере и с различной степенью интенсивности. В рамках общего интеграционного потока выделяются группы стран, более тесно связанные историческими, географическими, экономическими, культурными, религиозными и иными узами и интересами. На базе таких общностей возникают региональные и субрегиональные интеграционные процессы"2. Каждое такое пространство состоит из центра (или центров) модернизации и периферии, привязываемой к нему прежде всего технологической зависимостью или экспансией, созданием в периферийных странах зависимых очагов постиндустриализма (в смысле ориентированности экономики на рынки "своего" центра, получающих от него технологию, полуфабрикаты и оборудование определенных типов и т.п.), содействием развитию определенной культуры производства, систем ценностей, принятых "центром". Можно в первом приближении выделить три группы факторов, в своем единстве выступающих одновременно и критериями, и признаками модернизирующихся пространств: определенная социальная и культурная однородность, единство или близость подходов 
1 Насбитт Дж., Эбурдин П. Что нас ждет в 90-е годы.- М., 1992.С.209.
2 Мезенцева А.П. Указ. соч. - С.27.

304

к внерегиональным проблемам, политическая и экономическая взаимозависимость составляющих их стран.
В качестве модернизирующихся пространств, где постиндустриализм достиг высших точек самореализации, выступают три региона - США и Канада, Западная Европа и Япония. Все в большей степени освобождается от статуса экономической периферии США и приобретает черты самостоятельного модернизирующегося пространства южноамериканский регион, обладающий культурной и политической самобытностью. Потенциалом оригинального развития в этой связи обладает и арабский мир, экономически близко стоящий к западноевропейской зоне; Китай, еще не завершивший своего индустриального развития, но имеющий достаточные ресурсы для овладения постиндустриальным типом производства.
То же самое можно сказать и об Индийском субконтиненте. Своеобразна ситуация в Азиатско-тихоокеанском регионе, где экономически преобладает Япония, в военно-политическом плане доминируют США, но где уже сложились собственные очаги постиндустриализма (новые индустриальные страны). Отдельным модернизирующимся пространством может стать Африка к югу от Сахары, если ЮАР будет способна выполнить роль центра модернизации.
Россия как центр модернизации и Содружество независимых государств составляют достаточно четко прорисовывающееся модернизирующееся пространство. Специфика самой России и стран СНГ заключается в том, что территория бывшего СССР представляет собой минимодель мира, где островки постиндустриализма соседствуют с огромными регионами, в той или иной степени обойденными всеми тремя цивилизационными революциями, где индустриально развитые районы соседствуют с зонами малорентабельного сельскохозяйственного производства, где сталкиваются интересы и ценности "Севера" и "Юга", "Запада" и "Востока", где на огромном пространстве осуществляется взаимодействие христианской и мусульманской культур. Иначе говоря, проблема проблем заключается в том, что здесь воспроизведены многие из вопросов всего меняющегося мира. Изначально ошибочна мысль, что подобной сложности и размера полиэтническое 
20-865		305

евразийское пространство можно по единой схеме и в одни и те же сроки привести к уже известным образцам демократии и социально регулируемого рынка. Успех внутреннего реформирования возможен лишь в рамках сложной, многоуровневой, тесно увязываемой с реальными результатами преобразований и постоянной корректировкой тактических целей стратегической концепции, отражающей все многообразие потребностей реорганизуемого постсоветского пространства.
Многое здесь зависит от темпов и решительности превращения России в самостоятельный центр модернизации (внедрения энерго- и ресурсосберегающих технологий, развития наукоемких производств, способных производить готовую продукцию, конкурентоспособную на мировом рынке и т.д.), на равной основе с другими центрами участвующем в международном разделении труда. Для этого существуют определенные благоприятные предпосылки: наличие достаточных природных и людских ресурсов, известного интеллектуального потенциала, периферийной зоны, которая пока еще не вошла в ареалы влияния иных модернизирующихся пространств, отсутствие необходимости концентрировать внимание на проблемах "внешней угрозы", в целом благоприятное на данном этапе отношение других центров мировой политики к мерам, гарантирующим экономическое реформирование и демократическую перспективу в развитии страны.
В то же время целый ряд факторов затрудняет России результативное использование имеющихся ресурсов модернизации. Это, прежде всего, проблемы углубляющегося экономического кризиса, рост социальной напряженности, продолжение действия центробежных тенденций как в самой Российской Федерации, так и в странах СНГ и связанные с ними межнациональные трения. Отсутствие прогресса в решении этих проблем, даже если не приведет к возникновению на территории СНГ зоны перманентного хаоса и не стимулирует реставрацию тоталитарных режимов, все же способно на длительный период лишить Россию какой бы то ни было перспективы позитивного развития.
Современное состояние СНГ - весьма аморфного объединения обретающих свою суверенность государств - не 
306

может длиться вечно, ибо это состояние фиксирует временное и неустойчивое равновесие центробежных и центростремительных сил на территории бывшего СССР. Россия как самое влиятельное государство СНГ своим развитием должна определить, как будут соотноситься эти тенденции в дальнейшем. Длительная слабость России может привести к тому, что государства Средней Азии и Азербайджан войдут в орбиту влияния исламских центров (центра) модернизации; Белоруссия и Украина последуют за своими восточноевропейскими соседями, взяв курс на сближение с западноевропейскими центрами; Молдова "решится" на растворение своего суверенитета в лоне единого румынского государства; страны Балтии полностью войдут в сферу влияния государств Скандинавии. Более того, сила притяжения внешних центров модернизации скажется на самой России, восточная часть которой все в большей степени будет тяготеть к АТР и Китаю, западная - к еврогерманской зоне модернизационного развития. Напротив, превращение России в динамично развивающийся центр модернизации создаст ей поле притяжения, способное консолидировать СНГ, придать содружеству более четкие контуры асимметричной конфедерации, усилить влияние за пределами СНГ, в славянских странах Восточной Европы, в исламском мире, раздвинув тем самым глобальные параметры ее воздействия в целом на мировое развитие.
"Великий процесс модернизации" современного мира, демонстрируя единую логику тенденций глобальных преобразований, вместе с тем уже на начальной стадии формирования модернизирующихся пространств проявляет признаки их индивидуализации, повсеместного соединения ценностей постиндустриализма с особенностями собственных цивилизационных достижений, рождая в каждом конкретном случае оригинальный опыт глубоких общественных трансформаций. Модернизация, осуществляемая исключительно эволюционным путем (что, однако, не исключает возможность революционных потрясений общества, если политика правящих элит неадекватна "вызовам истории"), представляет собой, как правило, не реализацию умозрительно сконструированных инновационных социальных проектов, а бережно и рационально из
20*	307

меняемых социально-экономических отношений с учетом тенденции их длительной эволюции, селекции и институционализации наиболее естественных в существующих условиях форм общественной организации. Подобная модернизация, как демонстрирует мировой опыт, должна обязательно исходить из способности и готовности общества к соответствующим социально-экономическим преобразованиям, причем скорость изменений обязана быть скоррелирована с потребностями сохранения целостности социума, того, что Т. Патерсон называет "социальной интеграцией общества".
Наконец, современный мир - это арена действия многочисленных глобальных процессов, делающих ключевым словом в новой концепции мирового развития не прогресс, а выживание, правда, выживание, обеспечиваемое ускорением гуманизированного, поставленного на службу человеку научно-технического прогресса. И дело не только и не столько в ядерно-космическом оружии, лишившим человеческий род бессмертия. В конце концов, ликвидация угрозы с этой стороны зависит от политической воли народов, и они в последние годы проявляют разумную заинтересованность в достижении здесь реальных результатов и в движении к конечной цели - уничтожению термоядерных арсеналов.
Не менее, если не более остра проблема обеспечения экологической безопасности, требующая для своей реализации не только соединенных усилий всего человечества, но и выделения (за счет потребления ресурсов, предназначенных для развития) значительных средств на восстановление стремительно деградирующей среды обитания человека. Только с 1970 по 1990 г., по данным американского института "УОРЛД УОТЧ", мир потерял почти 200 млн. га, эрозия почвы уничтожила 180 млрд. тонн пахотного слоя, и это при том, что население земного шара за этот же период увеличилось на 1,6 млрд. человек.1 По прогнозам А. Минделла, к 2030 г. количество землян будет насчитывать около 10 млрд. человек - "максимум того, что может выдержать мир, интенсивно 
1 См.: Мировая экономика и международные отношения.- 1993.- № 4.- С.17.

308

хозяйствующий с некоторой степенью комфортности". Это потребует увеличения сельскохозяйственного производства в 4 раза, выработки энергии в 6 раз больше, к тому же учитывая, что 90 процентов указанного прироста населения произойдет в зоне слаборазвитых стран1. Нейтрализация подобного рода "демографической бомбы" представляется практически неразрешимой, во всяком случае исходя из современного состояния дел в мире. Академик Г.В. Осипов в одном из .своих выступлений отмечал: "Глобальная тенденция развития мира - катастрофическая деградация природной среды и быстрый рост населения планеты приводят мировое сообщество к осознанию того, что погоня за прибылью и потреблением не может более из-за ограниченности ресурсов рассматриваться как движущая сила развития цивилизации. Каждый человек в передовых странах Запада потребляет за свою жизнь в 20-30 раз больше ресурсов планеты, чем гражданин страны третьего мира. Даже если бы не ожидалось численного удвоения человечества к середине XXI века, то для "подтягивания" до западных стандартов уровня жизни в развивающихся странах пришлось бы увеличить изъятие природных ресурсов на 2 порядка. Это однозначно приведет к гибели природы, которая уже сейчас не справляется с антропогенной нагрузкой"2.
Ученые-футурологи давно бьют тревогу, считая, что при сохранении существующих тенденций в области распределения капиталов, роста населения, увеличения потребления продовольствия, расходования природных ресурсов и загрязнения окружающей среды человечество ждет катастрофа уже в первой половине XXI в. Об этом писал еще в 1972 г. Д. Медоуз в докладе "Пределы роста". В 1974 г. М. Месарович (США) и Э. Пестель (ФРГ) в совместной работе "Человечество на поворотном пункте" констатировали: развитие мировой экономики иррационально и требует управленческого воздействия на глобальном уровне. В 1976 г. Я. Тинберген исследует возможности и пути становления нового мирового экономи
1 См.: Mindel A. Global Process Work. - L., 1989.- P. 14.
2 Осипов Г. В. Место и роль глобальных проблем в концепции безопасности Российской Федерации//Безопасность.- 1993.- № 8.- С.32.

309

ческого порядка. Д. Габор и У. Коломбо в 1978 г. публикуют доклад, рассматривающий проблему более рационального использования природных ресурсов. В 1991 г. А. Кинг и Б. Шнейдер издали работу, основная идея которой заключалась в том, что для решения глобальных проблем человечество должно подняться на новый уровень организации жизни всего мирового сообщества народов.
Идея общности судьбы человечества, взаимосвязанности и взаимозависимости развития стран и народов, общечеловеческих ценностей и целей достаточно быстро внедряется в общественное сознание мира, начинает определять не только риторику, но и деятельность определенной части мировой политической элиты, отражаясь в концепциях разного рода "новых курсов", "нового политического мышления" и т.д. Во второй половине XX в. у человечества впервые в его истории появились общие интересы, способные отодвинуть сферу частных, снизить статус доминировавших ранее и продолжающих пока что довлеть национальных, социальных, конфессиональных интересов. Общечеловеческие интересы отражаются в новой системе ценностей, преображающих шаг за шагом всеобщее значение, таких, как мир, устойчивое экономическое развитие, социальная и политическая справедливость, экологическая безопасность. За ними, безусловно, будущее, быть может, даже ближайшее.
Но сейчас в мире продолжает действовать сила инерции прежней, конфронтационной истории, красноречиво определенной М. Уайтейкером в следующем суждении: "Национальное государство наголову выше всех других наиболее успешных политических изобретений за последнюю тысячу лет: империя, социализм, капитализм - ничто в сравнении с его привлекательностью. Нации (что совсем другое) существовали до государства и будут существовать и после того, как государства исчезнут. Однако в наше время государство национальное представляется в глазах обездоленных, угнетаемых или попросту эксплуатируемых людей единственным боевым танком, который может повести вперед их надежды". С отдельными элементами этого суждения можно спорить или соглашаться, но несомненно одно: в выводной своей части оно отражает конкретную действительность большей части со
310

временного мира, продолжающего решать проблемы исторического вчера, в то время как будущее человечества уже пробивается в жизнь тенденциями в достаточно ограниченных постиндустриальных регионах современного мира.
А.И. Герцен несколько в 1 1848-1849 гг., что "будущее хуже, чем океан - там ничего нет. Оно будет таким, каким его сделают люди и обстоятельства". 140 лет спустя американский футуролог А. Тоффлер, выступая на Иссык-Кульском форуме ученых и деятелей культуры, утверждал: "Нельзя сидеть сложа руки в ожидании будущего, видится ли оно нам судным днем, или неизбежным раем. Нельзя, повернувшись спиной к политике, ждать, пока естественный поток событий смоет рухлядь устаревшего мира. Без наших усилий может и не смыть. Бессмысленно и уповать на "мессию", на "героя", который придет и спасет от голода, от деспотизма, от войны. Остается одно: самим "ввязаться в бой", на собственные плечи принять ответственность за свое будущее, за судьбу человечества"1. Сравнение этих двух высказываний показывает существенное различие отношения к будущему мыслителей двух разных столетий. Главное здесь заключается в том, что А. Тоффлер выступает с позиции возможности и необходимости предвидения, планирования, конструирования будущего, что становится реальным лишь тогда, когда человечество способно и готово идти к организации самого себя как единого целого, когда оно осознает недостатки и недостаточность, опасность стихийного саморазвития, когда выдвигает перед собой общие цели. Современность опровергает еще недавно казавшееся непререкаемым афоризмом суждение Г. Гегеля, считавшего, что опыт "истории учит, что народы и правительства никогда и ничему не научились из истории и не действовали согласно поучениям, которые можно было бы извлечь из нее".
Идея контроля над собственным развитием современного человечества имеет за собой целый ряд жестких и даже жестоких для него реалий мирового развития: 
1 Иссык-Кульский форум.- Фрунзе, 1987.- С.77.

311

- нарастание и обострение экологических проблем, которые в совокупности угрожают гибелью всей биосферы, т.е. грозят уничтожением человечества и без термоядерной войны. Известный эколог из США Б. Коммонер писал по этому поводу: "Мое собственное предположение, основанное на имеющихся у меня данных, состоит в том, что продолжающееся ухудшение качества окружающей среды, во всяком случае в индустриально развитых странах, представляет угрозу экологическим системам, угрозу настолько серьезную, что, если положение не изменится, окружающая среда потеряет способность поддерживать пригодные для цивилизованного общества условия существования. Какая-то часть человечества может пережить такую катастрофу, поскольку с крушением цивилизации уменьшатся темпы ухудшения окружающей среды. Эти остатки человечества превратились бы в неоварваров с очень и очень неопределенным будущим"1;
- негативные тенденции и угрозы нарастают быстрее, чем сказываются результаты нынешних спорадических, разрозненных и постоянно запаздывающих усилий поставить их под контроль;
- ускорение современного исторического процесса в целом сочетается со снижением способности государственно оформленных обществ адаптироваться к быстро меняющимся внешним условиям в порядке самонастройки;
- постиндустриальная модернизация также вносит свой вклад в дестабилизацию ситуации в мире, в умножение признаков усиливающейся кризисности и конфликтности мирового развития, что также требует введения модернизационного процесса в точно рассчитанные рамки, с тем чтобы обуздать сопровождающий его рост насилия. "Мир ныне стоит перед кризисом управления, который является результатом противоречий между интересами национальных экономик и их воздействием на окружающую среду"2, - констатировали авторы коллективной монографии "Мир 80-х годов".
1 Коммонер Б. Замыкающийся круг (Природа, человек, технология).- Л., 1974.- С.157.
2 Мир 80-х годов.- М., 1989.- C.468.

312

Эпоха стихийного, неуправляемого развития, по всей видимости, закончилась и привела к глубочайшему цивилизационному кризису, зримые черты которого проявились уже в середине XX в. Потребность разумного вмешательства в стихийные процессы общественного развития, сведения к минимуму таких нерациональных форм адаптации к новым условиям существования и развития народов и государств, как войны и революции, проявившись в творчестве ученых, достаточно быстро была "освоена" сферой политики, овладев умами наиболее дальновидных государственных деятелей. Уже на стадии научного обсуждения как крайние были отброшены идеи "спонтанного порядка" (ее сторонником выступал Фридрих фон Хайек) и "тотальной рациональности", т.е. полного исключения элементов стихийности из процесса развития.
Усилия футурологов концентрировались в основном на двух способах прогнозирования будущего: а) экстраполяции современных тенденций развития мира, прогнозе ожидаемых последствий и расчетов вариантов рационального "овладения", управления ими; б) создании желаемого образа будущего, построении его позитивных моделей, с тем чтобы управленческими средствами ориентировать реальный мир на достижение умозрительно созданных идеалов.1 На деле же практически все футурологические работы подобного плана представляют собой результат соединения обоих подходов с тем или иным предпочтением, отдаваемым одному из них, и сводятся к созданию проектов нового мирового порядка.
Это было характерно для международного исследовательского проекта "World Order Model Project", инициированного в конце 60-х гг. американскими учеными С. Мендловицем и Р. Фольком, где в качестве центральной выступала идея глобальной реформы и рассчитывались варианты нормативных моделей будущего. По существу, на этом же соединении двух указанных подходов базировались и работы основанного в 1968 г. А. Печчеи "Римского клуба", ставшего одним из основных центров по разработке идей нового мирового порядка. В России начало раз
1 См.: Вебер А.Б. Быть или не быть... Глобальное управление как мировая проблема//МЭиМО.- 1993.- № 4.- С.25.

313

работке этой проблематики в ее гуманистически-демократической традиции положил А.Д. Сахаров в известном эссе "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе". Интересные мысли о "стратегии Разума" как жизненной необходимости и нравственном императиве для человечества высказывает и академик Н.Н. Моисеев. Все эти мыслители, как и десятки других, творчеством которых обогащались, развивались, конкретизировались идеи овладения человеком своей судьбой в ее мировом измерении, исходили из того, что грядущий мировой порядок - это международная система, которая отличается более высоким, чем ныне, уровнем организованности и управляемости, адекватным возможностям сознательного ответа человечества на "вызовы истории".
Содержательные параметры нового миропорядка активно разрабатывались и разрабатываются политическими деятелями, общественными движениями и трансрегиональными организациями. В. Брандт, Р. Ганди, У. Пальме, Р. Рейган, Д. Буш, М.С. Горбачев, Г. Шмидт, Ф. Миттеран, Бутрос Гали стали первыми в том поколении политических лидеров, которое начало перекладывать на язык практических действий осознанные потребности нового этапа развития человечества как единого мирового социума, сообщества народов с его собственной структурой полноценных социальных отношений, опирающихся не только на силу и обычаи, преходящие конкретные решения, но и на долговременные, общие для всех участников сообщества, нормы и правила, права и обязанности.
Значительное место проблематика нового мирового порядка занимает в программных документах Социнтерна, XIX конгресс (сентябрь 1992 г.) которого высказался за миропорядок, основанный на международной безопасности, разделяемой ответственности и международном сотрудничестве. Обращаясь к участникам этого конгресса, председатель СДПГ Бьерн Экгхольм заявил: "Мы должны сегодня выступать за гражданский новый мировой порядок с той же силой и фантазией, которые несколько поколений вкладывали в создание военной машины"1. В свою очередь 
1 Цит. по: Вебер А.Б. Идея нового мирового порядка и социалистическая мысль//Свободная мысль.- 1993.- № 2.- С.16.

314

Генеральный секретарь ООН Бутрос Гали в том же 1992 г. выступил с докладом "Повестка дня для мира", представляющим собой программу реорганизации этой международной организации в соответствии с требованиями нового мирового порядка, основанного на Уставе ООН.1
Практически все сторонники управления человечеством своими делами сходятся на том, что новый мировой порядок должен быть нацелен на решение следующих злободневных общих задач:
- создания экологически и экономически здорового, социально ответственного порядка с равными правами для всех государств, принимающих его принципы и берущих на себя свою долю ответственности за его поддержание;
- защиту международной системы от невежественной внутренней политики отдельных государств;
- нахождение надежных механизмов профилактики международных конфликтов;
- борьбу с теоретически возможной преступной деятельностью государств на международной арене;
- охрану жизненно важных для человечества ценностей и достояния: земной атмосферы, пресной воды, климата, плодородия почв, генофонда живой природы, накопленных человечеством знаний и т.д.2
Но в центральной проблеме нового мирового порядка - системе, способе, типе управления - между учеными, политиками не только нет согласия, но и четко проявились две точки зрения. Те из них, которые в отношении к будущему исходят из экстраполяции современных тенденций и традиций развития мира, привержены и отстаивают идею мирового правительства. Характерно, что первые послевоенные модели миропорядка ориентировались именно на такую перспективу. Однако, по мере усложнения мира диверсификации тенденций его развития эта перспектива становилась все более нереальной. Показательна в этом отношении эволюция взглядов одного из авторов уже упо
1 Бутрос Гали. Укрепление потенциала Организации Объединенных Наций // МЭиМО,- 1993.- № 4; Дипломатический вестник.- 1992.№ 13-14.- Июль.
2 Косолапов Н.А. Международная безопасность и глобальный политический процесс//МЭиМО.- 1992. - № 12. - С.8.

315

минавшегося проекта "World Order Model Project" Р. Фолька, который отказался от идеи мирового правительства в пользу, по его формулировке, "центральной направляющей системы"1. В футурологических работах ученых начинает доминировать идея глобального управления как антитезы мировому правительству.
Если попытаться обобщить все, что имеется в виду, когда речь идет о глобальном управлении, то оно предстанет в качестве методов и институтов, позволяющих контролировать и направлять нарастающий поток изменений таким образом, чтобы обеспечивались наиболее возможные благоприятные условия для всемирной безопасности и сбалансированного, совместимого с сохранением среды обитания, развития в условиях свободы и демократии. А. Вебер подчеркивает при этом, что, вопреки обыденным представлениям, глобальное управление отнюдь не означает прямого административного управления, подобного тому, что осуществляют суверенные государства и их правительства в пределах национальной территории. С его точки зрения, оно характеризуется по крайней мере двумя важными особенностями: а) это управление процессами (в обществе, биосфере), а не территориями; б) оно осуществляется в условиях, когда отсутствует суверенный агент власти (на глобальном уровне).2
Многие авторы, пишущие на темы глобального управления, исходят из того, что его элементы фактически уже существуют. А. Вебер при этом ведет речь о следующих институтах и механизмах:
- международном праве, определяющем принципы и правила поведения государств и других участников международной системы;
- межправительственных организациях, созданных и действующих на основе делегированных им суверенными государствами полномочий: они формулируют общие цели мирового сообщества и призваны вводить их в мировую практику;
- контроле со стороны межправительственных организаций за соблюдением нормативных требований международ
1 Folk R. Op. clt.- P. IX.
2 См.: Вебер А.Б. Быть или не 6ыть...//МЭиМО.-1993.- №4.-С.25.

316

кого права, включая и организацию коллективных действий в отношении государств, нарушающих эти требования;
- осуществляемых или координируемых межправительственными организациями мерах, направленных на сохранение мира, обеспечение международной безопасности, разоружение и контроль над вооружениями, содействие развитию, оказание гуманитарной помощи в связи со стихийными бедствиями и крупными катастрофами, предотвращение глобальных угроз;
- лидерстве больших демократических государств, способных служить действенной опорой межправительственных организаций в решении стоящих перед мировым сообществом глобальных проблем на основе консенсуса;
- деятельности специализированных неправительственных международных организаций.1
Реализация выдвинутых Бутросом Гали предложений по реформе ООН способна превратить на деле эту международную организацию в центрального агента коллективного управления мировыми процессами. Это предполагает расширение полномочий Генерального секретаря ООН, повышение роли Совета Безопасности, включая увеличение числа его членов и ограничение права вето, создание глобальной системы наблюдения за чрезвычайными ситуациями, дальнейшее развертывание миротворческой деятельности ООН, в том числе с использованием "сил быстрого реагирования", укрепление финансовой базы организации. Выдвинуто предложение о создании в рамках ООН Совета безопасности по окружающей среде. "Совет взаимодействия", объединяющий ряд авторитетных международных деятелей - бывших глав государств и правительств, призвал дать специальные полномочия на принятие решений в сфере, охватывающей проблемы природной среды, народонаселения и развития, какому-то влиятельному органу ООН - Экономическому и Социальному совету, Совету Безопасности или Международному суду или создать в системе ООН для этого новую организацию.
Ставится вопрос об изменении методов работы международных финансово-экономических институтов (Международного валютного фонда, Международного банка 
1 См.: Вебер Л.Б. Быть или не быть...//МЭиМО.- 1993.-№4.-С.25.

317

развития и реконструкции) для более справедливого распределения права всех государств на участие в выработке и принятии решений. Проблемой проблем, которую в этой связи необходимо решать в первую очередь, является низкая эффективность и действенность решений, принимаемых в структурах ООН. В условиях, когда фактор времени приобретает решающее значение, недопустимо затягивание принятия решений в результате бесконечных обсуждений, согласований, ратификационных процедур, что характерно для современной практики этой организации. Радикально изменившаяся в последние годы международная обстановка создает совершенно новые и в основе своей благоприятные предпосылки для обсуждения на уровне мирового сообщества народов проблем перехода к более стабильному и справедливому мировому порядку. Человечество должно научиться управлять своими делами, чтобы избежать хаоса и гибели,- таков непреложный императив наступающей новой исторической эпохи. Крупный шаг в этом направлении сделан Конференцией ООН по защите окружающей среды и развитию, предпринявшей попытку разработать обязывающий "кодекс поведения" стран и народов на будущее столетие. Идея устойчивого развития, отраженная в декларации мирового форума в Рио-деЖанейро, включала в себя следующие положения:
- признание того, что в центре внимания такого развития находятся люди, которые должны иметь право на здоровую и плодотворную жизнь в гармонии с природой;
- охрана окружающей среды должна стать неотъемлемым компонентом процесса развития и не может рассматриваться в отрыве от него;
- реализация права на развитие таким образом, чтобы в равной мере обеспечить удовлетворение потребностей в сохранении окружающей среды как для нынешнего, так и для будущих поколений;
- уменьшение разрыва в уровне жизни народов мира, искоренение бедности и нищеты с учетом того обстоятельства, что сегодня на долю трех четвертей населения Земли приходится лишь 17% мирового дохода.1

1 См.: Коптюг В.А. Конференция ООН по окружающей среде и развитию (Рио-де-Жанойро, июнь 1992 г.). Информационный бюллетень.-Новосибирск, 1992.

318

В данном случае уместно сделать одно замечание: проявляющиеся в сфере международных отношений новые явления и тенденции, которые реальны в настоящем и станут определяющими в ближайшем или более отдаленном будущем и будут создавать его облик, не отменяют, а "пробиваются" сквозь старые черты и реальности прочно удерживающей свои позиции системы преходящей, системы, регулятивные ресурсы которой находятся в процессе исчерпания. В этом смысле нельзя не прислушаться к словам американского экс-президента Р.Никсона, в своем анализе не отрывающегося от "прозы жизни" международной действительности: "Мир не настолько переменился, чтобы мы могли игнорировать реальности силовой политики. Но он стал в достаточной степени другим, чтобы можно было посвятить больше ресурсов и внимания проблемам иным, чем безопасность в ее узком понимании"1.
§ 2. Международные отношения в координатах общественного развития
Содержание и предназначение системы международных отношений в ее традиционном понимании всегда состояли в том, чтобы находить пути и способы разрешения противоречий и конфликтов между государствами и их союзами, возникающих прежде всего в результате столкновения их реальных, но нередко и превратно понятых или трактуемых национальных интересов. Под таковыми выступают прежде всего потребности оптимального в сравнении со стандартами своего исторического времени развития государственно организованного социума, экстраполированные на внешнюю, окружающую среду, решаемые в сфере межгосударственных, международных отношений. Как правило, национальные интересы отражают объективные потребности безопасного существования и развития государства-нации. Но нередко, как это отмечал А.Б. Вебер, "под "национальными интересами" подразу
1 Nixon К. Seize the Moment. America's Challenge In a One-Superpower World.- N.Y.- L.- Toronto - Sydney - Tokyo - Singapore, 1992.- P.322.

319

мевают не только защиту самостоятельности, независимости государства, его территориальной целостности, но и наращивание силы для обеспечения "своей" безопасности, решение в свою пользу территориальных и иных споров, получение доступа к природным ресурсам за пределами национальных границ и т.п. За "национальные интересы" выдают и идеологические цели, националистические установки (апеллируя к естественным чувствам национальной самоидентификации), интересы истеблишмента"1.
Попытки объективизировать понятие "национальные интересы", а через него - и в целом международные отношения привели к их рассмотрению сквозь призму наиболее константных, неизменных или трудноизменяемых пространственных характеристик и измерений государства. Немецкий ученый Фридрих Ратцель основал в этой связи политическую географию, а шведский политолог Рудольф Челлен стал автором термина "геополитика", через который начали определять влияние географического положения и расположения того или иного государства на политический вес в регионе или мире. Ключевыми моментами, через которые стало раскрываться содержание геополитики как концептуального подхода к мировым отношениям, являлись сила и баланс сил. "Реальная политика", основывавшаяся на геополитических факторах, привела к формированию системы международных отношений, где благоприятное соотношение мощи создавалось как за счет "накачивания" собственных мускулов, так и уравновешивания потенциальных соперников союзами с их противниками.
Главными фигурантами такой системы являлись конфликт и консенсус (временный компромисс), которые, то сменяя друг друга, то взаимопронизываясь, обеспечивали жизнеспособность и функционирование, развитие мирового сообщества народов. Интенсивность конфликтов, крайним выражением которых была война, и устойчивость компромиссов зависели от конкретной ситуации в мире, характеризовавшейся собственным раскладом социальных и политических сил, свойственной только этой ситуации динамикой экономических, военно-политических и иных 
1 См.: Вебер А.Б. Быть или не быть...//МЭиМО.- 1993.-№4.-С. 18.

320

факторов, своим набором детерминаций и, соответственно, определенным веером возможных направлений развития.
Варианты такой системы были характерны для евроцентристской конфигурации геополитических сил, сложившихся со времен "Священного союза" (1815-1822 гг.), когда все основополагающие вопросы международной жизни решались "концертом" нескольких великих держав Европы, и сохранявшихся практически на протяжении первой половины XX столетия с той лишь поправкой, что после испано-американской войны 1898 г. к "европейским грандам" присоединились США. После второй мировой войны в результате превращения Советского Союза в военную супердержаву в эту систему были внесены существенные коррективы: утвердилась двухполюсная структура международных отношений, в которой доминировали две супердержавы - СССР и США. Особенностью биполярной системы международных отношений было не только противостояние сгруппировавшихся вокруг супердержав военно-политических группировок - НАТО и Варшавского Договора, не только превращение их противоборства в феномен, получивший название "холодной войны", но и то, что конфликт между ними отражал борьбу двух общественно-политических систем: США и НАТО защищали "свободный мир" капитализма, СССР и ОВД объявили себя "оплотом мира, демократии и социализма". "Долгосрочный характер и исключительная потенциальная опасность конфликта между Востоком и Западом,- утверждали авторы доклада "Трехсторонней комиссии" в 1978 г.,- вытекает из того факта, что такой конфликт соединяет в себе соревнование двух супердержав современного мира и "идеологический конфликт" между противоположными политическими, экономическими и социальными системами, основанными на диаметрально различных ценностях. Именно благодаря такому сочетанию конфликт между Востоком и Западом на протяжении длительного времени является осью современного мира"1.
Главными движущими мотивами поведения обеих супердержав в биполярном мире были взаимный страх и 
1 Azrael I.E., Livental R., Nakagawa P. An overview of East-West relation. The Trilateral commission,- Washington. 1978.- P.1.

21-865	321

озабоченность своей безопасностью. Соответственно, в центре внимания и США, и СССР стояли проблемы наращивания вооруженной мощи, обусловившие сверхмилитаризацию обеих сторон. М.А. Гареев, рассуждая о последствиях участия в "холодной войне" СССР, писал, что "чрезмерные расходы на оборону загнали в тупик экономику, а обессиленная экономика подорвала фундамент обороны"1. "Холодная война", создав своеобразную тупиковую ситуацию в отношениях между двумя супердержавами и стоявшими за ними военными блоками (Р. Арон писал в этой связи, что "мир невозможен, война невероятна"), вместе с тем обеспечивала стабильность, хотя и конфронтационную, и предсказуемость возможных действий обеих сторон: каждая из них более или менее точно знала, откуда, когда и какой можно ждать угрозы. Как не без сарказма отмечал Т. Фридман, обозреватель газеты "Нью-Йорк тайме", Кремль служил "путеводной звездой внешней политики США. Политическим деятелям достаточно было посмотреть, куда отклоняется стрелка компаса (выяснить, на чьей стороне Москва), и тут же определить, чью сторону следует занять США"2. В равной мере эта оценка относилась и к СССР.
Войны и конфликты в любом регионе земного шара рассматривались как составная часть глобальной борьбы двух протагонистов друг против друга, и выигрыш одного из них в каком-либо регионе планеты неизменно рассматривался как проигрыш другого. Мир, по существу, был поделен между "Востоком" и "Западом", из географических понятий превратившихся в идеологические символы схватки "свободного мира" с "коммунизмом" (так, дальневосточная Япония и новые индустриальные страны Юго-Восточной Азии стали идентифицироваться с "Западом", Куба заняла свое место в системе "Востока"), в центре Европы конфронтирующие стороны разместили могучие военные группировки, выступавшие как индикатор поддерживавшегося баланса, паритета стратегических сил. "Третий мир" рассматривался протагони
1 Гареев М.А. Национальная безопасность России как теория и практика //Безопасность.- 1993.- № 8.- С.75.
2 Цит. по: Гадживв К. С. Указ .соч.- С.39.

322

стами как арена противоборства, в котором решались проблемы приращения социальных систем, улучшения геополитических позиций, увеличения числа союзников, обеспечения природными ресурсами. Структурно систему международных отношений времен "холодной войны" В.А. Бабак представлял как трехуровневую конструкцию: верхний - США и СССР, средний - ФРГ, Франция, Англия, Италия, Япония, Канада, Индия, Китай, Бразилия, Аргентина, Мексика, нижний - все остальные государства мира, причем государства среднего и нижнего уровней находились в "силовом поле" двух супердержав, а государства нижнего - еще и в "силовом поле" региональных держав среднего уровня.1
Народные антитоталитарные революции в Восточной Европе 1989 г. и развал Советского Союза спустя два года радикально изменили геополитическую карту современного мира. Завершилась "холодная война", и противоборство возглавляемых США и СССР военно-блоковых группировок перестало быть осью, вокруг которой более четырех десятилетий развертывались основные события мировой истории и политики. На месте "социалистического содружества", которое, несмотря на некоторые напряжение и трение, все же выступало на международной арене достаточно монолитным образованием, возникла группа суверенных, не связанных блоковой дисциплиной, государств Восточной Европы, Россия, другие страны СНГ. Единой стала Германия, что выдвинуло на авансцену европейской и мировой политики проблемы принципиально нового плана. Западная Европа, хотя и не без колебаний, стала форсировать процесс политической интеграции. Япония и азиатские страны НИС "возвратились" в свой географический ареал и Азиатско-тихоокеанский регион (АТР) приобрел новую конфигурацию и политическое прочтение. Поиск всеми этими странами новой собственной идентичности, новой роли и нового места в меняющемся мире, накладываясь на подвижки, корректировки, изменения зачастую принципиального характера в позициях и стратегиях традиционных центров ми
1 См.: Бабак В.А. Глобальные вызовы внешней политике США//РОССИЯ и США.- М., 1993.- С.37.

11 *	323

ровой политики, составили внешнюю, видимую канву событий, определяющих развитие современного мира.
Внутреннюю, глубинную сущность происходящих в мире перемен, их динамику определяет, как представляется, третья цивилизационная революция. Она материализуется в качестве постиндустриализма там, где сложились соответствующие предпосылки в виде технизированного интеллектуализированного общества, но и определяет логику изменения мира в целом. В связи с этим возник исторический тренд многочисленных модернизирующихся пространств, каждое из которых нацелено на овладение ценностями и достижениями постиндустриализма, но находится по отношению к ним на различных временных расстояниях, стартует к ним из собственного исторического времени, попутно переживая многие явления и процессы, которыми постиндустриальные страны "переболели" уже давно и успели, по выражению М. Гефтера, "перебелить черновики своей истории". Страны "реального социализма", оказавшиеся неспособными ответить на демократические и научно-технические "вызовы" постиидустриализма, стучавшего в их двери, вынуждены были с революций начинать новые главы в своих историях. Не менее сложные проблемы стоят и перед другими странами и народами, вовлеченными в мировой постиндустриальный модернизационный процесс, решение которых разнит их интересы, проявляемые в сфере международной жизни.
В этом смысле ясно одно: исчезновение биполярной системы международных отношений не привело к возникновению какой-то определенной и четко очерченной их модели. Скорее всего и правильнее в настоящей ситуации следовало бы говорить о существовании постоянно изменяющейся конфигурации геополитических сил, предопределяющей переходный характер существующей системы международных отношений. В ней наличествуют элементы, отражающие стержневые, магистральные направления самоорганизации человечества как единого целого, но и тенденции, питаемые барахтающейся в нищете и отсталости его большей части. Н. Косолапов в этой связи совершенно справедливо отмечал, что "ногами человечество еще достаточно прочно удерживается в болоте дикости (хотя и пытается выбраться из него), но разум 
324

уже отчетливо понимает: войны - историческое, а главное, культурное прошлое"1. Здесь хотелось бы добавить только одно - и конфронтационный путь развития тоже выглядит анахронизмом канувшей в Лету эпохи.
С теоретической точки зрения, новая система международных отношений может складываться тремя путями: во-первых, как биполярно-антагонистическая модель, где место СССР займет социалистический Китай. Н.А. Косолапов считает такой вариант развития мировой системы маловероятным, В.А. Бабак - невероятным, чисто умозрительным.2 Во-вторых, как однополюсно-авторитарная модель, когда США по своей воле или вынужденно станут заниматься 4устройством мира", исходя из собственных национальных интересов и миропонимания. В-третьих, как неконфронтационная демократическая система, связанная с явно обозначившейся тенденцией формирования международного сообщества, отношения в котором регулируются принципами и буквой международного права и где "главную роль... играет баланс интересов между различными, прежде всего ведущими государствами - центрами политического, экономического влияния и мощи"3, "война между которыми исключена"4. И хотя оптимальной является последняя модель, в реальности же новая международная система будет складываться, по всей видимости, как сочетание всех вышеозначенных вариантов.
Переходность складывающейся в настоящее время системы международных отношений подчеркивается различными мнениями, существующими на этот счет. Самой распространенной точкой зрения, отражающей то, каким образом провалилась биполярность мира, является убеждение, согласно которому США и возглавляемый ими "свободный мир" одержали "сокрушительную победу в холодной войне" над могущественным противником - СССР и "реальным социализмом". И хотя нет смысла отрицать, что Запад в целом выиграл историческое со
1 Косолапов Н.А. Указ. соч.//МЭиМО.- 1992.- № 12.- С.6.
2 См.: Бабак В.А. Указ. соч.- С.40.
3 Гареев М.А. Указ. соч.- С.78.
4 Россия и США: состояние и перспективы отношений.- М., 1993.- С.12.

325

ревнование у СССР с его коммунистической системой, сведение этого сложного явления лишь к американской победе представляет собой упрощение, ведущее к искажению самого феномена. Как отмечал Р. Гартхоф, "холодная война была выиграна не предпринятым Р. Рейганом наращиванием вооружений, не выдвинутой им доктриной, как думают некоторые". Успех пришел к Западу, 4когда новое поколение советских руководителей поняло, насколько плоха их внутренняя система и что их внешняя политика провалилась"1. Вывод о саморазрушении системы "реального социализма" в условиях "холодной войны", когда обе стороны, а особенно Советский Союз шли не совсем "в ногу с историей", представляется более обоснованным и объективным, тем более что с его позиций возможно объяснить многие реалии постбиполярного мира.
Но версия об американской победе живуча, она удобна и для обыденного сознания, и для конструирования геополитических моделей современного мира. Поскольку речь в таком случае неизменно идет о поражении и сходе с исторической авансцены одной из двух супердержав, то, прежде всего, напрашивается вывод о возникновении однополярного мира, где в гордом одиночестве господствует единственный субъект - США. Для американцев такой ход рассуждений тем более близок, так как возникновение однополюсного мира для них означает и реализацию национальной идеи "Рах Americana" в том или ином ее варианте. Сразу же необходимо оговориться, что и в США эта точка зрения имеет как своих адептов, так и оппонентов, в том числе и в правящих кругах страны. Так, в сентябре 1990 г. президент Дж. Буш провозгласил в качестве стратегической цели американской внешней политики создание "нового мирового порядка", проект которого в прессе сразу же был оценен как "модифицированный вариант идеи американского века". В дальнейшем Буш не уставал повторять, что "в быстро меняющемся мире лидерство Америки незаменимо". С другой стороны, вскоре после вступления на пост государственного секретаря США Л. Иглбергер в одном из 
1 См.: Гаджиев К.С. Указ. соч.- С.41.

326

своих выступлений констатировал: "Мы, американцы, должны понять, что не можем продолжать стоять у руля мировых событий, как это делали до недавнего времени, либо мобилизуя все ресурсы на решение какой-то проблемы, либо просто в силу уверенности, что мы являемся доминирующей нацией, по крайней мере в рамках Запада, и можем заказывать любую музыку"1. Знаменательно в этом отношении и то, что, в отличие от Буша, который в ходе президентской избирательной кампании активно эксплуатировал тезис о "победе Америки" в "холодной войне", президент Б. Клинтон никогда не характеризовал Россию как побежденную страну, предпочитая говорить о "мужестве людей", которые "жили в формально коммунистических странах Восточной Европы и бывшего Советского Союза и которые разрушили стены угнетения и встали против танков тирании"2. Такая позиция больше соответствует исторической истине и более перспективна в плане реалистического осмысления системы современных международных отношений и места США в меняющемся мире, так как с окончанием "холодной войны" и биполярного мира существенно меняется и геополитический, геоэкономический контекст отношений этой страны с ведущими странами и регионами планеты.
Очевидно, что нынешняя Америка стоит перед необходимостью сформулировать новые цели в мире, адекватные складывающимся реальностям, заново определить интересы в области национальной безопасности, озаботиться модернизацией внутренних структур. Это тем более важно, что "холодная война" на протяжении сорока лет оказывала глубокое деформирующее воздействие как на внешнюю и военную политику США, так и на ее внутриполитическое развитие, экономику, духовную сферу. Ее окончание лишило оправдания многие политические и экономические институты, поставило на повестку дня их радикальную перестройку.
Во внешней политике и сфере национальной безопасности Америка сегодня сталкивается в большей степени 
1 Независимая газета.- 22.08.1992.
2 Новая администрация США и Россия. Аналитический доклад. Институт США и Канады.- М., 1993.- С.25.

327

с экономическими, нежели военными, вызовами. В новых условиях особенно чувствительно ощущается угроза утраты лидерства в экономической и научно-технической областях, растущее отставание США во многих сферах самого современного производства и мировой торговле от Западной Европы и Японии. Ситуация радикально изменилась и в том смысле, что после исчезновения 4общего врага" союзники Соединенных Штатов постепенно освобождаются от старых комплексов, предполагавших послушание или какие-то формы услуг, платы США за защиту от "коммунистической угрозы". С другой стороны, жизненно важной становится задача преодоления негативного наследия "холодной войны" для внутреннего развития страны: чрезмерная милитаризация экономики и общественной жизни, раздутого военно-бюрократического аппарата, ущемления демократических традиций в условиях десятилетий конфронтации и борьбы с действительными или мифическими происками дел в мире не подтверждают концепцию однополюсного мира, руководимого "победоносными" Соединенными Штатами Америки. Анализ показывает, что единоличное определение положения вещей в мире не под силу США, да и не соответствует интересам самой страны. К.С. Гаджиев утверждает в этой связи, что, "совершив чуть ли не ритуальный акт самоубийства, советская империя увлекла с собой в архив истории не только великую коммунистическую идею, но вместе с ней и еще одну великую идею - "Pax Americana"1.
Нередко встречается в прессе и современной научной литературе и точка зрения о трехцентричности системы нынешних международных отношений, пришедшей на смену биполярности мира. По существу, о треугольной конфигурации геополитических сил, о трех центрах силы думал канцлер ФРГ Г. Коль, когда утверждал: "Мы знаем, кто выиграет медали на экономической олимпиаде 2000 года, но мы не знаем, какие именно страны привезут домой золотые, серебряные и бронзовые медали"2. И хотя США, Западная Европа и Япония действительно обладают решающим военно-экономическим потенциалом со
1 Гаджиев К.С. Указ. соч.- С.53.
2 Там же.- С.54.

328

временности, но их влияние на мировую политику не всеохватывающе, нейтрализуясь внутрирегиональными противоречиями, разрывом собственных интересов с чаяниями слаборазвитых народов, игнорированием притязаний вновь формирующихся центров силы. Не случайно политическое влияние ежегодных совещаний глав государств и правительств "семерки", где представлены ведущие страны всех трех указанных регионов, на современный мир достаточно ограниченно, и на каждом из них в той или иной форме проявляется стремление расширить этот "элитарный клуб" приглашением новых партнеров. Так, несмотря на экономическую разновесность, в этих совещаниях уже третий год участвует, правда в специфических формах, Россия.
Но уже одно то, что в концепции треугольной конфигурации геополитических сил не "умещаются" такие гиганты современного мира, как Китай, Индия, Бразилия, целый ряд государств, лидирующих в крупных модернизирующихся регионах, делает ее нежизненной, как бы ее творцы ни пытались вплести свои желания в живую ткань современных международных отношений. Как очередной вариант попыток развитых стран сохранить за собой контроль и руководство международными отношениями следует считать и инициативы ряда американских ученых, выступивших с идеей воссоздания в постбиполярном мире "центральной коалиции" держав как "наиболее эффективной и наименее дорогостоящей системы международных отношений" по типу "европейского концерта" посленаполеоновских времен. Профессор Калифорнийского университета Р. Розеннкранс, в частности, писал, что венская система 1815-1822 гг., успешное правление "центральной коалиции" держались на том, что великие державы "пришли к согласию о том, что предотвращение войны важнее любого приобретения для каждой из них"1. В этой идее несколько странным образом соединились стереотипные, характерные для прошлых эпох, подходы к международным отношениям как системе иерархического порядка, пирамидальной конструкции, но
1 Русаков Е. Глобальная игра на постимперской сцене//Новое время.- 1992.- № 45.- С.25.

329

стальгия по "добрым старым временам", когда мировую политику творили великие державы, и верное наблюдение, что постбиполярный мир рождается не "однополярным" или "многополисным", а полицентричным.
Аналогичная внутренняя противоречивость свойственна и определению нового мирового порядка, которое сформулировал бывший премьер-министр Японии Ясухиро Накасоггэ на церемонии вручения ему диплома почетного доктора наук Института Дальнего Востока РАН в Москве в 1993 г. С одной стороны, он констатировал, что "новый порядок" - это ряд сложных, тяжелых обязанностей. Прежде всего, это касается оставшейся единственной сверхдержавой Америки, затем - обладающих ядерным оружием пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН, которые имеют большую политическую силу. Далее, государств "семерки", сосредоточивших большую экономическую мощь. Кроме того, есть много вопросов, по которым "большая семерка" должна советоваться с Россией и Китаем, чтобы избежать использования в Совете Безопасности ООН права вето. "Большая семерка" плюс "большая двойка" - формируется большая "девятка". В данном случае он выстроил вертикаль, иерархию "тяжелых обязанностей" по управлению делами мира. И тут же добавляет слова о горизонтальноконсенсусной возможности решения мировых проблем: "ООН - это соединение законности с принципом согласованности. Это и есть новый мировой порядок"1.
Как показывает анализ, современный полицентризм международных отношений принципиально и качественно отличается от исторического опыта XIX и большей части XX столетия, и не только потому, что кардинально изменилась мировая геополитическая карта, но и в связи с тем, что в наше время международные отношения являют собой магистраль процесса становления действительно единой планетарной цивилизации, срастания человечества в цельное, единое в своей множественности, реальное содружество стран и народов. Эти отношения несут на себе печать постоянной изменчивости, системной 
1 Накасонэ Я. Взгляд на обстановку в миро после эпохи "холодной войны"//Проблемы Дальнего Востока.- 1993,- № 3.- С.99.

330

незавершенности, переходности. Это обстоятельство препятствует, делает бессмысленной выработку какой-либо определенной формулы складывающейся на наших глазах системы международных отношений, для этого не пришло время, ибо еще мало эмпирического материала для обобщений. Но вот что можно и нужно, по всей очевидности, сделать, так это попытаться выделить новые, оригинальные, индивидуальные черты современной международной жизни, которые самопроявились достаточно убедительно и отражают, в свою очередь, логику становления новой мировой системы.
Прежде всего следует отметить, что современный полицентризм меняет свою структуру, которая "выстраивается" горизонтально, в отличие от вертикального, иерархического построения прежних моделей миропорядков.1 На смену вертикальной взаимозависимости центров силы и стран периода биполярности приходят горизонтальные взаимосвязи модернизирующихся пространств. Основные тенденции перехода к постиндустриализму не подтверждают популярную и в наши дни схему мирового развития, которую сформулировал в конце XIX в. государственный секретарь США Дж. Хэй: " Средиземное море - океан прошлого, Атлантический океан - океан настоящего, Тихий океан - океан будущего". Достаточно обратиться к дискуссии футурологов о "державе № 1" XXI в., чтобы прийти к выводу о невозможности формирования в ближайшем и более отдаленном будущем какого-то одного сверхцентра. В частности, американский политолог К. Престовиц писал по этому поводу: "Американскому веку пришел конец. Самым крупным событием конца столетия является восхождение Японии в качестве великой супер
1 Постановка вопроса о биполярности или двухполюсности мира была правомерной, когда две супердержавы возглавляли группы государств различной социально-политической природы. После распада СССР и ликвидации, по существу, мировой социалистической системы логика "полюсности" мира нарушена. Существование социалистического Китая и ряда других государств соцориентации вряд ли может стать основанием для заключений о наличии какого-то нового полюса, так как и они находятся в процессе рыночной модернизации и постепенной эволюции их социально-экономического и политического строя. Используемое иногда в научной и политической литературе понятие "многополюсного" мира является неточным и отражает, как правило, реалии полицентричного мира.

331

державы"1. Японский ученый С. Сато, анализируя эту же проблему, отмечал: "Двадцатый век был американским веком. Двадцать первый век тоже будет американским веком"2. В свою очередь С.П. Хантингтон, убежденный сторонник верховенства в современном и будущем мире США, тем не менее был вынужден констатировать, комментируя процветание Европейского Сообщества: "Федерация демократических, богатых, социально разнообразных стран со смешанной экономикой может превратиться в могущественную силу на мировой арене. Если следующий век - не американский век, то больше всего, вероятно, что он будет европейским веком. Ключ мирового лидерства, который перешел в направлении запада через Атлантический океан в начале XX века, может двинуться обратно в восточном направлении столетие спустя"3. Высказываются и мнения о том, что модернизация России "окрасит" XXI в. в "цвета российского флага", что создание "общекитайского рынка" и единой китайской сферы производства (КНР, Тайвань и Гонконг) способно наложить свой отпечаток на все мировое развитие и т.д. В подобной разноголосице мнений главное заключается не в определении, кто в большей мере прав или менее прогностичен. Более важной представляется констатация, таким образом, не иерархической, но, прежде всего, горизонтальной полицентричности современного мира, где страны, народы, регионы взаимозависимы не в смысле подчинения друг другу, а в качестве партнеров, сотрудников, кооперантов.

1 По существующим прогнозам, к 2000 г. Япония с ее 120-миллионным населением будет производить товаров и услуг лишь на 15% меньше, чем США. По инвистициям в современные наукоемкие отрасли производства Япония ужо сейчас превосходит США почти в два раза, если считать на душу населения. Японские заграничные капиталы в скором времени превысят отметку в 1 триллион долларов, что значительно превзойдет аналогичный показатель США.
2 Японский ученый и данном случае отдает предпочтение потенциалу США и сохраняющемуся значению военно-политической мощи США. Действительно, этой стране и сейчас принадлежат 26% валового продукта мира, 20% мировой промышленной продукции, 15% мировой торговли, 60% мирового экспорта зерна. США ежегодно расходуют на науку более 150 млрд. долларов, наращивал постоянно свой интеллектуальный потенциал, обеспечивая тем самым экономический рост.
3 ЕС с населением 344,6 млн. человек в 1990 г. произвело товаров и услуг ни 5,53 трлн., долларов, превзойдя США (5,47 трлн. долларов).

332

С этим связана и другая отличительная черта складывающейся современной системы международных отношений - их постепенная дегегемонизация. По всей видимости, крушение биполярного мира положило конец и сверхдержавности как историческому явлению с его гегемонистско-глобалистскими устремлениями. Во всяком случае, гегемонизм во внешней политике не может не вступать в противоречие с ценностями постиндустриализма и его демократическими идеалами равенства и свободы всех субъектов международного общения. Усиление обусловливаемой постиндустриализмом транснациональной взаимозависимости всех субъектов мировой политики ведет не к концентрации, а к диффузии мощи и власти и растущей неопределенности их реальных источников. Диктат одной или группы стран по отношению к другим участникам международных отношений становится все менее эффективным средством политики, остающейся в рамках международного права. На смену гегемонизму держав и своеволию тех или иных группировок государств, всегда выступающих символами конфронтационности, идут иные формы и методы со-развития народов, интегрированные в модель полицентричного мирового порядка (к настоящему времени созданы около 20 глобальных моделей, предлагающих различные варианты решения большинства стоящих перед человечеством проблем).
В этом смысле показательна полемика, которая не прекращается в российской прессе, по вопросу о статусе России в мировом сообществе и ее месте в современной системе международных отношений. Одна точка зрения заключается в том, что Россия, признанная официально преемницей СССР, сохранив за собой место постоянного члена Совета Безопасности ООН, обладая мощным ядерным потенциалом, остается великой державой современности со всеми проистекающими из этого правами и обязанностями. В сущности, именно такой позиции придерживался министр иностранных дел Российской Федерации А.В. Козырев, когда говорил об "обреченности" России быть "великодержавной". Оппоненты подобной точки зрения, оперируя реальными показателями сократившейся базы ресурсного обеспечения роли страны на международной арене (76% по территории, 60 - по населению, около 50 - 
333

по валовому национальному продукту от показателей бывшего Советского Союза в 1985 г.), низводят Россию до уровня лишь региональной державы.1 Особую позицию занимают авторы, признающие "нынешние беды" России и ищущие ответы на сегодняшние вопросы в ее истории. В частности, Э.А. Поздняков писал по этому поводу, что "великость России" - "уверенность генная, всосанная с молоком матери, идущая от самой почвы, ее корни - в недрах истории. Для ее подтверждения не требуется никаких рациональных доказательств, они могут все только погубить"2. В свою очередь, стремясь доказать, что "всетаки имперской России быть", В. Гущин постулирует, что мир вступил "в эру планетарного имперского гегемонизма, когда великие державы будут определять облик планеты, стиль ее жизни, ни с кем не соперничая, а взаимодействуя, координируя предпринимаемые политические шаги между собой"3. По логике автора, Россия будет допущена в "клуб гегемонов" потому, что иначе на ее месте образуется "черная дыра", объективно обусловливающая крушение всего мирового порядка. Трудно сказать, какая часть изложенных позиций идет от любви или боли за Отечество, какая - от стереотипов мышления или своекорыстного политического расчета, но в самой диаметральной противоположности этих позиций проявляется общий момент: ни с точки зрения временной слабости России, ни с помощью исторических аргументов невозможно определить ее реальное место в мире. Реформируемая Россия, выступающая как лидер, центр модернизации всего постсоветского пространства, имеет собственные интересы и роль в мировой политике, и чем адекватней по отношению к ним будет российский внешнеполитический курс, тем яснее и четче будет проявляться ее позиция одного из политических "грандов", но не гегемонов, мира. Ликвидация гегемонизма, великодержавности, имперского диктата способна привести к построению мира, основанного 
1 См.: Николаев Л.И. Военные аспекты обеспечения безопасности Российской Федерации //Безопасность.- 1993.- № 8.- С.25.
2 Поздняков Э.А. Россия -великая страна//Международная жизнь.- 1093.- №1.-С.7.
3 Гущин В. И все-таки имперской России быть (иначе на ее месте возникнет "черная дыра")//Независимая газета.- 17.09.1993.

334

на балансе интересов, с совершенно новыми несиловыми условиями отстаивания национальной безопасности и национально-государственных интересов.
В современных международных отношениях достаточно четко прослеживается тенденция замены права силы силой права. Без такой смены ориентиров в деятельности основных субъектов мировой политики не может реализоваться концепция неконфронтационного развития, в свою очередь, единственно могущая стать основой единого для всего человечества полицентричного мирового порядка. Между тем практика международной жизни демонстрирует как примеры нового прочтения, нового проявления силы, так и рецидивы старой практики силовой политики. Как справедливо отмечал в статье "Неясность "национального" интереса" Ф. Фукуяма, в начальные периоды промышленной революции прошлого "мощь государства в основном определялась территорией, ресурсами и населением. Было естественным для того времени, чтобы борьба в мире шла за обладание именно этими вещами... Однако в условиях современной постиндустриальной глобальной экономики основной источник добавленной стоимости заключается в технологических нововведениях и человеческом материале... Природные ресурсы, численность населения и размеры территории играют крайне незначительную роль для способности современной экономики производить огромные объемы материальных благ... Сегодня основной "национальный интерес" буквально любой страны заключается в поддержании уровня роста производительности труда и дохода на душу населения. Физическая безопасность и открытая экономическая система мира являются необходимыми предпосылками достижения этого, однако такого рода задачам в действительности и будет препятствовать продолжение классического накопления сил в форме накопления вооружений или территорий"1.
Все здесь правильно и может быть квалифицировано как закономерности проявления "национального" интереса в эпохи индустриализма и постиндустриализма, но в ход рассуждений Фукуяма вкралась явная ошибка.

1 Фукуяма Ф. Неясность "национального" интереса//Независимая газета.- 16.10.1992.

335

"Мощь государства" в постиндустриальной трактовке никак не может быть применена к "любому государству", так как большая часть современного мира лишь находится на подступах к этой стадии развития и, здраво рассуждая, логичнее предположить, что в международных отношениях современности сосуществуют и сталкиваются два проявления, две трактовки силы государства. Более последовательную позицию в данном вопросе занимал американский экс-президент Р. Никсон (США), который отметил, что в системе международных отношений возникли новые, но и прочно сохраняются старые черты, что "в вопросах политики и безопасности экономическая мощь не может играть роль геополитического рычага" и "экономика остается лишь одной из величин в уравнении, которым определяется сила государства на мировой арене"1.
Сила, в том числе военная сила, продолжает оставаться важнейшим фигурантом международных отношений, но в двигающемся к постиндустриализму мире значительная ее часть поставлена под контроль международного права, что придает устойчивость мировому правопорядку, в то время как определенная часть силовой энергии расходуется в драматических выбросах дикости и примитивизма, сопровождающих вовлечение в мировой модернизационный процесс тех или иных "медвежьих углов" планеты, в проявлениях государственного эгоизма некоторых стран, в коллизиях, связанных с тем, что осознание происходящих в мире перемен отстает от их динамики и многие страны по инерции продолжают играть старые роли в новой обстановке или же механически экстраполируют эти роли на будущее.
Как бы там ни было, но обозримая перспектива развития мира - не ненасильственный мир, а мировой правопорядок, способный создать надежную систему контроля над насилием, прежде всего в его вооруженных формах, ввести насилие в более цивилизованные, рациональные, социально нравственные формы, чтобы использовать их в общечеловеческих интересах. Иными словами, пишет Н. Косолапов, "спасение" насилия как одного из способов существования, как незаменимого пока средства регули
1 Nixon R. Op. clt. P. 125.

336

рования многих общественных процессов, явлений, отношений требует отказа от крайних форм насилия и в национальном, и в международном масштабах"1.
По-новому в складывающейся системе международных отношений проявляется и проблема международной безопасности. Во времена биполярности мира международная безопасность рассматривалась как "состояние международных отношений, при котором создаются условия, необходимые для существования и функционирования государств при обеспечении их полного суверенитета, политической и экономической независимости, возможности отпора военно-политическому нажиму и агрессии, их равноправных отношений с другими государствами. Вместе с тем международная безопасность - это политика, способствующая созданию эффективных гарантий мира, как для данного государства, так и в регионах, и всеобщего мира"2. Прошло немногим более 10 лет с момента формулирования типичного для советской историографии этой проблематики определения, а кардинально изменившиеся условия международной жизни оспаривают практически все исходные моменты приведенного определения международной безопасности. Это и упор на государство, защиту его прав, претензий, вне зависимости от его жизнеспособности; это и требование неограниченного суверенитета как реального выражения независимости, что давно уже стало анахронизмом; это и постулирование непременного мира, не дающее ответа на вопросы, как остановить агрессию, как пресечь кровавое насилие. В наше время международная безопасность как состояние не войны в отношениях между государствами постепенно трансформируется во внутреннюю безопасность человечества. Если раньше государство, добившееся внутренней стабильности, могло быть уверено, что сможет постоять за себя вовне, то сейчас международная сфера способна сломать любое государство или, наоборот, стать фактором поддержания его внутренней безопасности, по каким-либо причинам не достижимой иными средствами. Происходит размывание границ между внутренней и международной без
1 Косолапов Н.А. Указ. соч.- С.6.
2 Проблемы военной разрядки.- М., 1981.- С.41.

22-865	337

опасностью отдельного государства, а проблема международной безопасности превращается в объект и предмет заботы всего человечества, разрешаясь в той или иной степени и на тот или иной срок в глобальной системе.
Со сходом с исторической арены биполярной системы международных отношений на первых порах создалась иллюзия, что все локальные и региональные конфликты, испытывавшие на прочность международную безопасность, прекратятся сами собой. В действительности же изменились лишь общие международные условия, в которых традиционные причины конфликтов пополнились новыми мотивами, связанными с особенностями модернизационных процессов. Возникающие в этой связи конфликты можно типологизировать следующим образом:
а) конфликты между зарождающимися региональными центрами модернизации по вопросу о лидерстве (ирано-иракский конфликт, вторжение Ирака в Кувейт);
б) конфликты между развитыми постиндустриальными странами и новыми центрами модернизации "Юга", отвергающими перспективу быть их периферией (конфликт США с Ираком);
в) конфликты на рубежах взаимодействия различных культур, которые далеко не всегда совпадают с государственными границами. В Африке такой рубеж между арабизированным севером континента и собственно африканскими культурами проходит по территориям бывшей Испанской Сахары, Чада, Судана, Эфиопии, которые стали "горячими точками". В Азии он разделяет арабские страны и Израиль, проходит по территориям Афганистана, Пакистана, Индии, Тибета. В Европе в этом смысле "повезло" бывшей Югославии, на земле которой проходили границы славянского, исламского миров, католичества и православия. Для обширных районов современного мира межэтнические и культурологические конфликты не реликт средневековья, как это было бы для Западной Европы, если бы, например, аквитанцы или бретонцы решили вспомнить, что они не французы. Это - реальность многих стран на разных континентах, втягивающихся в процесс модернизации, разрушающей традиционные уклады жизни, вырывающей массы людей из патриархального бытия. Это порождает известные формы защитной самоидентификации, чаще и 
338

проще всего приобретающей привычный клановый, этнический характер или религиозную окраску. Происходит возрождение обычаев и традиций, а соответственно и интересов, и форм поведения, казалось бы ушедших далеко в прошлое. Далее, это - продукт форсирования демократизации традиционных обществ (скажем, попытки выбирать главу государства в обществе, где до этого преобладала трайбалистская организация, неизбежно приведут к межплеменным столкновениям). Наконец, это - итог активизации связей между ранее изолированными, практически автаркично развивавшимися регионами, где общение с "чужаками" скорее служило не взаимодополняющему развитию, а создавало и создает, в силу соответствующей традиции, новые трения.1
В этой связи перед складывающейся новой системой международных отношений встает целый ряд трудноразрешимых задач. Объективно невозможно осуществлять постоянные полицейские меры в множащихся очагах конфликтности (в той мере, в какой эти очаги находятся внутри отдельных государств, такие меры вступают в противоречие с принципами международного права, охраняющего государственный суверенитет). Трудно, если не невозможно блокировать воздействие факторов, разрушающих традиционную государственность, равно как и крайне сложно предотвращать попадание в "горячие точки" свременного оружия. Опасно и бездействие мирового собщества в таких случаях, питаемого надеждой на то, что конфликты "выгорят" и прекратятся сами собой. Ясно, что здесь требуются нестандартные решения глобального масштаба, затрагивающие сами основы миропорядка, причем любая оттяжка таких решений чревата большими опасностями для всего человечества. Дело в том, что и развитые постиндустриальные страны Запада начинают сталкиваться с очень серьезными проблемами культурологических вызовов. Массовые миграции из зон нестабильности, которые лишь незначительно сдерживаются жесткой иммиграционной политикой, способны взорвать этническую однородность Западной Европы, обострить и без 
1 Загладин Н.В., Мунтян М.А. Россия в меняющемся мире// МЭиМО.- 1993.- № 7.

22*	339

того напряженные этнорасовые отношения в США. Опыт последних десятилетий показывает, что если удельный вес мигрантов ниже "критической массы" (как правило, это 5 - 7% от численности автохтонного населения), второетретье поколения эмигрантов в основном ассимилируются доминантной культурой. Если же доля мигрантов выше, то формируются достаточно стабильные очаги культур этнического меньшинства, носители которой вступают в борьбу за признание самобытности своих интересов.1
В современной полицентричной системе международных отношений появляются и признаки изменения роли основного их субъекта - государств. Конечно, вряд ли стоит соглашаться с теми учеными-международниками, которые объявляют "державную" концепцию международных отношений безнадежно устаревшей, что миропорядок, базирующийся на принципе государственного суверенитета, может стать своего рода "смирительной рубашкой" для дальнейшего развития человечества. Однако, проанализировать систему их аргументов следует, так как в ней отражены многие подспудные тенденции, становящейся современной международной системы.
Функциональная целостность и взаимозависимость мира, возникающего под воздействием глобальных интеграционных процессов, вступает во все большее противоречие с политической фрагментацией международной системы государств-наций, но это противоречие диалектично и не дает исчезнуть полифонии мира, источнику его развития, в стерилизующем чреве "всемирного государства".
Абсолютный суверенитет государства способен отторгать общечеловеческие цели и интересы, но ведь есть опыт его трансформации в "просвещенный суверенитет", есть практика делегирования прав и прерогатив, есть образцы международного консенсуса по важнейшим вопросам. Утверждение принципа равноправия и самоопределения народов, а затем принципа уважения прав человека как высшей социальной ценности внесли существенную коррекцию в "державную" концепцию современных международных отношений, но не следует забывать, что че
1 Загладин Н.В., Мунтян М.А. Россия в меняющемся мире// МЭиМО.- 1993.- № 7.

340

ловек приобщается к универсальным ценностям через государство-нацию, и большей части человечества еще только предстоит проделать этот путь.
Гипертрофированные представления о "национальном интересе" способствуют усилению конфликтности в международных отношениях, но где и в чем состоит другой, столь же объективный путь определения национальной политики того или иного социума по отношению к другим ему подобным?
Тенденция к дроблению государств по этническому принципу, эррозия в связи с этим принципа нерушимости границ способны ввергнуть всю систему международных отношений в невообразимый хаос, но как противостоять этому объективному процессу, демократично ли отказывать способным к самостоятельной государственной жизни народам в праве пойти по столбовой дороге, выведшей многие нации к процветанию, лишь на том основании, что это противоречит существующему миропорядку? С другой стороны, как вписать в этот вектор развития большинство стран Азии и Африки, являющих собой образцы конгломератов различных культур, рас и народностей (самый наглядный и хорошо известный пример - Индия)? Цементирующим звеном существующего здесь типа государства является не единство культуры и не объединение свободных граждан разных культур, добровольно принимающих определенные основы государственности, а феодальный по происхождению принцип обожествления верховной власти, управляющей руками стабильной прослойки бюрократии, олицетворяющей собой государственность. Легко предположить, что постиндустриальная модернизация, если она будет сопровождаться демократизацией по западному образцу, лишь разрушит здесь традиционные формы государственности и умножит своей неспособностью родить взамен жизнеспособные государства число зон перманентной нестабильности в мире.1
С наступлением постиндустриализма, по всей видимости, завершается большой исторический цикл, когда государственность и цивилизация шли "рука об руку", а возвышение 
1 Загладин Н.В., Мунтян М.А. Россия в меняющемся мире// МЭиМО.- 1993.- № 7.

341

государства служило и показателем подъема цивилизации. Государство-нация в новых условиях уже не способно творить историю, а история если и нуждается в нем, то только лишь как в одном из своих механизмов, не более того.1 Это отнюдь не означает вместе с тем, что уже сегодня или в ближайшем, сколько-нибудь обозримом будущем, система международных отношений потеряет свое "державное" измерение, а национальное государство "уйдет" с политической арены человечества. Изменятся его роль и функции, место в жизни планетарного социума, оно превратится в один из многих сложных субъектов единой цивилизации, но вряд ли исчезнет до тех пор, пока живы различные этносы и нации.
Становление современной полицентричной системы международных отношений - процесс сложный и противоречивый. Уже сейчас ясно, что миропорядок, к которому мы идем, по крайней мере, на первых порах, не обязательно будет более стабильным и безопасным, чем в период биполярности. Как дипломатично отмечал Э.Т. Агаев, один из руководящих работников МИД России, с распадом конфронтационной системы обеспечения глобальной безопасности произошла определенная "разбалансировка международных отношений", когда "ослабление военно-силового компонента обеспечения стабильности на глобальном уровне, при всей положительности этой тенденции, привело к относительному повышению роли других факторов поддержания безопасности (экономическим, гуманитарным, экологическим и др.), формы регулирования которых мировым сообществом оказались недостаточно разработанными"2.
Человечество делает только первые шаги в историческом пространстве, где может найти себе достойное место для самоидентификации, выбрать собственный путь развития каждый народ, каждая страна, каждый отдельный человек. Этот новый мир предполагает национально-государственный, расово-этнический, социально-экономический, социокультурный, религиозный, политический и все иные формы общественного плюрализма. Человечество только 
1 См.: Мезенцева А.П. Указ. соч.- С. 26.
2 Агаев Э.Т. Внешнеполитические аспекты национальной безопасности России//Безопасность. 1993. - № 8.- С.47.

342

начало осваивать науку регулирования собственного развития. Ему еще предстоит создать и отладить необходимые для этого механизмы глобального управления. В созидательных деяниях конца XX столетия начинается век XXI.
§ 3. Геостратегические позиции России в меняющемся мире
Новая, постиндустриальная фаза развития, в которую с все большим ускорением "втягивается" человеческая цивилизация, ставит все народы и страны перед проблемой пересмотра собственного видения современного мира, формирования индивидуально-национального взгляда на становление сознательно регулируемого миропорядка, определения своего места, своей "ниши" в разворачивающихся глобальных процессах смены основ жизнеустройства мирового социума. Россия в этом отношении находится в особо сложном положении.
Во-первых, страна переживает глубокий и всеохватывающий социально-экономический и политико-духовный кризис, связанный с исчерпанием и без того скудных жизнетворящих ресурсов прежней тоталитарной командно-административной общественной системы, с ее крахом и зарождением новой социальной реальности, ориентированной на демократию и рыночные отношения постиндустриализма. В стране идет острая дискуссия вокруг вопросов о стратегии модернизации, средствах и методах ее реализации, общество расколото социально и политически, не способно сформировать сколько-нибудь превалирующего общероссийского понимания национально-государственных интересов, в том числе и реализуемых на международной арене.
Во-вторых, фактом является не завершившееся становление России как суверенного государства современного типа. Признание Российской Федерации после развала СССР его правопреемником на международной арене в известной мере "затуманило" несколько самоочевидных вещей: что государственность новой России не может ни идентифицироваться, ни выводиться из советской государственности; что, внеся решающий вклад в ликвидацию Советского Союза, ее лидеры одновременно отвергли любые 
343

связующие моменты с исторической российской государственностью; что, борясь до обретения независимости в декабре 1991 г. против "Центра", Россия во многом боролась и против самой себя, так как, лишившись преимуществ и возможностей единого хозяйственного комплекса, до предела ослабив себя экономически, она продолжает быть спонсором, топливно-сырьевой базой, покровителем, арбитром бывших советских республик, теперь уже суверенных государств; что, выступив в противоборстве с "Центром" с единых с национальными республиками позиций, не учтя своей по сравнению с ними специфики, Россия крайне усложнила обустройство собственной государственности.
В-третьих, по сравнению с бывшим СССР серьезно изменилось геополитическое положение России, резко сократилась ресурсная база обеспечения ее международной деятельности и влияния. Разделом Советского Союза Россия как бы оттеснена дальше в северную и северо-восточную часть Евразии; лишена большей части удобных выходов в Мировой океан; ослаблена инфраструктурно, так как с Украиной, Белоруссией, Прибалтикой отошли наиболее развитые в этом отношении регионы, решавшие задачу обеспечения коммуникационных потребностей и Российской Федерации; отдалена от Западной и Центральной Европы; отделена поясом суверенных государств от срединной Азии; выходит к Тихому океану наименее развитой своей частью. Россия унаследовала от СССР 76% территории, 51 - населения, 60 - основных производственных фондов (в стоимостном выражении), 76 - предприятий, производящих средства производства, на ее долю приходится 90% добычи нефти, 73 - газа, 63 - производства электроэнергии, 80% экспорта сырой нефти и почти 100 - природного газа. Она производит менее половины валового национального продукта, произведенного в СССР в 1990 г.1
Нынешняя Россия по основным своим параметрам далеко не тождественна бывшему СССР, ее место, вес и роль в современном мире кардинально изменились. Огромная территория, мощный ядерный потенциал если и поднимают в какой-то мере ее международный статус, то в очень незначительной. Осознанию этой реальности в 
1 См.: Николаев Л.И. Указ. соч.- С.25.

344

известной степени мешает унаследованный Россией от СССР "психологический шлейф" его былой мощи и авторитета. С другой стороны, самоидентификация России в мире осложнена противоречиями нынешнего этапа ее развития, когда в одном и том же историческом времени сосуществуют и противоборствуют идеи и образы давно канувшей в Лету России традиционной (их активно внедряют в политическую жизнь патриотические силы правого толка), России коммунистической (ее сторонники значительно сократились количественно, но достаточно организованны и динамичны) и стартовавшей в будущее, делающей только первые шаги, да и то не всегда удачные, России либерально-демократической.
Вместе с тем совершенно ясно, что Россия полностью и целиком втянута в "великий постиндустриальный модернизационный процесс", что объективные закономерности нового этапа цивилизационного развития исподволь, подспудно направляют и структурируют видимую "расхристанность" меняющего основы жизнеустройства общества, пробиваясь в нем новыми идеями и ценностями, вызывая к жизни, нередко против человеческой воли и устоявшегося самосознания, радикальные реформы с кардинальными социальными последствиями. Нередко дебатируемые в прессе и среди политиков вопросы, куда идет или куда идти России, по сути дела, являются схоластичными, ибо основной вектор развития страны обусловлен общемировой тенденцией перехода к постиндустриализму. В действительности же проблема состоит в том, как развиваться России, какой пойти дорогой, чтобы овладеть постиндустриальными ценностями, насколько действительно существенными окажутся те культурно-исторические и социально-психологические особенности России для выбора стратегии внутреннего развития, каковой будет та новая система международных отношений, которая складывается в мире и в которой будут реализовываться ее национальные интересы, как сама страна видит свое место и собственные интересы в этом мире. В действительности вопрос состоит в том, как скоро найдет российская интеллектуальная элита оптимальный набор средств и методов преобразования России и как смогут этим воспользоваться правящие круги, т.е., по существу, вопрос со
345

стоит в том, какую цену придется заплатить народу, обществу за модернизацию.
Россия может и должка, вернее, не может не удержаться на орбите демократического преображения и постиндустриального обновления, ибо в противном случае обречена на маргинализацию в общецивилизационном процессе, что противоречит ее объективным возможностям, национальным интересам и в конечном счете логике становления той геополитической картины мира, которая будет адекватна постиндустриальному этапу развития человечества. В данном случае нельзя не согласиться с Э.А. Поздняковым, который писал: "Геополитическое положение России уникально. В нем заложена судьба и ее самой, и всего мира"1. В этой связи основные жизненно важные национальные интересы и цели можно было бы изложить в следующем порядке:
- преодоление социально-политического и экономического кризиса путем глубокой демократизации общества, рыночного реформирования хозяйства и завершения государственного строительства в направлении создания правового государства;
- стабильное развитие экономики и обеспечение достойного уровня жизни населения;
- поддержание нормальных экологических условий жизнедеятельности общества;
- сохранение независимости, суверенитета и территориальной целостности страны;
- обеспечение благоприятного международного климата для проведения реформ в Российской Федерации;
- утверждение неотъемлемого права России на суверенность своих действий во всех вопросах национальных интересов, трезво соотнося при этом интересы с возможностями;
- стремление к развитию нормальных экономических и прочих отношений везде, где это окажется выгодным и возможным;
- развитие на новой основе разносторонних связей и рамках Содружества независимых государств;
- полномасштабное участие в решении глобальных проблем безопасности жизни на Земле;

1 Поздняков Э.Л. Указ. соч.-С.18.

346

- поддержка всеми своими действиями приемлемой и выгодной для России демократической системы международных отношений.
Содержание и структура геополитических интересов реформируемой России, распределение внешнеполитических ориентиров страны хорошо видны на схеме концентрического, начиная с периметра ее границ, расположения российских интересов, позволяющей вместе с тем учитывать и диалектику их соотношения. Н.В. Загладин считает, что первую из подобных окружностей образуют государства СНГ (где можно выделить, по крайней мере, два самостоятельных сегмента - западный и юго-восточный); вторую, тоже делящуюся на несколько секторов, составляют Восточная Европа, исламские страны, Китай и, возможно, Индия; третью в таком случае представляют государства "евроатлантической цивилизации" и Япония; четвертую - страны "Юга" (Латинской Америки, Африки, акватории Тихого океана).1
В каждой из перечисленных окружностей у России свои специфические интересы, требующие специального рассмотрения. В отношениях со странами СНГ непосредственно решаются важнейшие проблемы внутреннего развития страны, ее демократизации, экономического реформирования, включая вопросы ее государственной целостности как федерации. Отношения России со странами СНГ вместе с тем не могут быть сведены только лишь и исключительно к межгосударственным в их традиционном понимании, ибо в данном случае в общеизвестные нормы международных отношений вторгаются и специфика, и богатый опыт многообразных связей между народами, столетиями развивавшихся в рамках единого государства.
Связи и сотрудничество России со странами второй окружности также выходят за рамки, обусловливаемые чисто политическими мотивами или же взаимосвязанностью, взаимозависимостью модернизирующихся пространств, волею истории расположившихся в более или менее близком историческом времени, ибо вместе со странами СНГ они образуют гигантскую дугу существующей или потенциальной нестабильности (на Северном Кавказе эта дуга 
1 См.: Загладин Н.В., Мунтян М.А. Указ. соч.

347

проходит по территории России) у российских рубежей, что в определенных обстоятельствах способно угрожать жизненно важным интересам Российской Федерации.
Россия имеет интересы и вне прилегающих непосредственно к ней регионах, она постоянно присутствует на арене мировой политики в качестве одного из ее "грандов" и в связи с мировым размахом ее экономических связей, и постоянным ее вовлечением в глобальные отношения со странами внешнего по отношению к ней и СНГ периметра, и увязанностью своего развития с общемировыми процессами и проблемами. Другое дело, что ни внутреннее состояние России, ни ее геополитическое окружение не благоприятствуют сейчас проведению самостоятельной глобальной политики, что на ближайшие годы наибольших усилий потребует реализация ее региональных интересов. Не меняет ситуации и фактор обладания Россией мощным ядерным потенциалом, так как в настоящее время этот потенциал как стимулятор международного влияния имеет лишь символическое значение и при коллизиях со странами "Севера" ли, "Юга" ли неспособен стать решающим козырем. С другой стороны, Россия впервые за многие годы находится в положении, когда для нее не существует определенной сколько-нибудь значимой внешней военной угрозы. Территориальные споры, существующие или возможные, связаны со странами, которые заведомо не прибегнут к военной силе для их разрешения, если, разумеется, Россия не перестанет быть единым государством. Все это чрезвычайно выгодно для концентрации усилий на решении внутренних задач радикальных преобразований и проблем, постоянно возникающих во взаимоотношениях со странами СНГ.
В равной степени беспочвенны и нередко появляющиеся в отечественной печати опасения тех или иных политических деятелей или обозревателей, что США и другие державы "Севера" стремятся к вассализации России, ее расчленению на экономически зависимые от них небольшие государства-полуколонии, что именно в этом направлении действуют различного рода "агенты влияния" и т.п. Нет спора, что в плюралистическом политическом мире Запада есть силы, высказывающиеся за подобную перспективу, в лучшем случае - за жестко дирижируемое раз
348

витие России, но они в настоящее время представляют собой маргинальные группы правящих элит западных государств. В целом же здесь доминирует осознание того факта, что Россия не может стать "хвостовым вагоном" ни одного, будь-то евроатлантический или азиатско-тихоокеанский, постиндустриальных экспрессов, что превращение ее в экономическую периферию одного или нескольких высокоразвитых центров модернизации потребует таких вложений в российскую экономику, которые непосильны ни США, ни их партнерам по "семерке", ни им всем, вместе взятым. Здесь необходимо также иметь в виду, что каждая из развитых стран Запада и Япония имеют свои периферийные зоны преимущественного влияния, которые требуют постоянных усилий в виде значительных инвестиций, поставок технологии и т.д. Кроме того, каждому непредвзятому наблюдателю ясно, что в силу экономической и политической нестабильности на всем постсоветском пространстве ведущие финансовые группы евроатлантического мира проявляют сдержанность и осторожность в инвестиционной политике в России. Ею занимаются, как правило, малые и средние компании-посредники, более склонные к риску, заинтересованные в основном в скупке по демпинговым ценам сырья, энергоносителей, оружия (для стран "Юга"), что можно характеризовать как использование благоприятной конъюнктуры, но никак не в качестве долгосрочной политики "закабаления".
Любопытно, что пищу для разговоров о "порабощении" России в 1991-1992 гг. могла давать не столько западная политика, сколько не скрываемая ориентация руководства российского МИДа на всемерное и приоритетное развитие межгосударственных отношений России с этим регионом. В сентябре 1991 г. министр иностранных дел России А. Козырев писал, призывая "учиться жить цивилизованно у более продвинутых членов демократического клуба": "С прямым участием их экспертов на всех этапах следовало бы говорить и реализовывать совместные программы реформ, как в области экономики, так и в сфере безопасности и конверсии". Российское руководство в этот период в целом исходило в своей политике из убеждения, что наилучшим образцом для реформирования России является западный опыт, приведший к успеху их постин
349

дустриальную модернизацию и поэтому главная проблема заключается как можно в более точном следовании их урокам. С этим связано и рождение идеи о США и других западных странах как о "естественных союзниках России". Анализируя этот "перекос" в ориентации внешней политики Российской Федерации, Я. Пляйс отмечал недавно, что "в соответствии со своей индивидуалистской философией и либерально-демократическим укладом жизни Запад (и особенно западный частный бизнес) будет, естественно, стремиться извлечь из связей с нами максимально возможную прибыль. Поэтому на его филантропию и искренние партнерские отношения рассчитывать не приходится"1. Попытки российских официальных представителей "поднять планку" отношений с Западом нередко ставили партнеров в неловкое положение и даже для дипломатии выглядели делом неестественным.
В политическом плане страны Запада не могут пока с достаточной ясностью сформулировать свои цели в отношении России, поскольку неясны перспективы ее внутреннего развития. Для общественного мнения западного мира самым неблагоприятным был бы такой путь развития России, при котором в стране в той или иной форме произошло возрождение тоталитаризма (неважно, в социалистическом или великодержавном обличье), ориентированного на борьбу с "внешним врагом", ищущего враждебных Западу партнеров, союзников в противостоянии "евроатлантической цивилизации". Так же неблагоприятным видится ведущим западным политическим кругам и углубление этнических и межнациональных конфликтов в СНГ, экономического и социального хаоса на этом огромнейшем евразийском пространстве. Превращение СНГ в зону перманентной нестабильности не только исключает возможность использования ресурсов этой зоны в мировом разделении труда, для динамизации собственной экономики, но и создает, по их мнению, опасность втягивания в углубляющиеся здесь конфликты третьих стран, расползания зоны нестабильности, что может быть чревато катаклизмами глобального порядка.

1 Пляйс Я. Союзники, партнеры, соседи. Зигзаги внешней политики России/Независимая газета.- 16.07.1993.

350

Наиболее приемлемой для Запада, как это явствует из официальных позиций западных государств, является демократическая стабилизация в России и других странах СНГ, подразумевающая их превращение в партнеров. Младших, в чем-то зависимых или же равноправных, суверенных в определении своих действий - это уже другой вопрос, ответ на который лежит не в сфере политики Запада, а в решающей степени способно дать только само развитие России. В принципе ее превращение в самостоятельный региональный центр модернизации со своей периферией, вхождение России в коалицию дееспособных, ответственных, инициативных государств, которые, действуя в соответствии с нормами международного права, строят новый демократический миропорядок, в наибольшей мере может соответствовать интересам США и их западных союзников, если они всерьез и полностью отказываются от военно-конфронтационного и силового прошлого и стереотипов политики, основанной на концепции "баланса сил". Президент Клинтон и в своей избирательной кампании и уже после инаугурации обосновывал перспективу отказа Америки от принципов, связанных с так называемой "реальной политикой". Однако, как отмечал американский политолог Дж. Мроз, "политическое мышление Америки попрежнему зиждется в основном на устаревших концепциях баланса сил, уравновешиваний и противопоставлений одних стран или групп государств другим, будь-то экономических гигантов ЕС и Японии, Индии и Китая или исполина "третьего мира" Бразилии".
Анализируя интересы США в той их части, которая касается отношений с Россией на ближайшую и среднесрочную перспективу, Н.А. Косолапов пришел к выводу, что Америка будет поступать следующим образом:
- способствовать завершению демонтажа коммунизма, связывать Россию далеко идущими обязательствами по сокращению военно-стратегического потенциала, одновременно подрывая экономические возможности его быстрого восстановления в будущем;
- содействовать переходу России к демократии и рынку, не связывая себя такими обязательствами, которые могли бы привести к чувствительным материальным издержкам;

351

- расширять по возможности диапазон воздействия на внутреннее развитие России и ее внешнюю политику;
- удерживать доступными методами политическое пространство бывшего СССР от возникновения особо крупных и опасных гражданских, межнациональных, межгосударственных конфликтов, способных иметь серьезные международные последствия;
- вовлекать Россию в различные виды и формы международного сотрудничества, но лишь в той мере, в какой ее внутреннее развитие будет идти в направлении стабильности и предсказуемости;
- использовать проблемы азиатских границ России (от Японии до мусульманских стран), положение в СНГ, а также отношения с Западом в качестве направлений возможного давления для реализации собственных интересов.1
Разрыв между намерениями, устремлениями западных государств и их конкретной политикой во всем, что касается России, весьма характерен для настоящего времени и будет еще долго оставаться таковым. И здесь хочется сделать одно уточнение. Пользуясь собирательным термином "западные страны", все же нужно иметь в виду, что интересы Германии и Франции, Великобритании и Италии, их всех, вместе взятых, и США далеко не идентичный различаются друг от друга. Другое дело, что на данном этапе развития России, когда опасность усугубления хаоса на постсоветском пространстве, соскальзывания в сторону привычного тоталитаризма еще не преодолены окончательно, еще реальны варианты попятных движений того или иного рода, а перспективы действительного и близкого превращения России в стабильное демократическое государство так и остаются перспективами и не кажутся необратимыми, различия в подходах постиндустриальных держав к российским проблемам еще не дают о себе знать в полной мере. Это - вопрос близкого будущего, но еще не настоящего. Более продвинута "пророссийски" позиция объединенной Германии, по понятным причинам близко принимающей к своему "политическому сердцу" проблемы и заботы России.

1 См.: Косолапов Н.А. Русско-американские отношения: возвращение к национальному интересу?//Россия и США: состояние и перспективы отношений.- С.9, 10.

352

Для России ее превращение в самостоятельный центр модернизации представляется оптимальным. Она может использовать для этого благожелательное в целом на данном этапе отношение других центров мировой политики к курсу страны на экономическое развитие в сторону овладения ценностями и достижениями постиндустриализма, на последовательную демократизацию общественной жизни, на создание правового государства свременного типа. Запад здесь попал в довольно-таки сложное, двойственное положение, описанное Я. Пляйсом следующим образом: Ситуация, с одной стороны, побуждает и даже требует от него (Запада.- Авт.) помогать России разоружаться, менять общественную систему, становиться демократическим государством и т.д., потому что это снижает уровень угрозы, идущей от России, а с другой - ему, конечно, не хочется вместо советской военной сверхдержавы заполучить в скором времени могущественного экономического конкурента. Со всей наглядностью это проявилось на примере мирового рынка вооружений. Но вектор содействия России, судя по всему, сильнее, чем вектор противодействия ей, и это дает основание для осторожного оптимизма..."1.
В то же время целый ряд факторов затрудняет России результативно использовать имеющиеся, и немалые, ресурсы модернизации: достаточно высокий уровень индустриального развития, значительные природные и людские потенциалы, мощные, но пока что слабо задействованные интеллектуальные силы, обширную зону со-развития. Как отмечал в одном из своих выступлений академик Г.В. Осипов, "в России предыдущими поколениями созданы материальные, технологические, социальные, организационные, духовные предпосылки вхождения в постиндустриальное информационное общество, и этим историческим шансом необходимо воспользоваться"2. Со своей стороны, авторы аналитического доклада Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) Ж.-Э. Обер, Х. Бальцер, Дж. Купер, И. Линакко, оценивая интеллектуальный потенциал России, констатировали, что "хорошо образованное населе
1 Пляйс Я. Указ. соч.
2 Осипов Г.В. Указ. соч.- С.31.

23-805	353

ние страны и значительный интеллектуальный и культурный талант вселяют надежду, что острые переходные проблемы могут быть успешно преодолены"1, что "сравнительно с масштабами экономики и ее действительным уровнем развития Россия в настоящее время обладает чрезмерно большим научно-техническим сектором"2.
Решению модернизационных задач в России препятствуют не только и даже не столько объективные трудности, сколько факторы субъективного порядка. Они порождаются как старыми догмами мировоззренческого характера, инерцией классового или псевдоклассового мышления, великодержавных и националистических подходов, так и попытками слепо, бездумно, а потому безумно копировать зарубежный опыт демократизации и модернизации. "Перетягивание" политического каната между сторонниками двух крайних ориентации - "кока-кольных" приверженцев и "квасных" патриотов - не могло и не смогло "родить" стратегию реформирования страны, обеспечивающую ей необходимое для этого национальное согласие3. Так, экономическое преобразование России было выверено по классическим канонам либерализма и начато с внедрения монетаристской политики, при использовании рецептов фридмановской экономической школы (США), применявшихся в Америке, других развитых странах для стимулирования ускоренного развития передовых наукоемких отраслей хозяйства. При этом, похоже, не было учтено, что меры, способные улучшить функционирование рыночной экономики, столкнувшейся с нарушением нормального цикла расширенного воспроизводства, могут оказаться контрпродуктивными в далеко не рыночных условиях России.
Характерно в этой связи, что авторы, уже упоминавшегося доклада ОЭСР, будучи свидетелями полуторагодичного экономического реформирования России, не преминули подчеркнуть, что для нее выход на собственный путь преобразований означает:

1 Научно-техническая и инновационная политика Российской Федерации. Оценочный доклад Организации экономического сотрудничества и развития. Сентябрь 1993 г.- С.10.
2 Там же.- С.8.
3 См.: Сабуров Е. Всему нужен хозяин//Независимая газета.-6.10.1993.

354

- достижение баланса между групповыми и индивидуальными интересами в области предпринимательства;
- инициирование тщательно обдуманного и контролируемого процесса приватизации, исключающего впадание в идеологические эксцессы экономического либерализма;
- надлежащее применение традиций сильного государ ства, даже если оно находится сейчас в ослабленном состоянии, способного сделать административные, юридические и судебные правила необходимыми для эффективной рыночной экономики;
- использование существующих структур и коллективистских традиций для смягчения социальных потрясений экономических трансформаций и для удовлетворения основных нужд населения;
- изобретение новой административной инфраструктуры для инкорпорирования регионов, длительное время погруженных в родовые традиции и отгороженных прежним режимом, которые получили теперь значительную автономию;
- разумное открытие своих границ для мировой экономики для того, чтобы воспользоваться ее материальным и интеллектуальным благосостоянием.1
"Шоковая терапия" и ее социальные последствия отодвинули на "задворки" общественного сознания понимание самой сути постиндустриальной модернизации России, которая в принципе предполагает концентрацию усилий страны на следующих решающих направлениях:
- полном технологическом перевооружении экономики с одновременной ее структурной перестройкой в соответствии с требованиями нового типа производства;
- диверсификации форм собственности и организации их производительного сотрудничества на базе рыночных отношений;
- постепенном вытеснении государства из сферы производства по мере складывания механизмов экономической саморегуляции;
- демилитаризации всей жизни общества и государства, важнейшей частью которой, но только частью, является конверсия;

1 См.: Научно-техническая и инновационная политика Российской Федерации...- С.4, 5.

355


- сосредоточении усилий общества на всемерном развитии науки, народного просвещения и здравоохранения, постоянном повышении квалификации трудящихся, что позволяет формировать и развивать умение людей жить и работать в новом технологическом укладе постиндустриализма, пользоваться достижениями современного компьютерно-коммуникативного мира, участвовать в его развитии и совершенствовании.
Экономическая стратегия "команды реформаторов" в считанные месяцы превратила большую часть общества из субъекта в объект модернизации и вызвала к жизни феномен, в свое время названный В.О. Ключевским "спротивлением среды"1. Да, "на современном этапе истории,- как писал академик Н.Н. Моисеев,- при нынешней организации планетарного сообщества основным направлением развития будет его движение на пути социально ориентированной либеральной экономики". Но если это утверждение справедливо как отражение общемировой тенденции, то столь же правомерно поставить и вопрос о том, что либерализация экономики различных стран, особенно бывших социалистических, не может не быть процессом долговременным, специфическим, эволюционным. Этот процесс должен сочетать бережное и рациональное изменение социально-экономических отношений с учетом тенденций их длительной эволюции, селекцию и институционализацию наиболее естественных в существующих условиях форм общественной организации со способностью и готовностью общества к соответствующим социально-экономическим и политическим преобразованиям, с точным определением скорости изменений, которая должна коррелироваться с потребностями сохранения целостности социума. В этом же ряду стоит и понимание, что демократия с ее неизменными атрибутами (развитым гражданским обществом, разделением экономической и политической власти, рыночной экономикой в качестве базы) не "строится", не появляется как результат принятия того или иного закона или указа. Ими 
1 Ключевский В.О. Соч.- М., 1990.- Т. IX.- С.361.
2 Моисеев Н.Н. Информационное общество: возможности и реальность//Полис.- 1993.- № 3.- С.7.

356

лишь можно убрать препоны на пути ее развития, создать для этого благоприятные условия.
Геостратегия современной России, выступающая в качестве симбиоза осознания объективных геополитических интересов и проблем страны и широкомасштабных последовательных мер по достижению стратегической цели - демократической постиндустриальной модернизации России,- должна в обязательном порядке учитывать несколько фундаментальных моментов принципиально нового плана.
Во-первых, вся предшествующая история России показывает, что в "споре" государства и общества победу всегда одерживало первое, государственность выступала высшей ценностью, системообразующим началом, препятствующим возникновению и развитию гражданского общества. Постиндустриальная модернизация ставит вопрос о смене самой парадигмы государства, его "обуздании", подчинении обществу и человеку, возвышении гражданина из объекта властвования в субъект власти, переходе к новой концепции федерализма с четким разграничением функций центральных и местных властей, предоставлением последним права проводить собственную политику по обустройству и развитию регионов, вплоть до введения и распоряжения местными налогами. Вне реализации права народов и этнических групп на консолидацию и развитие в рамках широкой национально-культурной автономии, без ее сочетания с максимально возможной, но без ущерба целостности государства, самостоятельностью крупных "ландшафтных" регионов нельзя достигнуть необходимой степени управляемости делами всей федерации, невозможно построить "сильное государство" в современном, а не традиционном понимании этого термина.
Во-вторых, модернизация российской экономики требует учета зарубежного опыта, который показывает, что переход от индустриальной фазы развития (на которой "застрял" СССР) к постиндустриальной осуществлялся:
а) с использованием финансовых ресурсов транснациональных банков, международных корпораций, обладающих мощными центрами разработки инновационных технологий, утилизации достижений научно-технической революции;
б) с помощью государства как мощного инструмента содействия модернизации, имея в виду налоговый и ин
357

вестиционный режимы для транснационального капитала, направляемого в наиболее перспективные производственные сферы, вкладывая в них государственный капитал и технологии, разработанные в военно-промышленном комплексе, содействуя реализации программ подготовки и переподготовки кадров и работников для постиндустриальной экономики, обеспечивая средствами внешней политики новым и обновляющимся отраслям выход на мировые рынки, сочетая протекционистские меры с субсидированием экспорта.
Этот опыт показывает, что для России следование западной схеме модернизации сейчас нереально, даже если такое и возможно в принципе. Социально-экономические и политические условия в стране таковы, что массовое привлечение иностранного капитала просто исключено, в то же время российский бизнес лишь зарождается, причем не в главной сфере, не в производстве, а в области торговли и денежного обращения. Государство из-за жесточайшего кризиса и собственной слабости, а также в соответствии с официальной концепцией реформ оказывает весьма ограниченное воздействие на весь процесс экономического реформирования страны. Ряд российских и зарубежных экономистов убедительно свидетельствуют в этой связи, что чем дольше государство будет экономически пассивным, тем выше риск новых десятилетий упадка. В частности, член-корреспондент РАН Д. Львов, высказываясь за одновременное осуществление радикальной хозяйственной реформы и крупномасштабных преобразований в базисной структуре экономики, подчеркивал, что без сочетания "старых" и "новых" методов государственного управления экономическим реформированием не обойтись.1 Э. Кине из Франции, анализируя отечественный опыт разгосударствления национализированных предприятий и их включения в рынок, на первое место в этом процессе ставил планирование, основанное на диалоге с государственными предприятиями, что обеспечивало плавный переход к приватизации.3

1 См.: Вопросы экономики.- 1991.- № 11.- С. З, 4.
2 См.: Кипе Э. Рынок требует сильного государства//3а рубежом.- 1993.- № 6.

358

И мировой опыт, и практика экономических реформ в России доказывают, что вполне возможно, ускоряя движение к рынку, сочетать его со стратегическим, долгосрочным планированием и прогнозированием, регулированием со стороны государства не только на макроуровне, но и в производственной сфере, раз речь идет об экономике, почти на 90% представленной государственной собственностью. Государство, и только оно должно и может заниматься выделением комплекса отраслей, которые могут быть ведущими в ходе модернизации, созданием для них преференциальных условий развития. Только оно способно и может принять меры (в виде государственных субсидий, привлечения иностранного капитала) для развития инфраструктуры постиндустриализма и, как минимум, сохранения тех его предпосылок, которые существуют в виде интеллектуального и научного потенциалов. Тольк государство способно трансформировать "капитал симпатий" Запада к демократическим реформам в России в конструктивное участие мирового сообщества, в первую очередь постиндустриальных государств, в преображении российской действительности в соответствии с высшими достижениями современной цивилизации.
"Государство в современных условиях,- писал академик Г.В. Осипов,- помимо таких традиционных средств, как пошлины, налоги, преференции отечественным производителям, субсидирование ряда отраслей, сохранение в своих руках и развитие инфраструктуры и т.д., все шире применяет прогнозирование и стратегическое планирование на десятилетние периоды, четко регулирует и контролирует выполнение планов. Без этих рычагов нельзя преодолеть глубокий кризис в нашей стране"1. Без них тем более нельзя совершить рыночное преобразование экономики с одновременным ее переводом на постиндустриальные основы развития. Нет сомнения, что в этой части нынешняя российская стратегия модернизации должна быть подвергнута существенной, принципиальной коррекции.
В-третьих, мировой модернизационный процесс, связанный с втягиванием человечества в постиндустриальный этап его развития, демонстрирует одну свою важную осо
1 Осипов Г.В. Указ. соч.- С.34.

359

бенность. Она заключается в том, что решение тех или иных экономических проблем, в том числе и овладение новым, технотронным типом производства, отнюдь не автоматически ведет к реализации других общественно значимых модернизационных задач. Более того, претворение в жизнь стратегии продвижения к постиндустриализму в области экономики возможно лишь при условии существования так называемого "активного социума", выступающего одновременно субъектом, осуществляющим перемены, и объектом, на который непосредственно воздействуют социально-экономические преобразования. Именно поэтому глубокая демократизация общественных отношений должна являться не следствием свершившихся реформ, а идти "нога в ногу" с экономическими преобразованиями, причем целенаправленная корреляция скорости одних и других обеспечивает, как правило, известную безболезненность реформ, крайне необходимую для стабильного развития. Учет этой специфики тем более необходим для модернизирующейся России, где отсутствует гражданское общество в его общепринятом понимании, где государство выступает и еще долго будет выступать и инициатором, и координатором всего процесса перемен. В-четвертых, и настоящее, и будущее модернизационного процесса в России самым тесным и непосредственным образом связаны с Содружеством независимых государств. Вне зависимости от того, видят ли в СНГ "ликвидком", инструмент дезинтеграции СССР, институт "цивилизованного развода", сомнительного с юридической точки зрения происхождения, или же формулу, символ "бестелесного", аморфного образования суверенных государств, рассматривают ли его в качестве способа уйти от исторической ответственности за содеянное, результат "боязни истории" творцов беловежских решений, считают ли СНГ отправной точкой к новому единству теперь на независимой, суверенной основе народов бывшего Советского Союза, все непременно признают, что вместе с развалом СССР как страны произошло расчленение уникального организма, воплощенного в едином хозяйственном комплексе, органичном оборонительном пространстве, однородной политической культуре, интегральной духовной сфере и т.д. Эти многочисленные объективные связи, которые трудно разрушить, во 
360

всяком случае в короткий срок, а не политическая воля или мудрость лидеров стран СНГ удерживают "на плаву" Содружество, политики которого до сих пор заняты проблемами завершения раздела имущества бывшего СССР, нагнетают страсти в межэтнических отношениях, будируют территориальные вопросы, ревниво охраняют абсолютизирующиеся суверенитет и самостоятельность своих стран. Эти объективные экономические потребности и интересы, традиции межнационального общения, в известной мере, переломили с лета 1992 г. тенденцию ускоряющегося "разбегания" бывших советских республик и проявились, сперва в инициативах президента Казахстана Н. Назарбаева, а затем и других руководителей суверенных государств осознанным стремлением к восстановлению хозяйственных и иных связей, в целом сотрудничества на уровне всего Сдружества. СНГ постепенно начинает обретать перспективу, обрастать "плотью" совместных координационных органов и организаций, формировать собственное ядро из государств, уже на данном этапе готовых к налаживанию интеграционных связей и сотрудничества. Вместе с тем при анализе перспектив развития СНГ не покидает ощущение, что, будь Россия хотя бы чуточку удачливей в собственной модернизации, стань хоть немного успешнее ее экономическое реформирование, и динамика межгосударственного сближения ради решения однородных, по существу, проблем стала бы превалирующей и результативной. В данном случае нельзя не отдать должное реализму Р. Никсона, который писал в своей уже упоминавшейся книге, что "если реформы в России будут успешными, то другие бывшие республики СССР пойдут за ней".
Размышляя о будущем России и СНГ, можно сформулировать пять сценариев развития событий:
- полная дезинтеграция СНГ в результате политического решения лидеров суверенных государств Содружества. Россия в таком случае попала бы в изоляцию по значительной части периметра своих границ;
- развал СНГ в результате хаоса и социальных беспорядков на всей территории бывшего СССР, в том числе и в России;
- имперское перерождение или изменение режима в России, в результате которого СНГ станет жертвой по
361

пыток восстановления в той или иной форме Советского Союза. Это самоубийственный для России путь, вне зависимости от цветов ее государственного флага;
- сохранение СНГ на уровне незначительного взаимодействия, что вряд ли может длиться достаточно долго;
- сохранение и постепенное упрочение СНГ, но несколько в преобразованном виде, когда группа стран переходит к более высокой степени интеграции, другие же государства продолжают руководствоваться мотивами дистанцирования от России как гарантии от возрождения "диктата Москвы". В таком случае возникает "Содружество разных дистанций", но сохраняется единое модернизационное пространство на всей постсоветской территории.1 Это оптимальный в складывающихся условиях сценарий, позволяющий России гармонизировать стратегию собственной модернизации с преобразованиями в других суверенных государствах СНГ, связывая их общей логикой и направленностью, обеспечивая необходимый уровень сотрудничества. Такой путь следует признать единственно перспективным, но он одновременно и наиболее трудноосуществимый, так как требует от России и более быстрой стабилизации внутренней жизни, и выдвижения масштабных, привлекательных и реализуемых инициатив, учитывающих общие и индивидуальные интересы стран СНГ. Именно в этом регионе позицию временной слабости страны могла бы компенсировать изобретательная дипломатия России, базируясь на идее единого модернизирующегося пространства, перспективы интеграции которого следовало бы признать проблемой будущего. К сожалению, этого пока что не происходит, а провозглашенная Москвой приоритетность отношений с государствами СНГ не подкрепляется ответственными действиями в этом направлении.
Императивным для успеха диалога России с партнерами по СНГ выступает восприятие последних в качестве равноправных субъектов международного общения. Безусловно, уровень экономической взаимозависимости государств Содружества очень велик, Россия пока что еще имеет свои войска на территориях бывших союзных республик СССР.

1 См.: Содружество независимых государств: год спустя//Россия в мире.-1993.- № 1.- C. 6-23.

362

Суверенитет каждого из государств СНГ взаимоограничен, причем Россия объективно является первым из них. И тем не менее, а может, именно поэтому, пока что не ослабевает тенденция к дистанцированию от Российской Федерации вплоть до вызовов ее интересам ослабления связей, поиска союзников и партнеров вне СИГ.
Не только непродуманные или неуклюжие шаги правительства в отношениях с государствами СНГ, но и заявления лидеров различных общественных организаций о том, что границы России не совпадают с границами бывшей РСФСР, о желательности восстановления СССР (даже если они исходят из лагеря оппозиции) оказывают деструктивное воздействие на развитие СНГ. Можно понять сердцем и умом остроту проблем и эмоций, связанных с положением русских в ближнем зарубежье, оказавшихся там в положении неравноправного меньшинства. Но не менее должно быть понятным и то, что в нынешней ситуации заявления о тождестве России с Россией исторической, о необходимости всеми имеющимися в распоряжении правительства средствами защищать русских и русскоязычных, оказавшихся за пределами ее границ, могут лишь ухудшить их положение и ситуацию в СНГ. Напротив, гибкость, готовность к диалогу, компромиссам, признанию реальностей скорее снимет остроту проблем в сфере межэтнических отношений, чем что-либо другое. Силовые методы неэффективны и тогда, когда суть вопроса заключается в националистических "вывихах" внутренней политики суверенных государств, связанных с эйфорией по поводу обретения государственности и суверенитета, отсутствием опыта в государственном строительстве, несформированностью новых, современно мыслящих политических элит.
В целом геостратегические позиции России в современном мире следует признать благоприятными для осуществления глубокой модернизации и фундамента, и всего общественного здания страны. Первые раздельные шаги на этом пути свидетельствуют, что российская модернизация не может оставаться только "модернизацией сверху", что она не может превратиться в ту или иную форму "вестернизации" жизни народа. Более верной с точки зрения стратегии развития следует считать ориентацию на такие принципы реформирования, когда освоение высших 
363

достижений постиндустриализма ведет не к разрушению, а к трансформации национальной самобытности страны. В Японии их синтез дал столь сильный толчок прогрессу общества и его производительных сил, что это позволило ей во многом опередить страны "евроатлантической цивилизации", модели модернизации которых выступали в качестве парадигмальных.
Американский профессор Алан С. Блайндер посвятил специальную работу проблеме модельной ориентации бывших социалистических стран в проведении радикальных экономических реформ. Сравнивая экономические системы США и Японии (автор рассматривает организационные принципы их экономик, рынки труда и рынки капитала, внутрифирменные отношения, экономическую роль и политику правительств), он приходит к выводу, что "гонка за Западом" бывших социалистических стран бессмысленна и что "японский образец" легче достижим для бывших социалистических экономик. Страны Восточной Европы и образовавшиеся на постсоветском пространстве новые государства, по его мнению, "забыли весьма подходящую модель, развившуюся в Японии, модель, которая не только хорошо работает, но и требует гораздо меньше социальных издержек при переходе от социализма", так как "в этой альтернативной модели труд, а не капитал, находится у руля, оплата эгалитарная и фирмы могут не максимизировать свои прибыли. Рынки труда, капитала, промежуточных товаров (под ними А.С. Блайндер подразумевает средства производства.-Авт.) построены на долгосрочных отношениях, которые доминируют над ролью цены. Трудовая мобильность низка, а отношения между трудом и менеджментом, как и между бизнесом и правительством, являются скорее отношениями сотрудничества, чем противостояния"1. Конечно, речь не идет о каком-либо заимствовании или копировании японской модели экономического развития. Отправная мысль в подобной логике рассмотрения предмета заключается в том, что бывшие социалистические страны стартовали к рыночной экономике не с пустого места, а с 
1 Блайндер А. С. Следует ли бывшим соцстранам смотреть на Запад или Восток как на модель? // Проблемы Дальнего Востока.- 1993.№ 3,- С.92, 93.

364

определенной экономической структуры, промышленного и человеческого потенциала, с известного уровня культуры и исторического самосознания, что в начале реформаторского движения они находятся ближе к японским, чем американским нормам и формам экономической жизни, и это нельзя игнорировать ни в коем случае. Нет сомнения, что Россия в процессе освоения постиндустриальных ценностей создаст оригинальную, собственную модель экономической системы и социальных отношений, отражающую ее народно-историческое бытие и цивилизационную феноменальность.
Вместе с тем стратегия преображения современной России должна быть скоррелирована с прогрессом всего тяготеющего к ней евразийского модернизирующегося пространства, но всей видимости даже большего, чем территория бывшего СССР, ибо только в таком случае она может стать оптимальной, но результатам и минимальной по издержкам. С другой стороны, отражая объективные национально-государственные интересы страны, она должна учитывать и интересы мирового сообщества народов, способствуя тем самым гармонизации отношений и струдничества между государствами, принадлежащими к разным модернизирующимся пространствам. Равно малопродуктивны и попытки противопоставления России миру как якобы страны с "особой" исторической судьбой и предназначением, и восприятие России в качестве "медвежьего угла" атлантической цивилизации, страны, годной лишь на положение ее периферии.
Россия нужна миру как цивилизационная самоценность, как лидер огромного евразийского пространства, обеспечивающего стабильные и плодотворные отношения между великими цивилизациями Запада и Востока. Мир нужен России как источник современного опыта социально-экономического и политического развития, как важнейший потенциал содействия в радикальной модернизации, как благоприятная среда, в которой идет поиск ее новой идентичности. Общечеловеческие ориентиры развития, по всей видимости, едины, но каждый народ, каждая страна идет к ним своей дорогой, все более подчиняя свою жизнь цивилизованным, общепринятым нормам и формам мирового сжительства людей. Таков и путь России в третьей цивилизационной революции, такова ее дорога к "миру миров".
Глобализация и государство (Лукашук)
Закон о забастовках. Проблемы правоприменения и адекватности рыночным отношениям (Соловьев)
Права человека и консервативный синдром (Оболонский)
Правовое обеспечение экономики регионов (Михеева)
Закон О налоге на игорный бизнес
Наследование жилья (Ляпунов)
Экономическая преступность в России
Конституция РФ и современное российское административное право (Князев)
Арбитражный процессуальный кодекс РФ
Гражданское право. Том II (Суханов)
Search All Ebay* AU* AT* BE* CA* FR* DE* IN* IE* IT* MY* NL* PL* SG* ES* CH* UK*
1787 INSTITUTIONS OF FRENCH LAW

$0.99 (0 Bids)
End Date: Monday May-27-2019 17:21:00 PDT
|
'David Davis' Supreme Court Justice Lithograph 1889

$13.95
End Date: Wednesday Jun-19-2019 17:02:36 PDT
Buy It Now for only: $13.95
|
Vintage Wood Gavel (9.5" x 3.5")

$17.76
End Date: Sunday Jun-9-2019 11:16:17 PDT
Buy It Now for only: $17.76
|
PRINTED 448 PAGE HARDCOPY Mueller Special Council Report Trump Russia Collusion

$15.29
End Date: Sunday May-26-2019 5:55:34 PDT
Buy It Now for only: $15.29
|
Search All Amazon* UK* DE* FR* JP* CA* CN* IT* ES* IN* BR* MX
Поиск товаров: правовое (Russian Edition)
Search Results from «Озон» Право в сфере бизнеса
 
Массимо Пильюччи Как быть стоиком. Античная философия и современная жизнь
Как быть стоиком. Античная философия и современная жизнь
Быть стоиком в современном мире не сложнее, чем в Древней Греции. Для этого надо иметь душевный покой, чтобы принимать то, что невозможно изменить, мужество - чтобы изменить возможное, и мудрость - всегда отличать одно от другого. В своей книге "Как быть стоиком" известный американский философ и биолог МассимоПильюччи предлагает читателю увлекательное путешествие в глубины этой античной философии, а в качестве проводника выбирает древнегреческого стоика Эпиктета. Стоицизм - очень современная философия, которая учит, как принимать верные решения, управлять гневом, воспринимать критику, как относиться к смерти - собственной и своих близких. Но главный вопрос, на который отвечает стоицизм, - как правильно жить....

Цена:
452 руб

 Лидерство On Leadership
Лидерство
Harvard Business Review - ведущий мировой деловой журнал с многолетней историей. Вниманию читателей предлагается десять лучших за всю историю журнала статей о лидерстве от специалистов ведущих бизнес-школ и руководителей-практиков.
Как личность лидера и его характер влияют на стиль руководства? Какие существуют модели управления и в каких ситуациях они наиболее эффективны? Каковы основные задачи главы компании в условиях меняющейся экономики и в ситуации застоя? Эти и другие важные вопросы, ответы на которые должен знать каждый профессиональный руководитель, подробно рассматриваются авторами настоящего сборника.

Почему книга достойна прочтения
  • Вы узнаете, как повысить свой эмоциональный интеллект, развить лидерские навыки, научиться справляться с постоянным давлением, которое оказывает на лидера компании окружение.
  • Благодаря советам экспертов в области лидерства вы станете лучшим руководителем, чем были прежде.
  • Лучшие статьи о лидерстве в одном месте - больше не надо собирать подборку Harvard Business Review и читать краткие содержания.

    Кто авторы:
    Коллектив Harvard Business Review - уникальное собрание таких ярких умов современности, как Дэниел Гоулман, Питер Друкер, Джим Коллинз и др.

    Ключевые понятия:
    Лидерство; управление; эмоциональный интеллект.
  • ...

    Цена:
    500 руб

    А. Н. Марков Публичные выступления. 5 способов победить страх
    Публичные выступления. 5 способов победить страх
    Алексей Марков — российский актер театра и кино, которого зритель знает как исполнителя ролей Яндекса в военной драме "Туман" и "Туман-2", Вениамина в сериале "Тридцатилетние", брачного афериста Майкла из сериала "Отель “Элеон” и других; телеведущий, режиссер и сценарист, преподаватель ГИТИСа. А также создатель собственных ораторских курсов и тренингов. Публичные выступления — это инструмент, способный повысить ваш статус в обществе, влиять на мнение людей о вас и грамотно доносить свои идеи до аудитории. Книга, которую вы держите в руках, станет самым главным вашим помощником в осуществлении этих целей. Емкая и компактная, она даст вам простые и действенные техники владения собой и своей речью перед большой аудиторией....

    Цена:
    288 руб

    Клод Селлих, Субхаш С. Джейн Переговоры в международном бизнесе. Практическое руководство Global Business Negotiations. A Practical Guide
    Переговоры в международном бизнесе. Практическое руководство
    Сегодня успех любого предприятия зависит от умения преодолевать не только коммуникационные, но и культурные и межнациональные барьеры, — ведь партнеры по переговорам могут по-разному воспринимать не только действия, слова и взгляды друг друга, но и по-другому относиться ко времени, пространству и жестам. Эта книга поможет вам развить навыки, необходимые для успешного ведения бизнеса в многонациональном окружении, овладеть современными технологиями ведения переговоров, научиться создавать долговременные партнерские отношения. Вы узнаете: * как преодолевать различия между национальными и корпоративными культурами; * как использовать возможности глобальных деловых альянсов; * как планировать будущие деловые отношения; * как разработать стратегию и тактику поведения за столом переговоров, * как выработать свой стиль ведения переговоров; * каковы особенности ведения переговоров с использованием сети Интернет....

    Цена:
    143 руб

    Миямото Мусаси Книга пяти колец (аудиокнига MP3)
    Книга пяти колец (аудиокнига MP3)
    "Книга пяти колец" занимает первое место во многих библиографиях по искусству фехтования и стратегии, потому что изложенные в ней принципы относятся одновременно к одиночному поединку и сражению армий. Это руководство для тех, кто желает изучать стратегию. Сам Миямото Мусаси стал мастером многих искусств и ремесел. Он был искусным каллиграфом и художником, скульптором и мастером гравировки, писал стихи и песни. В своем учебнике "Книга пяти колец" Мусаси обращается к буси (самураям или воинам), но его советами может воспользоваться каждый, кто решит обратиться к этой книге. Ведь кроме военной стратегии его советы касаются и других профессий, в которых важны планирование и тактический расчет....

    Цена:
    261 руб

    Джордж Росс Переговоры в стиле Трампа. Победа в любой сделке Trump-Style Negotiation: Powerful Strategies and Tactics for Mastering Every Deal
    Переговоры в стиле Трампа. Победа в любой сделке
    Автор книги Джордж Росс работает рука об руку с Дональдом Трампом уже 30 лет. Вместе они заключили свои самые успешные сделки с недвижимостью, среди которых "Башня Трампа", "GM-Билдинг", "Крайслер-Билдинг". Росс как никто другой знает, как Трамп ведет переговоры, как он добивается своих побед.
    Каким бы ни был предмет переговоров - покупка подержанного автомобиля или финансирование инвестиционного проекта, вы можете использовать те стратегии и тактические уловки, которые принесли Дональду Трампу его миллионы.
    В этой книге Росс описывает закулисную работу, сопровождающую сделки Дональда Трампа и других всемирно известных торговцев недвижимостью. В легкой, разговорной манере он раскрывает восемь ключей к успешным переговорам. Вы научитесь играть от своих преимуществ, сводить к минимуму недостатки, стратегически подходить к интересам обеих сторон. Не забыта и тактика: вы узнаете, как вести дела с трудными людьми, как в нужный момент жестко настоять на своем, как заключать сделки по телефону и электронной почте, добиваться согласия по промежуточным вопросам.
    "Переговоры в стиле Трампа" - это свод правил, принципов, готовых решений и советов, применимых во всех типах делового общения. Написанная "человеком в теме", эта книга предназначена для тех, кто хочет вести переговоры, ориентируясь только на победу....

    Цена:
    505 руб

    Наполеон Хилл Думай и богатей. Издание XXI века Think and Grow Rich
    Думай и богатей. Издание XXI века
    Книга содержит полный текст оригинальною издания, включая все истории Наполеона Хилла, а также дополнена уместно вставленными в каждую главу комментариями и примерами из современной жизни. Сегодняшние параллели и аналогии однозначно свидетельствуют о том, что принципы Хилла до сих пор не утратили своей актуальности и остаются руководящими для тех, кто хочет и может добиться успеха.

    Для широкого круга читателей....

    Цена:
    528 руб

    Г. Б. Коорец Китайский язык. Деловая переписка
    Китайский язык. Деловая переписка
    Писать письма сложно. Гораздо сложнее, чем говорить. Зачастую человек, не испытывающий проблем при ведении беседы, теряется перед листом бумаги. Письменное изложение мыслей - это почти игра вслепую, когда контролировать собеседника так же, как при личном контакте, невозможно. А уж писать на иностранном языке сложнее вдвойне: незнание требований и норм ведения переписки в той стране, где находится адресат, может привести к осложнениям в деловых отношениях. Книги этой серии призваны помочь в обретении навыков переписки на иностранных языках широкому кругу профессионалов, чьи организации, компании, фирмы связаны деловыми отношениями с зарубежными партнёрами. Этот круг офисных работников составляют менеджеры, секретари-референты, офис-менеджеры, сотрудники отделов маркетинга и продаж, экспедиторских и таможенных служб и т. д. Особенно они полезны тем, кто делает первые шаги в сфере внешнеэкономических связей. В этой книге подобраны современные модели бизнес-корреспонденции на любой случай - образцы деловых писем, факсов, электронной почты, служебных записок на китайском языке; их можно использовать напрямую или адаптировать для своих целей. В результате экономятся время и усилия, которые можно направить на другие полезные дела.
    ...

    Цена:
    704 руб

    Виталий Александров Стратегия email-маркетинга. Эффективные рассылки для вашего бизнеса
    Стратегия email-маркетинга. Эффективные рассылки для вашего бизнеса
    О книге
    Книга поможет вам повысить конверсию с помощью каналов директ-маркетинга: push, e-mail, sms, колл-центр.
    E-mail-маркетинг, как известно, является каналом номер 1 по возврату инвестиций. Ситуация на рынке за последние пять лет кардинально изменилась. Конкуренция за e-mail-маркетологов выросла кратно. Рассылок в почте стало больше. Но стали ли они качественнее? Красивее - да, но какими бесполезными большинство этих писем были раньше, такими они остались и сейчас.

    Виталий Александров, основатель агентства e-mail-маркетинга Out of Cloud, уверен: дело в стратегии. Компании допускают критические ошибки в работе с разными сегментами аудитории, общаются с разными людьми одинаковым тоном. Отправляют письма с товаром тем, кто недавно купил этот товар. Что еще хуже - со скидкой на этот товар. Начинают частить с рассылкой по тем подписчикам, кто давно их не открывает. Отправляют письма повторно тем, кто уже отписался. И так далее.

    Главное: компании продолжают использовать стратегию общения с клиентами, фокусом которой является ориентация на сиюминутную продажу, а не выстраивание отношений.
    Скоро таким стратегиям придет крах, так как люди уже перестают реагировать на бесполезные сообщения, которые не учитывают их интересы и поведение. Пришла пора менять стратегию прямо сейчас.

    Из книги вы узнаете:
    • как правильно построить стратегию рассылок и внедрить ее;
    • пошаговый алгоритм настройки e-mail-рассылок: инструменты и автоматизация;
    • как проводить А/Б-тесты;
    • строить карты коммуникаций;
    • и многое другое.

    Инструменты разбираются на примере реальных кейсов и сопровождаются анализом часто возникающих проблем.
    После прочтения книги вы сможете составить пошаговый план запуска e-mail-маркетинга.

    Для кого эта книга
    Для практикующих специалистов и новичков e-mail-маркетинга.

    ...

    Цена:
    810 руб

    Александр Кичаев Переговоры с удовольствием. Садомазохизм в делах и личной жизни
    Переговоры с удовольствием. Садомазохизм в делах и личной жизни
    Аннотация
    Успешный исход переговоров вдвойне приятен, если общение с партнером доставляет удовольствие, не так ли?
    Новая книга популярного российского психолога Александра Кичаева станет для вас проводником в мир секретных психологических трюков, планирования победных стратегий и алгоритмов выгодных сделок, причем не только в деловой, но и в личной жизни. С ее помощью вы научитесь воздействовать на партнера таким способом, чтобы он с удовольствием уступал вам, а вы с не меньшим удовольствием обыгрывали его.
    В книге вы также найдете множество полезных рекомендаций по созданию персонального бренда и усилению личной энергетики, а также вопросы и задания для работы над собой.
    Готовить, планировать и проводить переговоры - непросто, но всегда интересно и захватывающе!

    О чем книга
    Книга Александра Кичаева посвящена секретам успешных переговоров - с начальством, подчиненными, деловыми партнерами, противоположным полом... Договариваться нам приходится часто, и далеко не всегда нас устраивает тот вариант, на котором настаивает собеседник. Прежде чем основательно разобрать эффективные схемы управления диалогом, автор подробно останавливается на естественной склонности человека к садизму или мазохизму. Именно эта характеристика подчас влияет на то, какие средства воздействия в том или ином случае будут эффективны для получения максимальной выгоды от взаимодействия.
    В книге детально разобраны вопросы планирования переговоров и подготовки к ним, а также схемы получения информации о собеседнике и приемы влияния на него. Особое внимание уделяется переговорам с "трудными" партнерами и в "непростых" ситуациях, как, например, взаимодействие с сотрудниками ГАИ.
    Особое внимание в книге уделяется принципам айкидо харизматичного общения, которые позволяют управлять жизненной энергией, эффективно защищаться от манипуляций и агрессии и доводить переговоры до успешного финала.
    По ходу повествования автор предлагает читателю различные вопросы и практические задания, а также множество историй из жизни, притч и показательных фрагментов из литературной классики.

    Почему книгу стоит прочитать
    Новая книга Александра Кичаева, профессионального психолога, бизнес-тренера и мастера айкидо, дает ответы на те вопросы, которые рано или поздно становятся актуальны для каждого человека, стремящегося к росту в личностном и профессиональном плане.
    Прочитав книгу, вы сможете овладеть полезными приемами и тактиками в общении. Создадите собственный образ переговорщика, научитесь выбирать нужную схему поведения с разными типами партнеров и "включать" ту или иную роль в зависимости от задач и обстоятельств.

    Для кого эта книга
    Книга адресована широкому кругу читателей, заинтересованных в повышении личной и деловой эффективности. Она будет полезна как мужчинам, так и женщинам, особенно деловым людям - менеджерам и руководителям различного уровня, - тем, кто стремится к независимости, карьерному росту и достижениям во всех сферах жизни.

    Почему решили издать
    Книги Александра Кичаева, популярного российского психолога и частого гостя центральных телеканалов, всегда пользуются повышенным вниманием наших читателей. Тема его новой книги - успешные переговоры - всегда чрезвычайно востребована и популярна в современном мире, ведь она охватывает все сферы жизни человека - работу, личные отношения, взаимодействие с детьми и родителями, друзьями и родственниками....

    Цена:
    425 руб

    2013 Copyright © PravoBooks.ru Мобильная Версия v.2015 | PeterLife и компания
    Пользовательское соглашение использование материалов сайта разрешено с активной ссылкой на сайт. Партнёрская программа.
    Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Яндекс цитирования