Право. Библиотека: TXT
Регулирование соцконфликтов
МОСКОВСКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ НАУЧНЫЙ ФОНД
ЦЕНТР КОНВЕРТИРУЕМОГО ОБРАЗОВАНИЯ
ПРОГРАММА "КУЛЬТУРА ЧЕРЕЗ ПРАВО"









МЕЖДУНАРОДНЫЕ И ВНУТРЕННИЕ 
АСПЕКТЫ РЕГУЛИРОВАНИЯ 
ПОЛИТИЧЕСКИХ И СОЦИАЛЬНЫХ 
КОНФЛИКТОВ
 В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ


Сборник научных работ грантополучателей МОНФ












Москва 
1999



MOSCOW PUBLIC SCIENCE FOUNDATION
CENTRE OF CONVERTIBLE TRAINING
THE PROGRAM "CULTURE THROUGH THE RIGHT"









INTERNATIONAL AND INTERNAL 
ASPECTS OF REGULATION 
OF THE POLITICAL AND SOCIAL 
CONFLICTS
IN RUSSIAN FEDERATION


The collection of scientific works of the grantees of MPSF












Moscow 
1999


УДК
ББК
       М 43

М43		Международные и внутренние аспекты регулирования политических и социальных конфликтов в Российской Федерации. Сборник научных работ грантополучателей МОНФ. Ответственный редактор Богатуров А.Д. М.: Московский общественный научный фонд, Издательский центр научных и учебных программ, 1999. 220 с. (Серия "Научные доклады", выпуск № 81.)

Сборник составлен из работ стипендиатов программы "Культура через право" и грантополучателей МОНФ 1997-1998 гг.  Лейтмотив публикаций - противоречивый процесс изменений устойчивых моделей поведения государств, социальных и политических коллективных субъектов, а также индивидов под влиянием новых представлений о праве, правовом стандарте и законности в 90-х годах. 

ББК

Ответственный редактор
доктор политических наук
А.Д.БОГАТУРОВ 


Работа публикуется в рамках программы "Культура через право. Международное право и стандарты политической культуры в современной России".
Книга распространяется бесплатно.





ISBN 5-89554-078-5 (Московский общественный научный фонд)
ISBN 5-93101-000-0 (Издательский центр научных и учебных программ)


(c) Коллектив авторов, 1999.
(c) Московский общественный научный фонд, 1999.
(c) Издательский центр научных и учебных программ,оригинал-макет, 1999.


Коллектив авторов


Международные и внутренние аспекты регулирования
политических и социальных конфликтов
в Российской Федерации





Компьютерная верстка - О.В. Столярова


Издательский центр научных и учебных программ
Издательская лицензия - ЛР № 071689 от 24.06.98 г.
Юридический адрес - 111397, Москва, Федеративный просп.,4.
тел./факс (095) 303-85-76.




Подписано в печать 29.03.99 г.
Гарнитура Times New Roman.
Бумага "Офсет" № 1. Печать офсетная.
Усл.-печ. л. 13,75. Уч.-изд. л. 9,1.
Формат 60х84 1/16. Тираж 500 экз.



Отпечатано с готового оригинал-макета
в Производственно-издательском комбинате ВИНИТИ
140010, Московская обл., г. Люберцы, Октябрьский просп., 403.
Заказ №





ОГЛАВЛЕНИЕ


Троицкий М.А.
СОВРЕМЕННОЕ МИРОСИСТЕМНОЕ
РЕГУЛИРОВАНИЕ И ИНТЕРЕСЫ РОССИИ	7
Клименко З.В.
ЭЛЕМЕНТЫ ТРАНСФОРМАЦИИ
КОНФЛИКТНОГО ПОВЕДЕНИЯ В ПЕРИОД
КРИЗИСА ФЕДЕРАЦИИ В ЮГОСЛАВИИ	26
Шорников П.М.
ПОЛИТИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ МОТИВАЦИИ 
ВНУТРИ НАЦИОНАЛЬНОЙ АРМИИ МОЛДОВЫ 
В ПЕРИОД ВООРУЖЕННОГО КОНФЛИКТА
В ПРИДНЕСТРОВЬЕ	37
Мальгин А.В.
ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ ПОЛИТИКИ РОССИИ 
В ОТНОШЕНИИ КАСПИЙСКИХ ЭНЕРГОРЕСУРСОВ	51
Барабанов О.Н.
ОБЕСПЕЧЕНИЕ МЕЖДУНАРОДНОЙ
БЕЗОПАСНОСТИ В СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ	69
Климова Н.Ю.
О СООТНОШЕНИИ НОРМ ФЕДЕРАЛЬНОГО 
ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА И ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА 
СУБЪЕКТОВ ФЕДЕРАЦИИ В ПРАВОВОМ 
РЕГУЛИРОВАНИИ МЕЖДУНАРОДНЫХ
И ВНЕШНЕЭКОНОМИЧЕСКИХ СВЯЗЕЙ
СУБЪЕКТОВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ	83
Михайлов Р.В.
ПРОБЛЕМЫ АСИММЕТРИИ ФЕДЕРАЛИЗМА 
В ФЕДЕРАТИВНОМ ДОГОВОРЕ И КОНСТИТУЦИИ 
РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ	97
Глушенкова Е.И.
"ДЕМОКРАТИЯ УЧАСТИЯ". ПОЛИТИЧЕСКОЕ УЧАСТИЕ
В ЭКОЛОГИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКЕ РОССИИ	122
Афанасьева Е.Г.
ПРОБЛЕМЫ ПРАВОТВОРЧЕСТВА 
В СФЕРЕ МЕДИЦИНЫ	148
Верещагин А.Н.
ВОПРОС О СУДЕБНОМ ПРАВОТВОРЧЕСТВЕ
В РУССКОЙ ЮРИДИЧЕСКОЙ МЫСЛИ
КОНЦА XIХ - НАЧАЛА XX BЕKOB	157
Флямер М.Г.
ПРАВОВАЯ РЕФОРМА, ПРАВОТВОРЧЕСТВО, 
"СОЦИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА" - ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ 
АНАЛИЗ ИЗМЕНЕНИЙ В УГОЛОВНОМ ПРАВОСУДИИ 	167
Богатуров А.Д., Виноградов А.В. 
МИРОЦЕЛОСТНОСТЬ И ВЕСТЕРНИЗАЦИЯ	193

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ	214








М.А. Троицкий


СОВРЕМЕННОЕ МИРОСИСТЕМНОЕ 
РЕГУЛИРОВАНИЕ И ИНТЕРЕСЫ РОССИИ


Вопрос об обеспечении порядка на международной аре
	не звучит сегодня как никогда остро. Мир движется 
	по узкой тропинке, справа и слева от которой - "болото" хаоса. Соскользнуть с нее - значит погрузиться в хаос. На возрастание опасности именно подобного развития событий указывают многие политологи и исследователи международных отношений1. Снижается устойчивость мировых политических и экономических процессов. Это выражено в том, что относительно небольшое возмущение (например, изменение в политике какой-либо влиятельной державы, локальная война или экологическая катастрофа, изменение цен на сырье) может привести к серьезной дестабилизации обстановки в громадных политических и экономических пространствах. Причинами, возможно, являются лавинообразное усложнение мировых процессов в результате технологического прогресса, возрастающих требований индустриальных и постиндустриальных обществ, а также объективное увеличение разрыва между уровнями развития различных субъектов международных отношений. Чем сложнее и организованнее система, тем больше ее отклонение от наиболее вероятного состояния - хаоса - и тем значительнее силы, толкающие ее в направлении увеличения вероятности, то есть к хаосу2. С другой стороны, чем шире разрыв в уровне развития и структурированности между подсистемами - элементами системы (к примеру, отдельными регионами или странами), тем вероятнее фрагментация последней, появление внесистемных объектов - "черных дыр" (терминология Збигнева Бжезинского3) - со всеми вытекающими отсюда последствиями.
В такой ситуации особую значимость приобретает действенность механизмов миросистемного регулирования. Именно они позволяют сохранять мировое развитие в русле стабильности, ослаблять деструктивные воздействия до неугрожающего общей стабильности уровня, приближать систему к состоянию "самоподдерживающегося развития" (sustainable development). Важно отметить, что регулирование осуществляется непосредственно, или соответствующие механизмы создаются теми, у кого имеются на это средства, кому "есть, что терять" и кто глубже других осознал свою ответственность за судьбу мира. Под миросистемным регулированием понимаются действия субъектов мировой политики, направленные на контроль за развитием миросистемных процессов и предотвращение сценариев, угрожающих как миру в целом, так и интересам самих субъектов регулирования.
Кризису миросистемного регулирования в постбиполярном мире уже посвящено обширное количество работ4. В них обращается внимание на то, что после разрушения послевоенной жесткой структуры международных отношений до сих пор не выкристаллизовались новые механизмы регулирования взамен старых, отличавшихся высокой эффективностью. Вместе с тем ряд авторов отмечает, что жесткая организация системы (в смысле, например, ее четкой структурированности) не обязательна для поддержания стабильности5. Данный тезис поддерживается, в частности, тем фактом, что эффективное регулирование даже в слабо структурированном мире вполне способно обеспечивать его стабильность, а значит, выживание. Отдельные части (например, Африка) или комплексы отношений (например, валютно-финансовые) в рамках мировой системы могут быть плохо организованы, но, если регулирующие импульсы в состоянии не допустить "переливания нестабильности через край", угроза для системы в целом снимается.
Рассмотреть интересы России в контексте проблемы миросистемного регулирования важно потому, что даже несмотря на тяжелейший экономический и политический кризис, охвативший Россию, активная внешняя политика, как заявляет руководство страны, остается для Москвы одним из важнейших приоритетов. Совершенно верно отмечается, что сам статус России на международной арене, пристальное внимание к ее курсу со стороны других ведущих мировых держав подразумевают проведение такой политики. Постоянное напоминание о себе (в хорошем смысле) является не последним из инструментов в отстаивании российских национальных интересов. Активная же внешняя политика, в свою очередь, ставит Россию перед необходимостью определения своего отношения к миросистемному регулированию. От того, как будет сформулировано это отношение, зависит место, которое Россия займет в мировой системе.
Насколько важно для России содействие регулированию и непосредственное в нем участие? Попытаемся соединить общетеоретические рассуждения с прикладным анализом мирового развития и внешней политики государств, чтобы выйдти к выводам о теоретических и практических аспектах таких методов регулирования, как военно-силовой, дипломатический, экономический и идеологический.

Военно-силовое регулирование

Через призму этого вида регулирования часто наиболее целесообразно рассматривать происходящие на международной арене события. Показательным примером, на наш взгляд, являются ракетные удары, нанесенные США по объектам в Судане и Афганистане в августе 1998 г. Не вступая в полемику с теми, кто утверждает, что не было достаточной ясности в вопросе о назначении объектов, подвергшихся ракетному нападению, и что поводом для ударов стало тяжелейшее внутриполитическое положение американского президента, можно охарактеризовать силовую акцию США именно как меру регулирования. Здесь мы имеем дело с одной из сложнейших практических и академических проблем современной мировой политики, которую ставит широкомасштабная демократизация и суверенизация мирового сообщества: как лидерам последнего поступать в случае внутреннего краха субъектов сообщества, чаще всего находящихся на его периферии? (В англоязычной литературе принято называть такие государства, обладающие лишь внешним суверенитетом, т.е. правительства которых не в состоянии обеспечить внутренний порядок, failed states, "неудавшимися государствами".)
Афганистан представляет собой великолепную иллюстрацию как failed state, так и дилеммы лидеров. В связи с фактическим отсутствием эффективной государственной власти на его территории он стал отличным местом для развертывания подготовки террористической деятельности по всему миру, представляющей реальную угрозу безопасности не только развитых (западных) стран, против которых действуют террористы, но и тех государств (даже исламских), чья территория используется для проведения терактов. В этом смысле показателен пример взрывов в столицах Кении и Танзании, где пострадали, в основном, местные жители.
Кроме того, пользуясь привилегиями формально независимого члена мирового сообщества, Афганистан практически не препятствует выращиванию на своей территории сырья для наркотических средств, его переработке и вывозу готовой продукции. Как известно, производство наркотиков стало основным занятием значительной части населения страны. Это положение вещей легко выявляется хотя бы с помощью спутниковой разведки, фиксирующей на снимках из космоса поля, засеянные маком. Как должны действовать в такой ситуации те страны, против которых направлена террористическая деятельность или которые уже несколько десятилетий ведут борьбу с употреблением и транзитом наркотиков? Следует подчеркнуть, что эта проблема гораздо фундаментальнее тех, пусть даже беспрецедентных разоблачений, связанных с личной жизнью президента США, для отвлечения внимания от которых он мог принять решение о проведении громкой внешнеполитической акции.
Аналогичные дилеммы ставят государства с достаточно эффективной государственной властью, в отношении которых имеются веские подозрения в их причастности к подрывным действиям в других странах (Судан, Ливия и др.).
Если спорен даже тезис о том, что в современном мире война становится нерентабельной (для кого?), то вряд ли можно утверждать, что силовые действия отходят на второй план как средство регулирования мировых процессов. После окончания "холодной войны" это видно на примерах Ирака и Боснии. Безусловно, следует признать, что оказалась безуспешной попытка военного вмешательства США в Сомали; неясно, когда (если вообще когда-либо) будет решена проблема Афганистана; до сих пор сохраняется опасность возобновления страшного масштаба этнических чисток в Экваториальной Африке. Тем не менее на современном этапе любое развитие событий в Африке южнее Сахары не затрагивает в значительной степени интересы мирового сообщества в целом или его лидеров (что никак не снимает с них обязанность предотвращать истребление сотен тысяч ни в чем не повинных людей). Только лишь стабильность в Афганистане представляет собой интерес в связи с возможной прокладкой через него нефте- и газопроводов из Центральной Азии к Индийскому океану в обход Ирана и с контролем за производством наркотиков, однако непрозрачность этой страны для внешних воздействий настолько велика, что вряд ли мировому сообществу или отдельным его представителям в ближайшее время удастся достичь там своих целей.
Прежде чем перейти к анализу позиции, которую России целесообразно занять в отношении военно-силового регулирования миросистемных процессов, отметим, что моральная оправданность внешней политики государств после эпохи жесткого идеологического и военного противостояния становится важной опорой правительств в их диалоге с другими субъектами международных отношений. А в смысле морали силовые акции по регулированию оправданы даже для демократических стран (которые, как утверждает ряд исследователей, не развязывают войну друг против друга6) диалектикой субъекта и объекта регулирования. Страна, против которой предпринимаются действия, рассматривается как пассивный объект влияния в целях поддержания порядка в понимании и по правилам игры активного субъекта регулирования и его союзников.
Сразу после нанесения США ракетных ударов по Судану и Афганистану президент России выступил с резким осуждением этой военно-силовой меры регулирования. Его претензии к американскому руководству, в основном, сводились к тому, что Соединенные Штаты не проконсультировались с Россией и даже не поставили ее в известность, произвольно применив силу против суверенных государств. Кроме того разъяснялось, что в будущем такие действия могут войти в норму, резко дестабилизируя обстановку на международной арене.
Представляется, что нельзя считать реакцию Москвы полностью адекватной.
Это связано, во-первых, с обсуждавшимися выше проблемой "фиктивного" суверенитета и степенью достоверности информации об угрозе национальным интересам США. Во-вторых, правомерно задаться вопросом о том, кто еще в мире, кроме Соединенных Штатов Америки и их союзников, сегодня в состоянии прибегать к подобным акциям далеко за пределами своей территории. Именно способность реально проецировать свою мощь на отдаленные от национальной территории регионы мира есть один из ключевых признаков сверхдержавы, единственным примером которой в постбиполярном мире являются США. Таким образом, в соответствии с логикой российского руководства, крупномасштабной дестабилизации можно ожидать только с их стороны (безусловно признавая, что ряд региональных лидеров может решиться на похожие шаги, но - только в пределах своего региона). России же, чей внешнеполитический статус серьезно подорван усугубившимся внутренним кризисом, не имеет смысла опасаться, что военно-силовой произвол со стороны Запада способен нанести ущерб ее национальной безопасности. Вызов Запада для России скорее лежит в морально-психологической и экономической областях7.
Одновременно Россия сталкивается с военно-силовым противостоянием на юге и, отчасти, юго-востоке. Одна из самых наболевших проблем регулирования процессов, протекающих на региональном уровне (но от этого не менее значимых для Москвы) существует на Кавказе и в Закавказье. Война в Чечне при всей ее трагичности и авантюризме - сюжет именно военно-силового регулирования. Неспособность поддерживать порядок в одном из своих субъектов силовыми средствами вовсе не означает, что применение силы как способ обеспечения национальной безопасности потеряла свою актуальность для Российской Федерации. Напротив, представляется, что в Чечне и Дагестане, и, возможно, в некоторых других республиках южной российской периферии силовое воздействие было и остается практически безальтернативной основой поддержания целостности и безопасности страны.
В Центральной Азии, где российские пограничники с трудом и не всегда успешно сдерживают натиск нестабильности и хаоса, силовое регулирование не имеет реальных альтернатив в деле защиты русского населения и хотя бы частичного ослабления трансграничного потока оружия и наркотиков в северном направлении.
Аналогично на Дальнем Востоке без тщательно продуманной и взвешенной демонстрации собственной уверенности, основанной на достаточной военной защищенности российской территории, Москве не обеспечить того, чтобы ее интересы принимались во внимание Китаем, демографический и экономический "перепад потенциалов" с которым у России в данном регионе крайне велик. Нет смысла говорить о значении силового фактора в выгодной для России стабилизации обстановки в Закавказье - за российской границей, но в жизненно важном для Москвы регионе.
Наконец, рискнем предположить, что и внутри Россйской Федерации - огромного по размерам государства, увязшего в кризисе, - за пределами Северного Кавказа может стать реальностью ситуация (возникновению которой следует всячески препятствовать), когда силовое воздействие на отдельных региональных лидеров будет единственной возможностью обеспечения национальной безопасности страны.
Вывод, напрашивающийся из вышеизложенного, заключается в том, что России нецелесообразно выступать с осуждением военно-силового регулирования мирополитических процессов со стороны Запада, в то время как для нее самой сила остается одним из основных средств поддержания порядка даже в непосредственной близости от собственной территории. Такие выступления крайне отрицательно сказываются на важных отношениях с Западом, без всякой необходимости дают оппонентам Москвы в руки дополнительные козыри. В конкретном случае с Афганистаном интересам России явно соответствует установление в этой стране статус-кво и устранение из нее баз террористов, обращающих свои взоры и в северном направлении.
Вместе с тем Москва должна различать силовые регулирующие действия, направленные на борьбу с очевидными угрозами, и произвольное применение силы там, где угрозы не существует. Если силовое давление на Ирак, якобы разрабатывающий оружие массового уничтожения, но от этого не менее привлекательный для иностранных инвесторов, затруднительно отнести к одной или другой категории ввиду недостатка информации, то действия НАТО в отношении Югославии никак нельзя назвать стабилизирующими. За угрозами применения силы против официальных властей суверенной страны, видимо, стоит намерение продемонстрировать боеспособность частей Североатлантического альянса и оправдать сохранение и расширение мощной военной инфраструктуры блока в Европе в кардинально изменившихся после окончания "холодной войны" обстановке на континенте. В этой ситуации Россия совершенно обоснованно настаивает на использовании рассматриваемых ниже дипломатических методов разрешения конфликта, никак не требующего вмешательства самого сильного и эффективного на планете военного альянса.

Дипломатическое регулирование

Активная внешняя политика на всех направлениях подразумевает участие России в миросистемном регулировании дипломатическими средствами. В условиях, когда российский ядерный потенциал в качестве критерия отнесения России к группе мировых лидеров быстро теряет свое значение, а по экономическим показателям Россия с трудом может рассчитывать на место в первой двадцатке, особую важность приобретает еще не растраченный политический капитал, который в состоянии придать позиции Москвы по ряду актуальнейших проблем регулирования особое звучание и вес. Участие в дипломатическом регулировании остается, пожалуй, единственным случаем, когда Россия в состоянии отстаивать свои национальные интересы в диалоге с Западом при условии поддержания высокого качества российской дипломатии.
Активность в нахождении политических решений по урегулированию ближневосточного и югославского конфликтов позволит России заработать дополнительные очки и получить конкретные экономические выгоды - от контрактов на разработку нефтяных месторождений в Ираке до торговли с Ираном и Югославией. Мировой значимости проблема нахождения статус-кво в мире, где де-факто не пять, а семь держав, обладающих соответствующим оружием, дает России шанс продемонстрировать необходимость своих услуг в ее разрешении. Предпосылка для этого - позитивный капитал российско-индийских отношений.
Следует осознавать, что самоустранение от участия в урегулировании какой-либо важной международной проблемы всегда приводит к быстрому заполнению образовавшегося политического вакуума. Желающих сделать это вполне достаточно. К их числу можно отнести такие без преувеличения мировые державы, как Япония и Германия, последняя из которых, окончательно эмансипировавшись экономически, ищет пути к восстановлению адекватного политического влияния на международной арене.
Являясь членом Совета Безопасности Организации Объединенных Наций, Россия стремится к укреплению роли ООН в миросистемном регулировании. Международное право - один из наиболее желательных для России инструментов регулирования, способных компенсировать слабость Москвы в других областях. Как отмечает бывший председатель Госсовета Татарстана, а ныне постоянный представитель РФ при европейских сообществах В. Лихачев, повышение престижа международного права как инструмента регулирования вместе с идущим параллельно утверждением "международно-правового компонента государственного статуса страны" создает предпосылки для увеличения убедительности и моральности внешней политики России в глазах мирового сообщества8.
Надо констатировать, что в международно-правовой сфере далеко не все возможности были Россией исчерпаны. Представляется, что во время чеченской войны федеральные власти недостаточно красноречиво доказывали мировому сообществу необоснованность притязаний Чечни на суверенитет. Задействовав международно-правовые рычаги, Россия была близка к успеху в отстаивании выгодного для себя режима разработки природных ресурсов Каспийского бассейна. Лишь рассогласованные действия государственных органов и непоследовательность привели к тому, что шанс был упущен.
Тем не менее возможно говорить о предварительных успехах Москвы на прибалтийском направлении в плане уступок со стороны правительств стран Прибалтики в вопросе о статусе русскоязычного населения и неграждан. Этого удалось достичь посредством умелого применения норм международного права с целью привлечь к указанной проблеме внимание мирового сообщества. По нашему мнению, одна из наиболее плодотворных стратегий России в СНГ, направленных на предотвращение размывания структурообразующих связей этого интеграционного объединения, заключается в акцентировании роли международного права в диалоге Москвы с партнерами по Содружеству. Это позволит давать отпор тем силам в государствах-членах, которые, желая ослабления СНГ, указывают на "имперские амбиции" и стремление установить контроль над Содружеством со стороны России.
Если позиция и приоритеты Москвы в области применения дипломатического регулирования достаточно ясны, то гораздо труднее однозначно сформулировать отношение России к экономическим средствам регулирования.

Экономическое регулирование

В этой первостепенной важности в современном мире сфере регулирования на роль субъектов могут претендовать лишь наиболее мощные экономические системы планеты. К их числу, несомненно, относятся страны "большой семерки", ряд транснациональных объединений (международных неправительственных организаций и транснациональных корпораций) и даже образований теневого сектора мировой экономики9. Специфика экономического регулирования связана с высокой степенью однородности экономического пространства в мировом масштабе как результатом усиления глобальной взаимозависимости в последние несколько десятилетий. Уровень, к примеру, глобальной политической или культурно-идеологической гомогенности значительно уступает уровню экономической. Таким образом, возможно говорить о наличии некоторого (еще не вполне жесткого и структурированного) каркаса мировой экономической системы.
Приняв такую схему, заметим, что наиболее эффективно регулирование могут проводить активные структурообразующие (несущие) элементы каркаса. Периферия системы мирохозяйственных связей практически полностью открыта для регулирующих импульсов центра. Попытки создать защитные приспособления лишь оттеняют тот факт, что отгораживание от наиболее мощной и эффективной подсистемы, функционирующей по законам рынка, в средне- и долгосрочной перспективе ни к чему хорошему не приводят. Экономическое регулирование (включающее в арсенал своих средств манипулирование курсами основных резервных валют, процентными ставками в ведущих экономиках, ценами на сырье; установление режима международной торговли; предоставление внешних кредитов; осуществление инвестиций, совместных проектов на четко оговоренных условиях; биржевые спекуляции и т.д.), дополненное военно-силовыми, дипломатическими, идеологическими средствами выходит на рубеже XXI века на первый план по эффективности. Глобальные экономические механизмы обладают еще и тем преимуществом, что их задействование зачастую остается незамеченным для многих "непосвященных".
Вместе с тем на развитие событий в экономическом пространстве воздействуют многочисленные как политические, так и культурные факторы, что сильно усложняет для субъектов регулирования расчет последствий тех или иных действий. Например, недооценка Западом культурного фактора стоила краха экономических мер по встраиванию новой России в мирополитическую систему. Экономические и финансовые механизмы здесь дали сбой, что, кажется, начинает приводить Запад к пониманию необходимости модифицировать свои правила игры10. Только лишь общая мощь китайской экономики заставляет Запад осторожно подходить к регулированию процессов, связанных с Китаем, экономическими рычагами.
Появление фундаментального раскола, угрожающего механизмам экономического регулирования, среди "несущих" элементов каркаса мирохозяйственной системы (схематично: США, Западная Европа, Япония) представляется маловероятным. Конкуренция между ними, возможно, будет усиливаться, однако своим процветанием они обязаны прежде всего теснейшей взаимосвязи друг с другом и общей стратегии ведения диалога с периферией.
В мировом экономическом регулировании Россия практически полностью выступает в роли объекта, поскольку даже собственный сырьевой капитал обратила скорее в свою слабость, чем в сильную сторону, попав почти в стопроцентную зависимость от экспорта сырья. Следовательно, в этой области вопрос для России заключается не в том, как оказывать влияние на соответствующие механизмы, а в том, как избежать наиболее губительных для себя последствий мирового экономического регулирования. Ныне сложилась странная ситуация, когда российская экономика не сумела, к примеру, привлечь сколько-нибудь значительный объем иностранных инвестиций в реальный сектор, но одновременно оказалась совершенно прозрачной и открытой для негативных воздействий со стороны мировой экономической системы (кризиса в Юго-Восточной Азии, колебаний цен на нефть и т.д.). При этом в качестве объекта экономического регулирования Россия не является первым приоритетом ввиду ее непропорционально низкой роли в мировом производстве и финансах.
России предстоит выработать и приступить к практическому применению стратегии реальной интеграции в систему мирохозяйственных связей и постепенного обретения там статуса полноправного игрока при минимальных внутренних издержках.
В этой связи представляют интерес работы российского исследователя Э.Г. Кочетова, предложившего довольно стройную и аналитически красивую концепцию развития мировой экономики в постиндустриальную эпоху. Автор, не пользуясь в анализе понятием "экономическое регулирование", указывает на появление в современном мире "интернационализированных воспроизводственных ядер" - транснациональных частей глобального экономического пространства, границы которых определяются мощнейшими конгломератами тесно связанных между собой компаний11.
В этих условиях решение задачи встраивания национальной экономики в глобальную возможно двумя способами. Первый заключается во внедрении в уже функционирующее ядро, но лишь на подчиненных ролях. Альтернатива - создавать собственное "ядро", что, по мнению исследователя, весьма реально для России на просторах СНГ и даже Центральной и Восточной Европы, учитывая наличие в этом регионе сохранившихся со времен СССР хозяйственных связей12. В рамках такого "ядра" Россия будет обладать гораздо более широкими возможностями определения стратегии развития всего комплекса связей, закрепляя за собой, таким образом, роль экономического "регулятора".

Идеологическое регулирование

Под идеологическим регулированием понимаются деятельность по занесению в сознание социальных групп и отдельных индивидов идей, представлений, ценностей, относящихся к сфере религии, экономики, политики, морали и т.д., воздействие которых на регулируемые группы приводит к желательному для субъекта регулирования результату. Процесс идеологического регулирования какой-либо социальной группы можно условно разделить на два этапа: "прививание" идей и последующее их использование в целях регулирования.
Идеологическое регулирование носит во многом превентивный характер. Оно малоэффективно в борьбе с острыми политическими или экономическими кризисами, в особенности, когда первый этап не доведен до конца и не позволяет перейти ко второму. В данном случае "нажатие" на рычаги воздействия не дает немедленного эффекта, а скорее способно обеспечить достижение долгосрочных целей "регулятора".
Идеологическое регулирование может заключаться, например, в распространении ценностей демократии, принципов государственного управления экономической системой или норм внешнеполитического поведения. К нему также относится содействие продвижению мировых религий, крупных политических идеологий. Среда распространения в результате становится более контролируемой и конформистской.
Оговоримся, что нормальный культурный обмен между народами никак не подпадает под категорию "идеологического регулирования". Речь идет только о направленном "пересаживании" культурно-психологических особенностей в среду, которая изначально предполагается более рыхлой и доступной целенаправленному воздействию извне. С другой стороны, не следует отождествлять идеологическое регулирование и психологическую войну. Ведение последней требует общего конфронтационного контекста, ее приемы носят характер агрессивной пропаганды. Регулирование же, как было отмечено, происходит по линии "субъект-объект", противостояние между которыми по определению не может быть сколько-нибудь серьезным.
К примеру, с помощью распространения ценностей демократии и рынка в слаборазвитых странах независимо от экономических и политических последствий их применения, как правило, достигается общность "языка" между объектом регулирования и Западным миром. Затем последний, используя обусловленную своим технологическим превосходством однонаправленность распространения информации, укрепляет свой позитивный образ и авторитет и использует доскональное знание демократических и рыночных механизмов для нужного ему воздействия на объект. Аналогичная схема имеет место и с религией в качестве инструмента регулирования.
Бесспорно, Россия представляет собой нечто большее, чем просто государственное образование или даже национальное государство. Этот сюжет нашел отражение в многотомных исследованиях, авторы которых детально рассмотрели проблему с точки зрения различных областей знания. Здесь важно лишь заострить внимание на некоторой особой культурно-цивилизационной идентичности России, с чем мир не может не считаться. В связи с этим невозможно признать Россию просто субъектом идеологического регулирования, однако нельзя отрицать и наличие соответствующего давления ("вызовов") с разных сторон. Опять же нет смысла подробно здесь на них останавливаться - характеристика этих "вызовов" не входит в задачу настоящей работы. Целесообразнее поставить вопрос: каков может быть ответ России?
Альтернативы "открытому обществу" в стране сегодня явно не просматривается. В таком обществе индивиды вольны самостоятельно выбирать религиозные, моральные, трудовые и иные принципы и ценности и их придерживаться. Любое отклонение от этого принципа чревато "замыканием России в себе" на базе своей "исключительности", усматриваемой совсем не в том, в чем она действительно заключается. Вместе с тем, для того чтобы не допустить деградации России до уровня объекта идеологического регулирования, требуется противодействие грубым и деструктивным формам последнего. Задача - сделать российскую культуру, исторический опыт, образ жизни привлекательными не только для тех, кто непосредственно населяет территорию РФ, но и для максимально широких социальных групп за ее пределами и особенно в "ближнем зарубежье", где такая гуманитарная политика может оказаться гораздо действеннее попыток различных сил "растащить" бывшие союзные республики.
Необходимо делать шаги к устранению необъективного имиджа России в глазах мирового сообщества как страны кризисов, скандалов, коррупции, чрезвычайных происшествий. Вместе с тем, к сожалению, приходится констатировать, что престиж "российской идентичности" напрямую зависит от успехов России на пути экономического и политического развития. 

	 	 
* * *

На методологическом уровне концепция регулирования может служить "мостиком", связывающим неореалистические и либеральные теории.
С одной стороны, теоретики либерального направления исследуют соотношение суверенитета государств и оправданности интервенций в ряде случаев. Подразделяя "неблагополучные" государства на "несостоявшиеся" (failed), "неспокойные" (troubled) и "злонамеренные" (murderous), эти исследователи приходят к выводу об оправданности вмешательства во внутренние дела подобных стран13. В качестве обоснования указывается на необходимость защиты прав и свобод человека и национальных меньшинств и т.д.14 
Для неореалистических концепций, с точки зрения которых в данной работе и была рассмотрена концепция регулирования. гораздо важнее системный уровень анализа международных отношений. С позиций этого уровня все упомянутые "неблагополучные" государства опасны прежде всего для международной системы в целом. Тем не менее вывод делается тот же, что и в первом (либеральном) случае: вмешательство требуется, но уже для того чтобы нейтрализовать угрозу, проецируемую нестабильностью в "неблагополучных" государствах во вне. Такую угрозу, однако, способны создать далеко не все из "неблагополучных" стран.
В обоих случаях ясно, что речь идет о проблеме регулирования. Два упомянутых подхода к исследованию международных отношений (неореалистический и либеральный) оперируют одной и той же категорией, на которую смотрят под несколько разными углами зрения. Неореализм заостряет внимание на национальных интересах центров силы как мощнейшей детерминанте мировой политики. Регулирование служит здесь инструментом достижения этих интересов. Например, по мнению А.Д. Богатурова, США как мировому лидеру выгодно наличие на международной арене и особенно в зонах жизненно важных интересов Соединенных Штатов мелких, не могущих бросить вызов гегемону, но внутренне стабильных государств. Такая среда создает все предпосылки для укрепления американского присутствия и лидерства, о чем слабые партнеры сами будут вынуждены попросить США15. Механизмы регулирования при умелом использовании вполне могут содействовать воплощению в жизнь планов США.
Для либеральных же концепций, как уже отмечалось, неоспоримую ценность представляют права человека и национальных меньшинств, поэтому регулирование оправдывается не внешними, а внутренними для объекта соображениями.
В практическом плане эффективность и сдержанность миросистемного регулирования определят, сможет ли человечество найти адекватный ответ на угрозы, возникающие по ходу эволюции мирового сообщества в сторону (хотелось бы думать) модели устойчивого развития. От своевременности и гибкости регулирующих мер зависит также то, какими путями - мирными или военными - будут разрешаться споры на периферии мирового сообщества.
Само участие России в миросистемном регулировании не даст ей скатиться к состоянию объекта мировой политики. Нужно признать, что сегодня Россия не обладает достаточными ресурсами, чтобы отстаивать свою позицию по отношению к стратегии ведения экономического, идеологического даже, как это ни парадоксально, военно-силового видов регулирования. В условиях тяжелого внутреннего кризиса лишь активная и действенная дипломатия, основанная на престиже Российского государства в ряде регионов мира, позволяет Москве иногда добиваться учета своих интересов при рассмотрении путей решения проблем мировой политики.
Общий прикладной вывод работы можно сформулировать так: интересам России наиболее соответствует стратегия на участие в "клубе" субъектов, осуществляющих миросистемное регулирование, даже если сразу получить равные права там не удастся. Именно эти субъекты, в число которых входят наиболее развитые страны Запада, будут определять контуры международного порядка еще в течение продолжительного периода. Если их попытки сохранить неоспоримое лидерство в миросистемном регулировании потерпят неудачу, то возможно появление у них конкурентов, например, в лице государств Юго-Восточной и Южной Азии. Важно, однако, учитывать, что у потенциальных новых лидеров отсутствует опыт регулирования и контроля глобальных процессов, поэтому эффективность их действий в этой области вызывает сомнения.
Именно через участие в вышеуказанном "клубе" в случае успеха внутренних преобразований в России она сможет добиться желаемого увеличения своего веса в мировых делах.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 См., например: Панарин А.С. Политология. М.: Проспект, 1997.
 2 Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986. С. 34-37, 47-50.
 3 См.: Бжезинский Зб. Великая шахматная доска. М.: Международные отношения, 1998.
 4 См., напр.: Богатуров А.Д. Кризис миросистемного регулирования // Международная жизнь. 1993. № 7. С. 30-40; Пушков А.К. Сколько миру нужно полюсов? // Независимая газета. 1998. 30 мая.
 5 См., например: Богатуров А.Д. Великие державы на Тихом океане. М.: ИСКРАН, 1997. С. 25-70.
 6 Mansfield E., Snyder J. Democratization and the Danger of War // International Security. Vol. 20. № 1. Summer 1995. P. 5-38.
 7 См., например: Уткин А.И. Вызов Запада и ответ России. М.: Магистр, 1996.
 8 Лихачев В. Россия и современный мир // Независимая газета. 1998. 10 сентября.
 9 А. Неклесса указывает на существование в мире шести "экономических макрорегионов", четыре из которых имеют конкретное географическое выражение, а два представлены транснациональными субъектами и теневой экономикой (торговлей наркотиками, оружием, другими видами высокодоходного нелегального бизнеса). Исследователь подчеркивает гигантские масштабы последней и утверждает, что "воротилы" теневого бизнеса вполне способны оказывать скрытое влияние на миросистемные процессы. См.: Неклесса А.И. "Российский проект" // Мировая экономика и международные отношения. 1998. № 6. С. 29-36.
 10 В этом смысле показательна статья бывшего советника российского правительства известного экономиста Дж. Сакса, напечатанная в "Независимой газете" в сентябре 1998 года. Известный своими твердыми монетаристскими убеждениями ученый и практик пишет о том, что чрезмерное "зажимание" денежной массы в борьбе с инфляцией (равно как и использовавшийся ранее золотой стандарт) не дают развернуться производственным процессам как в масштабе всего мира, так и в переходных экономиках.
 11 Подробно см.: Кочетов Э.Г. Геоэкономика и стратегия России. Истоки и принципы построения внешнеэкономической доктрины. М.: МОНФ, 1997. Раздел III.
 12 Там же. Раздел IV.
 13 См.: Hoffmann S. The Politics and Ethics of Military Intervention // Survival. 1995/96. № 4. P. 29-51.
 14 Бордачев Т.В. Гуманитарная и миротворческая интервенция: американский и европейский подходы // США - экономика, политика, идеология. 1998. № 8. С. 48-49.
 15 Богатуров А.Д. Россиия-Америка. От неизбирательного партнерства к избирательному сопротивлению. // Международная жизнь. 1998. № 6. С. 8-14.
















З.В. Клименко 


ЭЛЕМЕНТЫ ТРАНСФОРМАЦИИ 
КОНФЛИКТНОГО ПОВЕДЕНИЯ В ПЕРИОД 
КРИЗИСА ФЕДЕРАЦИИ В ЮГОСЛАВИИ


В свете российского опыта последних полутора деся
	тилетий представляет большой интерес во многом 
	аналогичное развитие событий и процессов, имевших место примерно на том же временном отрезке в другом полиэтничном и многоступенчатом федеративном государстве Европы - Югославии. Особенно важно внимательно отнестись к тому, что происходило там в годы, непосредственно предшествовавшие тяжелейшему кризису, который привел к распаду югославской федерации и череде кровопролитных войн на ее территории. Какие изменения претерпела политическая культура югославских народов? Как вписывались в ее рамки те или иные национальные идеологемы? Как виделась дальнейшая совместная жизнь политическим и интеллектуальным элитам основных наций Югославии? Вот тот круг вопросов, которые следует рассмотреть не только для уяснения социокультурных факторов собственно югославского кризиса, но и для лучшего осмысления с помощью привлекаемых параллелей настоящего и недавнего прошлого нашей страны.
Практически с момента создания единого государства югославянских народов после первой мировой войны и особенно после его воссоздания и реорганизации на федеративных началах в результате второй мировой войны, в годы правления коммунистов во главе с И. Броз Тито, ключевое, основополагающее значение для политической культуры населения Югославии приобрела идея югославизма (в своей первоначальной форме разработанная рядом идеологов-теоретиков еще в XIX в., но в послевоенные десятилетия получившая всецело социалистическую окраску). Интернационалистическая по своему внутреннему смыслу, эта идея была под девизом "Братство и единство" взята на вооружение коммунистическим руководством страны и получила в конечном счете значительные черты сходства с концепцией "советского народа", бытовавшей в то же время в СССР. Кризисные явления, приведшие впоследствии к распаду СФРЮ, едва ли не в первую очередь дали о себе знать именно в сфере отношения национальных элит югославских народов к этой идее. Рука об руку развивались серьезная трансформация во взглядах на перспективы югославизма и тенденция к пересмотру политических и правовых основ федеративного югославского объединения.
Обе эти тенденции возникли еще в 1960-е гг., причем проявлялись они по-разному: от создания научных центров по изучению той или иной народности (зачастую с весьма прозрачными политическими целями) до открытых сепаратистских выступлений, какими были события 1968 г. в Косово и 1971 г. в Хорватии.
Следует отметить, что работы, посвященные исследованию места югославизма в политической культуре общества в последние десятилетия перед кризисом, одновременно могут служить и источником при их изучении. При анализе такой актуальной проблемы, как идеологические предпосылки современной ситуации, сами авторы не могли не занимать ту или иную позицию в зависимости от своих политических взглядов, определявшихся, помимо прочего, этнической самоидентификацией. Поэтому иногда изыскания в этой области просто подкрепляли научными аргументами определенные политические программы и даже оправдывали внутреннюю и внешнюю политику отдельных государств, образовавшихся в границах бывшей Югославии. 
Проблемы югославизма рассматривались в литературе как в целом (значение объединения югославских народов), так и в более конкретных аспектах. Прежде всего положительно или отрицательно оценивался сам факт объединения и, как следствие, первая, довоенная, Югославия. Часть исследователей считала ее искусственным порождение Версальской системы и всего лишь этап на пути образования национальных государств1. Отсюда следовал вывод о неизбежности распада единого югославского государства, поскольку, по мнению этих авторов, с самого начала народы его были поставлены в неравноправное положение, а в условиях экономического и политического кризиса 1980-х гг. первоначально слабые мотивы единства уже не действовали2. 
Вторая точка зрения была диаметрально противоположна первой. Согласно ей Югославия - не искусственное, а органичное государственное образование. Поэтому она в принципе не должна распасться по объективным причинам3. Но если это и произойдет, то лишь как результат сепаратистских настроений властной элиты некоторых республик4, смены ею своей политической ориентации5, в частности, возрождения усташской доктрины в Хорватии6 при одновременной демифологизации и дезинтеграции югославской идеологии7, то есть в силу субъективных факторов. 
Целесообразно рассмотреть эти идеологические трансформации сквозь призму сдвигов в политической культуре населения отдельных республик и краев. Особенно ярко, можно сказать, ожесточенно дискуссия о перспективах югославизма развернулась между сербскими авторами, с одной стороны, и хорватскими и словенскими - с другой.
К концу 1980-х гг. в Хорватии и Словении четко определились тенденции к отказу от югославянской идеи как основы совместной жизни, да и от самой этой жизни. Направление, в котором развивалась общественная мысль в Хорватии и Словении, можно кратко охарактеризовать как "возврат в Европу". Проводился тезис о том, что хорваты и словенцы никогда не являлись балканскими народами, а исторически, культурно, религиозно и даже этнически всегда входили в сферу западной цивилизации.
Следует отметить, что политическая культура югославянских народов в значительной мере мифологизирована. Это оказывало огромное влияние на процессы, протекавшие в стране в целом, а также в отдельных республиках8. Так, один из мифов, наиболее популярных в словенской среде, заключался в том, что в Югославии якобы работают одни словенцы, тем самым обеспечивая всех остальных. Имелись в виду те доли процента национального дохода, отчислявшиеся в общефедеральный Фонд по кредитованию ускоренного развития недостаточно развитых республик и краев. При этом не учитывался тот факт, что этот фонд формируется не только из отчислений одной Словении, но и всех остальных субъектов федерации. Конечно, уровень жизни в этой республике был значительно выше, чем во многих регионах Югославии9. Такая ситуация не в последнюю очередь возникла из-за структуры размещения производства, когда предприятия наиболее быстро окупаемых и доходных отраслей размещались именно в Словении и Хорватии. В итоге этот миф оказался если не единственным, то вполне достаточным условием для того, чтобы ориентированное подобным образом общественное мнение стало оказывать давление на власти республики для начала кампании за выход Словении из федерации. По результатам плебисцита, позднее состоявшегося в Словении, за выход из федерации проголосовало 88,5% избирателей.
Стержнем, вокруг которого формировалась хорватская политическая мысль, стало представление о первой и второй Югославии как о "темнице" для хорватов. Проявлялось это в будто бы имевшем место засилье сербов в руководстве федерацией и даже Хорватией. Подобная ситуация, по мнению хорватских идеологов, спровоцировала демографическую и экономическую катастрофы, вело к планомерному ограблению республики10.
Особенно серьезная трансформация политической культуры наблюдалась в Хорватии в 1980-е гг., что определило поворот в общественной мысли. Выдвигались тезисы, свидетельствующие о полном отказе от совместного славянского прошлого. Начиналась апология Габсбургской монархии, причем сознательно опускались те моменты в истории, когда само существование хорватского этноса в Австро-Венгрии было под вопросом. Югославизм представлялся как особая форма национализма, препятствовавшая самоопределению хорватов в течение более чем 70 лет. Высказывалось мнение, согласно которому несмотря на свою эволюцию, югославизм всегда выступал как идеология угнетения хорватов. В межвоенной Югославии, как считали приверженцы данной схемы, он обладал чертами унитаризма и трансформировался в теорию "трехименного народа", а после Второй мировой войны федеральный и интернационалистический югославизм не позволял хорватам реализовать свои многовековые мечты о собственном национальном государстве11. В итоге выдвигался тезис о фактическом существовании двух Югославий - восточной и западной, между которым было мало общего и объединение коих в одно государство было либо ошибкой, либо катастрофой.
Изменения в политической культуре и общественном сознании хорватских элит отражались в политических решениях. Так, в 1988 г. хорватский Сaбор (парламент) принял закон о языке, по которому официальный язык СР Хорватии вместо хорватскосербского стал называться хорватским. Впоследствии была отменена кириллица в школах, где учились сербы, запрещены газеты, радио- и телепередачи на сербском языке, упразднены сербские культурные, научные и просветительские организации12.
С сербской стороны также был внесен свой вклад в дискуссию о проблемах югославизма. Эта идеология рассматривалась с разных точек зрения: исторической, геополитической, социальной и даже психологической. Так, часть авторов доказывала, что Югославия не только является органичной частью Европы, но и стала первым этапом на пути к ее единству, а югославизм - это великий цивилизационный объединительный проект13. Поэтому его нельзя отождествлять с национализмом, как это делали некоторые оппоненты, в том числе бывший президент Югославии, известный писатель Д. Чосич14. Попытки же "войти в Европу" поодиночке, как указывали рассматриваемые авторы, не только не будут выходом из кризиса, но лишь усугубят его, спровоцировав национальные столкновения15.
Отмечалось, что символом, на котором зиждется сербское единство, является Косово - место исторической битвы и колыбель сербского государства. Желание сербов жить в одном государстве, как писали представители данного направления, выстрадано веками и оплачено жизнями представителей многих поколений. Отсюда делался вывод о невозможности отказа от Югославии как единственно реального на сегодняшний день государства, где весь сербский народ собран воедино; именно по этой причине сербы "просто обречены жить в Югославии", а югославизм сейчас - единственная подходящая для них доктрина национального бытия16.
Оппоненты югославянской идеи зачастую видели в стремлении сербов жить в одном государстве, а фактически в желании сохранить единую еще в начале кризиса Югославию не что иное, как способ доминировать в стране. Таким образом, югославская ориентация сербов у противников сохранения федерации ассоциировалась с "гегемонизмом и великосербским шовинизмом". В этих условиях антиюгославизм хорватов и словенцев приобрел, как это уже не раз бывало в истории, исключительную антисербскую окраску. В сознании определенной части идеологов сербская национальная идея совместилась с югославизмом, что дало повод расценивать последний как один из видов национализма и видеть именно в нем главную причину кризиса.
Учитывая все это, некоторые ученые попытались перевести дискуссию о югославизме в русло наднациональных проблем. Так, С. Лихт полагала, что основой шовинизма является фрустрация. Отсюда перекладывание ответственности за тоталитарное прошлое на другие народы. Н.К. Арбатова присоединилась к ней, считая, что истоки как гипертрофированного западничества, так и антизападничества кроются в одном и том же комплексе неполноценности17.
Иногда причины национальных проблем сводились к общественным противоречиям. Например, З. Видоевич рассматривал кризис югославизма как проявление обострившегося антагонизма между социальными слоями, который приобрел национально-шовинистическую окраску. Поэтому на определенном этапе первостепенной задачей для сохранения целостности страны представлялась борьба с политократией, которая манипулирует массами, чтобы остаться у власти18.
Свой вклад в поиск новой объединяющей идеологии внес и Д. Чосич, заявляя, что сербский вопрос в Югославии - исключительно демократический. Поэтому и проблема несоответствия межреспубликанских границ этническим автоматически переводилась им в область защиты прав человека и построения демократических институтов. По мнению Чосича, Сербия, бывшая некогда "Пьемонтом" для всех сербов (так в XIX в. по аналогии с итальянским княжеством называли сербское государство из-за его притягательной миссии для всех югославянских народов, находившихся в то время в инонациональных империях), ныне уже не является таковым: "Пьемонт" сейчас - это свобода, прогресс, просвещение и мораль.
Выход из кризиса виделся Д. Чосичу в рациональной критике национального самосознания и традиционной политической культуры, в радикальной демократической реформе для окончательного освобождения от тоталитаризма. Для достижения этой цели он рекомендовал изменить сам дух сербского народа, индивидуальное и коллективное самосознание. Традиционный же югославизм для Д. Чосича - это борьба сербов за единую державу всеми силами, несмотря на то, что положение самих сербов в ней может даже ухудшиться19.
Здесь следует разобраться, в чем же заключается действительная подоплека антиюгославской идеологии, является ли она социальной или национальной. Тот же Чосич признает, что в основе всех антиюгославянских идеологий лежит антисербство20. В момент своего зарождения югославизм был чисто хорватской идеей, призванной объединить южных славян Австрийской империи (прежде всего хорватов и словенцев) в одну федеральную единицу21. И хотя с 1840-х гг. он претерпел серьезные изменения, сама идея пережила своих создателей и в новых политических условиях привела к образованию Югославии. 
Создается впечатление, что для хорватов и словенцев югославизм был идеологией, ставшей инструментом в их взаимоотношениях с австро-венгерским правительством, а затем с правительствами первой и второй (социалистической) Югославии. В период же кризиса конечная цель хорватской политики - после многовекового ожидания наконец-то обрести свое национальное государство, причем в как можно более широких границах - не только перестала скрываться, но и была в итоге полностью реализована. После всех произошедших событий становится ясно, что и в социалистической федерации хорваты, в сущности, боролись за то же самое, за что они боролись в Австро-Венгрии. Впоследствии эта идеология была отброшена за ненадобностью, а ее последние адепты, то есть сербы, были названы "последними большевиками"22. Иными словами, столкнулись, с одной стороны, антисербская доктрина, воплощаемая в законах и прикрытая демократической фразеологией, а с другой - стремление к реальной демократизации, объявленное "великосербским шовинизмом".
Чрезвычайно интересной представляется проблема взаимозависимости и взаимосвязи кризисов социалистической идеологии и югославизма в сфере политической культуры. В рамки интернационализма, кратким выражением которого в Югославии стал, как отмечалось выше, лозунг "Братство и единство", югославянская идеология вполне укладывалась. За годы социализма сложился симбиоз этих двух идеологий. Поэтому регионализация Союза коммунистов Югославии, образование на базе его местных организаций, то есть республиканских и краевых Союзов коммунистов, новых партий по национальному принципу вызвала пересмотр этнической составляющей югославизма, а последовавший затем самороспуск единственной правящей и одновременно скрепляющей страну партии привел в конце концов к отказу от самой идеи югославянского родства. Здесь трудно сказать, что было первичным, а что - вторичным: кризис коммунизма или югославизма. Скорее всего, эти процессы шли параллельно, часто подменяя друг друга, когда на первый план выходила то одна, то другая идеологическая составляющая23.
Единственным способом добиться трансформации Югославии легальными методами было изменение ее идеологической и политической основы. Учитывая особенности политической культуры определенных групп югославского общества, выход из общественно-политического кризиса виделся в проведении возможно более быстрых и радикальных демократических реформ, первой из которых должно было стать введение многопартийности. Следует также учитывать и роль внешнего фона в кризисе идеологической основы югославского общества и государства. Перестройка в СССР, начавшаяся в 1985 г., показала всему миру, в том числе и Югославии, что коммунистическая идеология не является чем-то вечным и незыблемым, а вполне поддается реформированию и даже отмене. Следует также учитывать и более либеральный по сравнению с бывшим Советским Союзом общественно-политический климат социалистической Югославии, и многолетние традиции диссидентства, вспомнив хотя бы того же М. Джиласа. 
Однако введение многопартийности на деле стало лишь первым шагом на пути к реальному распаду страны. Аргументом, свидетельствующим о вполне прогнозируемом заранее подобном развитии событий, служит высказывание одного из лидеров Хорватского национального веча (крупнейшей хорватской националистической организации за рубежом), произнесенное еще в 1979 г. на съезде этого движения в Брюсселе: "Введите в Югославии многопартийную систему - и следующий свой съезд мы проведем уже в Загребе"24. События доказали стопроцентную справедливость этих слов.
В итоге, как ни парадоксально, процессы демократизации в югославской федерации привели к нарушению одного из основных принципов демократии - равенства всех людей вне зависимости от национальности, языка, вероисповедания. Наиболее тяжелым последствием этого стали многолетние войны, захлестнувшие просторы бывшей Югославии.
Распад Советского Союза пока не привел к столь тяжелым и крупномасштабным последствиям, однако сохраняющиеся и даже развивающиеся на постсоветском пространстве (в том числе и в Российской Федерации) дезинтеграционные процессы отнюдь не снимают актуальность аналогичных перспектив. Государствами бывшего СССР, в отличие от югославских республик, еще не совершено каких-либо непоправимых шагов, которые сделали бы невозможным в дальнейшем объединение на новой основе. В значительной части общества растет понимание отрицательных последствий столь стремительного прекращения существования единого государства; события самого последнего времени показывают рост, вопреки всем имеющимся сложностям и проблемам, интеграционных тенденций в тех или иных формах и на самых разных уровнях. В данном контексте югославский опыт (лишь малая часть которого была проанализирована в нашей краткой статье), в том числе и отрицательный, не может - в силу во многом аналогичного характера базовых реалий в сфере политической культуры - не оказаться для нас полезным и поучительным.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Фрейдзон В.И. Сербы и хорваты (исторические корни конфликта) // Этнографическое обозрение. 1993. № 1. С. 20; Хершак Э., Кумпес Й. Два типа этничности. (Хорватский и сербский варианты) // Ibid. 1993. № 2. С. 34; Hrvatska: Zadanosti i usmjerenja. Zagreb. 1992. Passim; Sijakovic I. Jugoslavija nije izraz "vekovnih teznji" // Sociologija. 1990. Vol. XXXII. № 4. S. 589-591.
 2 Lendwai P. Yugoslavia without Yugoslavs: The roots of the crisis // Intern affairs. L., 1991. № 2. Р. 255; Letica S. Cetvrta Jugoslavija. Zagreb, 1989. S. 326.
 3 Jaksic B. Put Jugoslavije: Od titoistickog ka sovinistickom totalitarizmu // Sociolologija... S. 403-408; Lazovic G. Dilas o sebi, drugi o Dilasu: Mozda roman. Beograd, 1989. S. 38.
 4 Аврамов С. Геноцид у Jугославиjи у светлости међународног права. Београд, 1992. С. 510.
 5 Popovic M. Jugoslavija u svetsko-sistemskoj perspektivi // Sociologija... S. 421-427.
 6 Џаџић П. Нова усташка држава? Од Анте Старчевића до Павелића и Туђмана. 3 изд. Београд, 1991. С. 68-97.
 7 Волков В.К. Трагедия Югославии // Новая и новейшая история. 1994. № 4-5. С. 9-10.
 8 Там же. С. 9.
 9 Как указывает С.Аврамов, за годы социализма Словения и Хорватия из беднейших провинций Австро-Венгрии превратились в наиболее развитые республики Югославии. См.: Аврамов С. Указ. соч. С. 426.
10 Hrvatska... S. 73; Supek I. Hrvatska - kakva je i kakvu je zelimo // Hrva-tska: Strategija razvoja. Zagreb, 1994. S. 5-7.
 11 См. более подробный анализ хорватской историографии 1980-х гг. в: Романенко С.А. Хорватская историография 1980 гг. Между историей и политикой // Национализм и формирование наций. М., 1994. С. 132-159.
 12 Hrvatska: Strategija razvoja... S. 87-89.
 13 Konstantinovic Z. La Serbie et l'Europe Centrale // Le peuple serbe en Yougoslavie, dans les Balkans et en Europe. Belgrade, 1992. P. 121; Младеновић М. Буђење српског народа. Београд, 1989. С. 22.
 14 Ћосић Д. Српско питање - демократско питање. Београд, 1992. С. 199.
 15 Popovic M. Op. cit. S. 423.
 16 Младеновић М. Ук. соч. С. 26.
 17 Licht S. Strah od Evrope // Sociologija... S. 560; Арбатова Н.К. Уроки Югославии для России и Запада // МЭиМО. 1995. № 2. С. 45, 47.
 18 Видоевич З. Общественные столкновения в Югославии сегодня // Восточноевропейские страны: 1990-е годы. Вып. 3. М., 1993. С. 80, 83.
 19 Ћосић Д. Указ. соч. Passim.
 20 Там же. С. 40.
 21 Gross M. O integraciji hrvatske nacije // Drustveni razvoj u Hrvatskoj (od XVI stoljeca do pocetka XX stoljeca). Zagreb, 1981. S. 181.
 22 Hrvatska: Zadanosti i usmjerenja... S. 9-11.
 23 Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992. С. 505.
 24 Цит. по: Doder M. Jugoslovenska neprijateljska emigracija. Zagreb, 1988. S. 26; Югославия в огне. Документы, факты, комментарии. (1990-1992). М., 1992. С. 293.















А.В. Мальгин 


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ 
ПОЛИТИКИ РОССИИ В ОТНОШЕНИИ 
КАСПИЙСКИХ ЭНЕРГОРЕСУРСОВ


Геополитические изменения начала 1990-х годов выве
	ли на стратегическую арену ряд регионов, которые до 
	того находились в зоне прямого советского контроля. Одним из них является зона Каспия. Земли вокруг этого моря-озера были ареной политических и военных битв. Интересы персидской, российской, оттоманской и британской империй сталкивались на этой территории в течение веков. Новым фактором соперничества в двадцатом веке стала нефть. Основатели нефтяного бизнеса Нобель, Ротшильд, Рокфеллер положили начало нефтяному буму на Каспии столетие назад. Далее Каспий фактически выпал из геополитического расклада. Большую часть нашего века лишь два государства располагались на его берегах - СССР и Иран. При этом руководители двух государств, в принципе, всегда умели находить общий язык, и серьезных трений в их отношениях не возникало. Что касается энергоресурсов, то и у Ирана, и у Советского Союза были значительные запасы в других местах, и ни одна из этих стран не уделяла повышенного внимания запасам Каспия.
С распадом СССР на берегах Каспия появляются новые независимые государства - Азербайджан, Казахстан и Туркменистан. Для них обладание энергоресурсами стало одним из основных политических ресурсов, определяющим их положение в международных отношениях. Значительную роль каспийские энергоресурсы имеют и для других новых государств Закавказья и Средней Азии, которые получают шанс стать транзитными странами и тем самым получить выход к совершенно новым стратегическим рубежам: Черноморскому бассейну и Западной Европе - для государств Закавказья и частично для Казахстана, или странам Южной и Юго-Восточной Азии - для среднеазиатских государств. Обладание энергоресурсами означает, что прикаспийские государства включены в глобальную нефтяную игру, основное действие которой разворачивается на Ближнем и Среднем Востоке. Они вовлечены как через наличие энергоресурсов, т.е. пассивно, так и активно через взаимодействие с Ираном и Турцией. Новые независимые государства прикаспийских регионов ищут (и находят) противововесы российскому влиянию. Такими противовесами являются США, Турция, страны Западной Европы и в некоторой степени, преимущественно для государств Средней Азии - Иран. Однако структура интересов этих государств позволяет России сохранить за собой роль достаточно активного игрока регионального расклада. 
Интересы России на Каспии состоят в том, чтобы сохранить доступ к энергоресурсам Каспия и ограничить проникновение иностранного влияния в регион, рассматриваемый как сфера непосредственных интересов и безопасности России. При этом российские действия на Каспии можно рассматривать как акции оборонительного характера, которые в случае неуспеха приведут к весьма ощутимому убытку, измеряемому как конкретными суммами, так и долгосрочными потерями.
Основной помехой в реализации интересов России на Каспии являются США, которые также преследуют свои внешнеполитические цели в регионе.
Каспий для США, в принципе, не является сферой жизненно важных интересов и источником угрожаемых ситуаций. Политико-экономическое освоение данного региона это своеобразное инвестирование, политико-стратегическое, прежде всего, в будущее. При нынешних стратегических преимуществах Соединенные Штаты имеют возможность успешно вести подобное инвестирование, тем более что этот процесс ослабляет традиционного конкурента - Россию. Противодействие активности США на каспийском направлении возможно, прежде всего, через позитивную политическую и экономическую линию России в освоении данного региона, через взаимоувязку каспийских вопросов со всем комплексом российско-американских отношений и отношений Россия - Запад в целом.
Российским соперником "второго эшелона" на Каспии является Турция. Более низкий статус Турции как соперника объясняется ее относительной, по сравнению с США, слабостью и ориентацией в своих действиях на Вашингтон. Основной трудностью во взаимодействии с Турцией является недостаточно конвенциональный характер поведения этого государства на внешней арене, отсутствие комплексных, формализованных отношений Москвы и Анкары и, зачастую, просто отсутствие традиций взаимоучета и согласования интересов. Позиция автономного и своеобразного участника "западного лагеря" позволяет Турции проводить эффективную, в краткосрочном плане, экспансионистскую политику без оглядки на Европейский Союз, но при сохранении "стратегической лояльности" в отношении США, которая, однако, не мешает Турции действовать самостоятельно в сферах для США индифферентных.
Можно сказать, что интересы Турции заключаются в распространении максимального влияния на Азербайджан и Грузию, в получении доступа к Каспийским энергоресурсам путем "оттягивания" маршрутов трубопроводов на свою территорию. Для этого используются методы давления на этнически близкую элиту Азербайджана, канализируется турецкими инициативами общезападное взаимодействие с Грузией, применяются антиправовые акции по одностороннему изменению режима Черноморских проливов. Методами противостояния Турции могут служить как позитивные меры, направленные на переориентацию энергопотоков в направлении России, так и разумное антитурецкое блокирование со странами Западной Европы (потенциальные потребители каспийских энергоресурсов). Подобное блокирование вполне возможно, так как энергопотоки, контролируемые Россией, - конвенциональная реальность для Западной Европы, отказываться от нее вряд ли есть смысл. В то же время энергопотоки контролируемые Турцией и США приведут к нарастанию "политико-энергетической" напряженности. Девяностые годы продемонстрировали, что политическое и военное присутствие (или доминирование) США в другом жизненно важном для Западной Европы регионе - Персидском заливе - усилилось. Именно поэтому Западная Европа, исходя из соображений диверсификации энергопотоков, не склонна допускать американский контроль над новой ресурсной базой. Взаимодействие с Россией в данном вопросе выглядит беспроигрышным, потому что даже самый антизападный режим в России ради своего выживания вынужден будет поставлять энергоресурсы прежде всего в Европу.
Исходя из объективной взаимной заинтересованности российское взаимодействие со странами Западной Европы на Каспийском направлении наиболее перспективно. Оно осуществимо через согласование интересов российских и европейских нефтегазовых компаний. 
При анализе ситуации в рассматриваемых регионах необходимо подчеркнуть место и роль Ирана, который благодаря своему геополитическому положению и историко-культурной принадлежности является связующим звеном между Средней Азией, Закавказьем и Средним Востоком. Иран является потенциальным фактором, который может изменить соотношение сил в Каспийском регионе.
После победы на президентских выборах в 1997 году Мохаммеда Хатами, умеренного (по местным стандартам) деятеля, Иран стал проявлять стремление к выходу из международной изоляции, за счет некоторого смягчения внутреннего режима и активной внешней политики. Помимо традиционных отношений с Российской Федерацией, Иран улучшил отношения с Европейским Союзом, прежде всего с его южным флангом - Францией и Италией. Происходит оживление иранской внешней политики в районе Персидского залива, в частности прилагаются значительные усилия для укрепления отношений с Саудовской Аравией (наиболее прозападной и проамериканской страной региона). С тем чтобы не раздражать США, Иран прекратил незаконную торговлю иракской нефтью. В подходах США к Ирану на официальном пропагандистском уровне отношение остается по-прежнему - негативным, однако в Вашингтоне внимательно следят за ситуацией. В обход Госдепартамента американские разведслужбы начали контакты с Ираном, что может в ближайшее время переломить и официальную позицию. Так, в конце апреля 1998 года, после очередного безоговорочного осуждения Ирана Госдепартаментом представители разведслужб встретились с журналистами и изложили более нюансированную и менее резкую оценку Ирана. В своем выступлении в комитете Конгресса директор ЦРУ Дж. Тенет заявил, что "избрание Хатами способно, в конечном счете, привести к коренному изменению внутренней и внешней политики Ирана"1.
Огромное значение имеет возвращение Ирана к активной региональной политике, здесь его несомненным преимуществом является возможность оперировать сразу в двух ресурсобогатых регионах - на Каспии и в Персидском заливе.
С точки зрения России можно найти как положительные, так и отрицательные моменты в нынешней ситуации. С одной стороны, Иран может уравновесить Турцию и, частично, США в "энергетической" игре как государство ресурсобладатель и транзитное государство. Почти всем странам каспийского региона, прежде всего Азербайджану было бы выгоднее экспортировать нефть танкерами через Персидский залив, так как значительные перспективы потребления нефти вырисовываются на рынках Южной Азии. При этом маршрут также был бы короче турецкого, который опекает США. Немаловажно то, что недалеко от границы с Азербайджаном находятся четыре иранских нефтеперегонных завода2.
Следует учитывать, что кроме каспийской нефти в стратегической игре задействован и другой энергоресурс - газ. Эта проблема гораздо менее "раскручена" и обладает рядом самостоятельных характеристик, на которых автор в данной работе не считает возможным останавливаться, однако логика рассуждения требует отметить, что Иран, обладая крупнейшими в мире (после России) запасами природного газа, допустил к разработке этих ресурсов российский "Газпром" в союзе с французской компанией "Тоталь". Кроме того, можно напомнить, что российский и иранский подходы совпадают в вопросе об урегулировании статуса Каспия.
Выше мы отметили позитивные для России аспекты иранского фактора, но в тоже время активизация иранской внешней политики вполне может быть канализирована реакционными кругами с целью поддержать радикальных сторонников ислама в России и СНГ. Подобные опасения исходят из факта сохранения в Иране сильной фундаменталистской оппозиции и определенной неуверенности в необратимости реформ, осторожно начатых нынешним руководством. Но даже если подобные опасения не оправдаются, Иран с его историческим самосознанием и привычкой быть в центре международного внимания (сформировавшийся за последние десятилетия) вряд ли будет оставаться скромным региональным игроком. Стремление Тегерана получить ядерную технологию и современное вооружение говорит об обратном. Стоит отметить еще один момент - отношения в треугольнике Россия - Иран - США. Представляется, что постоянные атаки США на линию Россия - Иран объясняются не столько реально угрожаемой ситуацией, которую создает для Вашингтона взаимодействие Москвы и Тегерана, сколько желанием "зарезервировать" Иран исключительно для своих целей путем оттеснения от Ирана потенциальных западноевропейских партнеров и России. Создавшийся вакуум естественно подтолкнет Иран к поиску новых партнеров - и такие найдутся, это будут Соединенные Штаты Америки или те государства, которым разрешат "дружить" с Ираном, правда, по схемам, предложенным из Вашингтона. Именно поэтому, исходя из перспективной значимости, Ирана России следовало бы поддерживать взаимодействие с этим государством, учитывая, в том числе его роль на Каспии. 
Хотя для США каспийская нефть является явно вспомогательным резервом, американская сторона склонна преувеличивать ее значение. "Речь идет об энергетической безопасности Америки, которая зависит от диверсификации наших источников нефти и газа по всему миру", - заявил министр энергетики США Билл Ричардсон, считающий каспийские проблемы приоритетными3. По сути дела, США как один из крупнейших импортеров энергоресурсов стремятся к обеспечению конкуренции в нефтегазовом секторе, которая приведет к снижению цен на энергоносители. Уже сейчас страны ОПЕК - основной экспортер ресурсов в 70-е - начале 80-х гг. контролируют лишь 1/3 часть мирового рынка, что мешает им диктовать цены.
Разработка каспийских ресурсов - это еще один шаг по подрыву рыночных позиций стран ОПЕК, средство снижения цен и диверсификации источников, что позволит США успешнее осуществлять давление на своих нефтедобывающих "партнеров". Помимо этого, участие американских ТНК в разработке ресурсов укрепляет позиции американских компаний на рынке энергоносителей4.
Интерес России как производителя и экспортера нефти и газа состоит в ограничении числа "продавцов" на рынке энергоносителей, что позволяет согласовывать и поддерживать необходимый уровень цен. Появление новых независимых или подконтрольных США участников рынка не выгодно России. Задачей является сохранение российского влияния на Каспии, расширение деятельности российских нефтегазовых компаний и ограничение влияния США и Турции.
Руководители государств, стремящихся осваивать ресурсы Каспия (Азербайджан, Туркменистан, Казахстан), называют огромные цифры запасов - до 60 млрд. тонн. Однако, по мнению российских специалистов, реально извлекаемые запасы нефти и газа на шельфе Каспия в 4-6 раз ниже и составляют не более 10 млрд. тонн. Эти расчеты сделаны на основе комплексного изучения Каспия, проведенного специалистами в советское время. Поскольку дополнительного изучения не проводилось, указанные цифры в 30-60 млрд. тонн можно считать завышенными5. "Оценки разнятся от 20 до 200 млрд. баррелей, - отмечает Пол Миллар, официальный представитель британского правительства, следящий за развитием событий в Каспийском регионе. - Подлинная цифра вероятно где-то посередине, но только смельчак может обратиться к акционерам с предложением о финансировании на основе рыночных оценок, разница в которых составляет плюс-минус 90 процентов"6. Таким образом, можно сказать, что запасы Каспия уступают запасам стран Персидского залива, но в долгосрочной перспективе этот регион может стать одним из серьезных экспортеров нефти, заступив, скорее всего, на место Северного моря.
Однако не следует ожидать, что каспийская нефть сможет оказывать существенное влияние на мировой рынок в ближайшее время. Нынешняя ценовая ситуация не стимулирует крупномасштабное финансирование. Но даже если Каспий обладает лишь половиной предполагаемых запасов, как считают пессимисты, его стратегическая значимость все же велика. Уже упоминавшийся министр энергетики США Ричардсон, отмечает, что вопрос каспийских ресурсов "это также и вопрос о предотвращении стратегических посягательств со стороны тех, кто не разделяет наши (американские - А.М.) ценности". И далее он продолжает: "Мы пытаемся ориентировать эти обретшие независимость государства в сторону Запада. Мы хотели бы, чтобы они полагались на западные коммерческие и политические интересы, а не выбирали другой путь. Мы сделали значительные политические инвестиции на Каспии, и для нас крайне важно, чтобы трубопровод и политика пошли верным путем". Развивая идею Ричардсона, Джулия Нанэй, американский эксперт по вопросам каспийской нефти, поясняет: "На самом деле, речь идет не о нефти. Речь идет об оборонной политике и мировой стратегии. Говорите ли вы о сдерживании российского влияния, или о помощи Турции, или о сдерживании Ирана, или об укреплении новых государств в регионе, нефть - это только политическое прикрытие"7. И действительно, новые запасы найдены в Мексике, Венесуэле, Западной Африке и в других местах, но это не привлекает такого же внимания, потому что там нет столь выраженного стратегического соперничества.
Учитывая стратегические интересы США, можно считать, что в ближайшие 5 лет Вашингтон продолжит незначительное финансовое, но очень активное политико-дипломатическое вмешательство в дела региона. Реальное же поступление энергоресурсов из региона, по прогнозам, следует ожидать к 2012-2015 гг.
Однако окончательно будущее каспийской нефти на мировом рынке определится лишь после того, как станут ясны маршруты ее транспортировки. Существует значительное число вариантов. Наиболее "популярными" на данный момент являются следующие.
Маршрут Баку-Джейхан (Джейхан - турецкий порт на Средиземном море). Предусматривает транспортировку "большой каспийской нефти" и создается под нее, а также под нефть работающих ныне Бакинских нефтепромыслов. Данный маршрут пользуется наибольшей поддержкой Турции и США. Отношение к нему предполагаемых нефтепотребителей - стран Евросоюза остается достаточно прохладным из-за частых обострений отношений с Турцией. Явным недостатком трубопровода Баку-Джейхан является его чрезвычайная дороговизна - около 4 млрд. долл. В случае если надежды на "большую нефть" не оправдаются, то перекачка нефти только нынешних Бакинских месторождений не оправдает затрат на строительство, и это резко повысит ее цену и сделает слабо-конкурентной по сравнению с нефтью Персидского залива.
Строительство трубопровода Баку-Джейхан лишает Россию доступа к "большой каспийской нефти", а также возможности получать плату за нефтетранзит, что реально в случае прокладки маршрута по российской территории. К тому же реализация варианта Баку-Джейхан резко усилит влияние Турции в делах Азербайджана. Маршрут Баку-Джейхан удовлетворяет всем американским условиям. Он проходит только через дружественные США страны и минует Россию и Иран.
Лоббирование данного маршрута активно ведется всеми правительственными органами США, а также по линии НАТО, при этом вопросы военно-технического и военно-политического сотрудничества увязываются с проблемой энергоресурсов. Объектом лоббирования выступают, прежде всего, Азербайджан и Грузия, через территорию которой может пройти этот маршрут.
Давление правительства США в последнее время усилилось и на американские компании, "присматривающиеся" к каспийской нефти. Весьма прямолинейные методы подобного давления - беседы и "инструктажи" в Белом доме и Госдепартаменте вызвали возмущение делового сообщества, так как бизнесмены не имеют уверенности в экономической эффективности данного маршрута. К тому же администрация Клинтона заявила нефтяным компаниям, что по внутриполитическим мотивам не может предоставить им значительных субсидий для постройки трубопровода. Тем не менее власти США продолжают выделять средства на финансирование технических разработок проекта Баку-Джейхан.
Одновременно США продолжают оказывать давление на турецкое правительство, с тем, чтобы оно взяло на себя часть субсидий компаниям. Вряд ли стоит ожидать турецких правительственных субсидий, по крайней мере, до апреля 1999 года, когда в Турции должны состояться парламентские выборы и будет сформировано новое правительство. Ситуация осложняется и снижением темпов экономического развития в 1998 году. Единственное, что может предложить Анкара - это дешевая рабочая сила, которая стала бы фактором снижения издержек по строительству нефтепровода. 
Другим маршрутом транспортировки является трубопровод Баку-Супса (грузинский порт на Черном море) и далее на танкерах в страны Западной Европы. Данный маршрут вполне мог бы удовлетворить Россию, так как в регион Каспия и Закавказья ограничивался бы доступ Турции, уменьшались бы возможности ее влияния на Грузию. При этом танкерные перевозки в значительный степени осуществлялись бы российским нефтеналивным флотом. 
Наиболее уязвимым местом данного проекта являются трудности, возникающие в последнее время с проходом танкеров через Черноморские проливы. Турция ведет намеренную политику на ограничение прохода нефтеналивных судов, грубо нарушая Конвенцию Монтрё 1936 года, регламентирующую судоходство в зоне Проливов. Анкара намерена и дальше продолжать эту практику, и грозит применением таких мер, как пятикратное повышение пошлин за проход Проливов, введение так называемой "неограниченной страховки", а также разрешения на проход только танкерам с двойной обшивкой. Подобные меры приведут к резкому увеличению стоимости нефти, а требование иметь двойную обшивку исключит из нефтетранзита большинство российских судов, таковой не имеющих. Турция не реагирует на протесты внешнеполитических ведомств ни России, ни стран Евросоюза и вызывающе переименовала проливы Босфор и Дарданеллы в "турецкие проливы". Снятие проблем, связанных с маршрутом Баку-Супса, возможно через изменение схемы танкерной транспортировки.
Помимо Бакинской нефти в последние десятилетия все большее внимание привлекали Тенгизские месторождения в Казахстане. Их промышленной разработке помешал распад Советского Союза. Однако, о них не забыли. 
24 ноября 1998 года правительства России, Казахстана и Омана (на уровне премьер-министров) подписали в Москве соглашение о прокладке трубопровода от казахского нефтяного месторождения Тенгиз до Новороссийска (новый трубопровод в обход Чечни). Правительствам трех стран принадлежат 50% акций Каспийского трубопроводного консорциума (КТК), учрежденного в 1992 году для реализации данного проекта - строительства трубопровода длиной в 1580 км, стоимостью около 2,2 млрд. долларов, который должен принять первую нефть в июле 2001 года.
Помимо указанных правительств участниками консорциума является ряд российских и зарубежных компаний, среди них: "Шеврон" (США), "Лукарко" (совместное предприятие российского "Лукойла" и американской компании "Арко"), "Роснефть-Шелл" (российско-британская), "Мобил" (США), "Agip", "Oryx" (Италия) и др. Изначально в КТК было три участника - Россия (25%), Казахстан (25%) и Оман (50%)8.
Правительства трех стран планировали своими силами построить трубопровод, однако в конце 1995 года недостаток средств поставил проект на грань краха и пришлось пойти на привлечение сторонних инвестиций. Сторонние инвесторы получили 50% акций трубопровода и взяли на себя все затраты по строительству. При этом прибыль от трубопровода будет распределяться пропорционально доле участников. Российская и казахская сторона внесли свою долю участком трубопровода от Тенгиза до Калмыкии, построенным еще в советское время. Именно поэтому акции, уступленные сторонним инвесторам, были вычтены из доли правительства Омана.
Тенгизский проект имеет одно преимущество по сравнению с другими каспийскими проектами. Это преимущество заключается в том, что нефть Тенгизского месторождения выше по качеству нефти предлагаемой на мировом рынке. Таким образом, даже в условиях мирового падения цен на нефть Тенгизское месторождение будет относительно более прибыльным. Политическим преимуществом трубопровода Тенгиз-Новороссийск является то, что он проходит по территории всего двух государств России и Казахстана. При этом он пересекает стабильные российские регионы - Астраханскую область, Калмыкию, Ставропольский и Краснодарский края, минуя неспокойные республики Северного Кавказа. Дополнительная взаимозависимость двух государств СНГ - России и Казахстана, возникающая с реализацией совместного проекта, станет еще одним фактором обеспечения стабильности в российско-казахстанских отношениях.
Следующим вариант это маршрут Баку-Новороссийск. Он является наиболее реалистичным в данный момент альтернативой проекту Баку-Джейхан. Существующая ветка трубопровода, проходящая через Грозный, работает, и ее мощность может быть увеличена. В сочетании с веткой Тенгиз-Новороссийск российский маршрут способен транспортировать объем всей потенциальной нефтедобычи Каспийского региона. На указанных маршрутах возможно максимальное российское присутствие. 
Однако, как и в случае с трубопроводом Баку-Супса, возникают сложности танкерной транспортировки из Новороссийска. Кроме того, факторами, негативно сказывающимися на судьбе данного маршрута стал экономический кризис в России, который ухудшает привлекательность российской экономики и варианта Баку-Новороссийск. "Черный шар" при выборе российского маршрута бросает и нестабильность на Северном Кавказе, в том числе ослабление режима А. Масхадова, усилившееся в последние месяцы. Очевидно, что в случае успеха проекта Тенгиз-Новороссийск шансы России возрастут.
Кроме того, возможен еще один "российский" вариант энергопотока. Сырая нефть на баржах может транспортироваться из Каспия до Волгограда, а далее по каналу Волга-Дон (в случае, конечно, значительной реконструкции канала) в Черное море. Такой вариант помимо прочего поддерживает компания "Лукойл", которая имеет свои интересы в реализации данного маршрута, подкрепленные наличием в Волгограде собственного нефтеперерабатывающего завода (крупнейшего в России) и наличием 10% капитала в Азербайджанской Международной Операционной Компании (АМОК). Именно АМОК и должна будет принять решение о прохождении трубопровода.
Рассматриваемый маршрут имеет свое историческое прошлое. Именно так транспортировалась Бакинская нефть в годы нефтяного бума начала столетия, именно в Царицыне располагались предприятия нефтесиндиката Нобеля. В пользу этого проекта - наличие значительного нефтеналивного флота на Волге, который сейчас простаивает.
Строго говоря, Азербайджану должно быть все равно, какой маршрут будет выбран. Однако Азербайджан хотел бы, чтобы этот выбор состоялся как можно скорее, с тем чтобы появилось реальное финансирование. При реализации любого варианта правительство Азербайджана и Азербайджанская Международная Операционная Компания договорятся заранее о сумме отчислений республике из доходов, приносимых проектом. Это отрадный для России факт, так как при разумной политики Азербайджан может склониться к преимущественно российскому варианту транспортировки. 
Относительно неожиданно возник еще один - румынский маршрут транспортировки нефти. Под этот маршрут транспортировки уже проведены соответствующие преобразования в структуре управления румынской нефтяной промышленностью. Создан нефтяной холдинг "Конкордия Петрольерэ Ромынэ", объединивший нефтеторговые предприятия, сеть нефтепроводов, нефтеприемник на черноморском побережье, а также нефтезаводы. Румынский вариант транспортировки предусматривает танкерные перевозки нефти из Супсы, Поти или Новороссийска в Констанцу. До начала российского кризиса Румыния больше склонялась к варианту транспортировки из Новороссийска. Из Констанцы нефть по трубопроводу должна поступать в итальянский Триест. Конкретный маршрут прокладки трубопровода (от Триеста) вызывает целый ряд вопросов. В принципе, возможны варианты его прохождения через Венгрию, Словению, Хорватию и Югославию. По подсчетам специалистов, транзитные государства также способны потреблять из будущего триестского нефтепровода до 17 млн. тонн нефти в год, что позволит скорее оправдать затраты на строительство нефтепровода.
Румынский маршрут вызвал повышенный интерес у США и Евросоюза. Взаимодействие с Румынией выглядит гораздо легче осуществимым, чем со своевольной и находящейся в ссоре с Евросоюзом Турцией. Одобрение румынского варианта получило также и финансовую поддержку со стороны США в размере 650 тыс. долларов безвозмездного правительственного кредита и 325 тыс. долларов от заинтересованных фирм. Эти деньги отпущены на предварительное обоснование проекта. Основное преимущество проекта в сравнении со всеми другими вариантами состоит в том, что цена транспортировки по румынскому маршруту составит 12 долл. за тонну, тогда как тариф других маршрутов составит 35-40долларов.
С конца августа 1998 года и Украина приступила к реализации своих амбиций по участию в проектах транспортировки. Вместе с этим появился еще один возможный маршрут. Украинское правительство подписало с Агентством по торговле и развитию США соглашение, в соответствии с которым американская сторона представляет кредит в размере 750 тыс. долларов на разработку технико-экономического обоснования нефтепровода Южный-Броды. Суть проекта состоит в том, чтобы соединить терминал Южный под Одессой с нефтепроводом "Дружба" в местечке Броды. Экспортная схема предусматривает танкерную транспортировку нефти из Супсы (Грузия) в Южный и далее через трубопровод в Венгрию, Словакию, Чехию и Австрию. Продление трубопровода от Брод до Адамовой Заставы позволит прокачивать нефть до Польши и Германии. Транспортные расходы украинского варианта выше, чем у румынского, и составляют около 30 долларов за тонну. Стоит обратить внимание на это маршрут. Он может стать компромиссом между Западной Европой и США. Причем компромиссом весьма нежелательным для России, так как в результате его осуществления подверженная западному влиянию украинская элита получает в свои руки два нефтепотока: российский и каспийский. Вместе с этим у Запада и собственно у Украины появляется возможность перекрывать один (вероятнее всего российский) трубопровод. Кроме того, наличие новой коммуникационной артерии, проходящей через Азербайджан, Грузию и Украину, укрепит этот блок стран (вместе с Молдовой известный как ГУАМ), не отличающихся приверженностью интеграционным процессам в СНГ, тем более к процессам, ведомым Россией.
Возможно, свое воздействие на ситуацию окажет появление проекта танкерно-трубопроводного маршрута, исключающего из схемы транспортировки "турецкие проливы". Этот маршрут должен пройти через Грецию. Его сильной стороной, несмотря на пока еще не достаточную техническую проработку, является явно благожелательное отношение со стороны стран Евросоюза - главных потребителей планируемой нефти и основных потенциальных инвесторов. Строительство параллельной Проливам ветке нефтепровода не составляет в техническом плане какой-либо проблемы. С другой стороны, наблюдается технологическая алогичность проекта: наличие двух нефтеперевалочных терминала на столь коротком транспортном участке. При этом необходим третий (или третьи) разгрузочный терминал в европейской стране-потребителе. Все это, несомненно, вызовет весьма негативную реакцию европейских "зеленых". Турция эту реакцию явно поддержит, так как нефтеперевалочные пункты будут расположены в непосредственной близости от зоны Проливов и любая утечка нефти даст себя знать на турецком побережье9.
Следовало бы обозначить факторы, которые проявились в последнее время и которые необходимо принимать в расчет при анализе ситуации вокруг каспийских ресурсов.
Первым фактором, который уже упоминался, является падение мировых цен на нефть (за 1998 год - 40%), что сказалось на доходах нефтяных компаний и, соответственно, способствовало уменьшению интереса к долгосрочным крупнозатратным проектам. До осени 1997 года цены на нефть держались на предельно высоком уровне (17-20 долларов за баррель в зависимости от сорта), поскольку все последнее десятилетие темпы роста добычи были ниже запланированных. Именно это подталкивало к поиску и освоению новых месторождений, в том числе и Каспия. Однако гораздо более успешно реализовали свои отложенные ранее проекты страны ОПЕК, что в сочетании с усилением эксплуатации старых месторождений позволило избыточно удовлетворить спрос и привело к падению цен на нефть.
Пока не видно каких-либо политических и экономических факторов, которые могли бы остановить падение цен. Падению цен не помешали ни бомбардировки Ирака, ни вялые действия ОПЕК. Между тем на рынке в ближайшие годы не исключено появление новых объемов энергоресурсов. Что может быть связано с улучшением отношений Запада с Ираном или заменой С. Хуссейна на более приемлемого для США деятеля. Не исключено, что трубопровод Тенгиз-Новороссийск будет достроен, и совместно с действующей веткой Баку-Новороссийск на рынок выплеснется возросшая порция каспийской нефти. В такой ситуации сроки и необходимость получения "большой каспийской нефти" (нефть Азербайджана) окажутся под серьезным вопросом. К тому же следовало бы учитывать, что индустриально развитые страны в своем энергопотреблении снижают роль нефтепродуктов за счет увеличения доли природного газа и атомной энергии. Такие тенденции, если не проявятся факторы способные их переломить, несомненно, ведут к радикальному, качественному изменению ценовой ситуации на рынке нефти. Ценовая переоценка ресурса, естественно, приведет к корректировке стратегических экономических и политических приоритетов.
Рассмотрим второй фактор. Его суть состоит в том, что мировой кризис нефтяного рынка совпал с внутренним российским кризисом, и российские нефтяные компании получили от этого определенные преимущества. После 17 августа 1998 г. российские компании получили так называемую "премию нефтяников" - то есть ту прибыль, которая образовалась у добывающих компаний в результате падения рубля. Акциз - фиксированная плата казне за тонну добытой нефти - после 17 августа фактически уменьшился в три раза, так как этот налог взимается в рублях. До девальвации он составлял в среднем 7,5 рублей с барреля, то есть примерно 1,2 доллара, а при сегодняшнем курсе - около 0,3 доллара. К тому же с лета 1998 года правительство дало возможность сэкономить и на плате за прокачку нефти, отменив валютные платежи. Рублевая же часть не возросла так как "Транснефть" (государственная компания монополист по транспортировке углеводородного сырья) пока не повысила свои тарифы. И компании, качающие западносибирскую нефть в Новороссийск, тратят вместо прежних 2,7 доллара за баррель не более 1 доллара.
 Таким образом, чистая прибыль в результате девальвации у нефтяников составила более 5 долларов на баррель10. Парадоксальность ситуации заключается в том, что российские нефтяные компании находятся в преимущественной по сравнению с их зарубежными коллегами ситуации. Вполне возможно, что у разумных руководителей возникнет желание использовать это преимущество для работы по долгосрочным проектам. Определенная угроза этому отраслевому "пиру во время чумы" проистекает от российского правительства, которое руководствуюсь благами намерениями рассматривает планы введения экспортных пошлин на нефть. Цифры этой пошлины варьируются, но известно, что нефтяники со своей стороны согласны пойти на размер пошлины не более 5% от стоимости нефти. В принципе премия российских нефтяников и при этой пошлине будет достаточно высокой.
Третий фактор гораздо менее масштабный, чем предыдущие два, но, тем не менее, весьма позитивный с точки зрения участия России в разработке каспийских ресурсов. Принятие Государственной Думой закона о разделе продукции, несомненно, улучшит инвестиционный климат в России. Этот закон иностранные нефтегазовые компании ожидали с 1995 года, и он в значительной мере был предварительным условием для приходы на российский рынок иностранных инвестиций. Закон позволяет поднять доступ иностранцев к российским природным ресурсам с 10-20% до 30% и дает возможность осуществления среднемасштабных проектов, связанных с энергоресурсами, без утверждения Парламентом.
Принятие этого закона повышает внимание зарубежных нефтяных компаний к России. В частности уже известно, что оживились работы по Сахалинскому нефтегазовому проекту, ведомые Royal Dutch/Shell Group и Exxon Corp. Работы по нескольким затратным проектам в период ценового кризиса проблематичны даже для гигантов нефтегазового рынка. Предложив к разработке свои ресурсы, Россия оттягивает начало освоения каспийских ресурсов до тех пор, когда у нее будут силы конкурировать там на равных. 
Нынешняя ситуация, когда в связи с общемировым падением цен на нефть произошло временное снижение активности на Каспийском направлении, дает возможность России сформулировать и начать проводить позитивную политику в отношении этого региона. Несомненно что наличие коммуникационых артерий - Баку-Новороссийск и Тенгиз-Новороссийск представляется значительным вкладом в стратегическое инвестирование в регион Каспия. Вместе с тем, отсутствие четкого плана действий на данном направлении приводит к растрате сил и политических ресурсов. В идеале подобный план должен быть сформулирован с учетом всех факторов, формирующих ситуацию в Закавказье, Средней Азии, на российском Северном Кавказе, а также на Ближнем и Среднем Востоке. Комплексный учет факторов диктуется геополитическим единством данных территорий. 

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Цит. по: ИТАР-ТАСС / Компас.1998. № 18.
2 Le Monde. 12 novembre 1997. 
3 New-York Times. December 11,1998.
4 Подробно на эту тему см.: Бобылев Ю., Чернявский А. ОПЕК не поможет России // Эксперт. 1998. № 33.
5 См.: Эксперт. 1998. № 18; The Wall Street Journal Europe. October 13, 1998.
6 Цит. по: ИТАР-ТАСС / Мир и мы. 1998.13 декабря.
7 New-York Times. December 11, 1998.
8 The Wall Street Journal Europe. November 13, 1998; Коммерсантъ. 1998. 26 ноября.
9 Сведения относительно маршрутов приводятся по материалам российской и зарубежной печати, по материалам информационных агентств. См.: The Wall Street Journal Europe. November 9, 1998. P. 4; ИТАР-ТАСС / Мир и мы. 1998. 16, 29 сентября.
10 Подробно см.: Коммерсантъ. 1998.19 ноября.

Н.Ю. Климова 


О СООТНОШЕНИИ НОРМ ФЕДЕРАЛЬНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА И ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА СУБЪЕКТОВ ФЕДЕРАЦИИ В ПРАВОВОМ 
РЕГУЛИРОВАНИИ МЕЖДУНАРОДНЫХ 
И ВНЕШНЕЭКОНОМИЧЕСКИХ СВЯЗЕЙ 
СУБЪЕКТОВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ


В настоящее время основной тенденцией развития за
	конодательства в области внешнеэкономических и ме
	ждународных связей является осуществление субъектами Российской Федерации собственного правового регулирования данной сферы в отсутствие единого федерального закона, определяющего принципы, формы и порядок установления субъектами Федерации внешнеэкономических и международных связей. Этот процесс сопровождается появлением норм, противоречащих Конституции Российской Федерации и положениям федерального законодательства, создает коллизии между законами субъектов Федерации, а в конечном итоге затрудняет проведение единой внешнеполитической линии Российской Федерации. 
Конституция Российской Федерации закрепляет лишь общие положения по рассматриваемой проблеме. В соответствии со статьей 71 (пункты "к", "л") "внешняя политика и международные отношения Российской Федерации, международные договоры Российской Федерации; вопросы войны и мира", "внешнеэкономические отношения Российской Федерации" находятся в ведении Российской Федерации.
К совместному ведению Федерации и субъектов относятся: "координация международных и внешнеэкономических связей субъектов Российской Федерации, выполнение международных договоров Российской Федерации" (пункт "о" части 1 статьи 72).
Анализируя содержание указанных положений Конституции, нужно отметить следующее.
Во-первых, российский законодатель проводит различие между внешнеэкономическими и международными отношениями Федерации и внешнеэкономическими и международными связями ее субъектов.
Указанное различие вытекает из правила, сложившегося в практике федеративных государств, согласно которому только федерация в целом является субъектом международного права. Что касается международной деятельности субъектов федерации, то она осуществляется в строго очерченных собственной федерацией рамках. Это выражается в том, что в федеральном законодательстве ряда зарубежных государств (например, Германии, Швейцарии) определены вопросы, по которым субъекты федерации правомочны осуществлять международные связи. При этом, также устанавливается, что на осуществление таких связей субъектам федерации требуется разрешение федеральных органов государственной власти.
Во-вторых, Конституция Российской Федерации четко определяет предметы ведения Федерации в области международных и внешнеэкономических связей. 
Что же касается международных и внешнеэкономических связей субъектов Российской Федерации, то эта деятельность четко не урегулирована федеральной Конституцией. Из рассматриваемых выше положений федеральной Конституции можно сделать вывод лишь о том, что субъекты Российской Федерации не могут решать вопросы войны и мира, проводить собственную внешнюю политику, устанавливать с зарубежными государствами дипломатические и консульские отношения, заключать международные договоры, поскольку эти вопросы являются предметами ведения Российской Федерации. 
В то же время отсутствует официальное толкование имеющихся положений Конституции Российской Федерации о международных и внешнеэкономических связях субъектов Федерации.
В качестве доктринального толкования необходимо отметить следующее.
Из пункта "о" части 1 статьи 72 Конституции Российской Федерации, который относит координацию международных и внешнеэкономических связей субъектов Федерации к совместному ведению Российской Федерации и субъектов Российской Федерации, следует, что установление внешнеэкономических и международных связей с зарубежными партнерами является полномочием органов субъектов Федерации в рамках предмета совместного ведения Российской Федерации и ее субъектов. В соответствии с частью 2 статьи 76 Конституции Российской Федерации по предметам совместного ведения Федерации и ее субъектов издаются федеральные законы и принимаемые в соответствии с ними законы и иные нормативные правовые акты субъектов Федерации. Таким образом, при установлении и регулировании внешнеэкономических и международных связей субъекты Российской Федерации должны прежде всего четко выполнять требования федерального законодательства, а также нормы международных договоров Российской Федерации.
Если же квалифицировать осуществление субъектами Федерации международных и внешнеэкономических связей по статье 73 Конституции Российской Федерации, иными словами, относить данную деятельность к предметам ведения субъектов Федерации, то в таком случае будут применяться части 4 и 6 статьи 76 Конституции Российской Федерации.
В соответствии с частью 4 указанной статьи, вне пределов ведения Российской Федерации, совместного ведения Российской Федерации и субъектов Российской Федерации, республики, края, области, города федерального значения, автономная область и автономные округа осуществляют собственное правовое регулирование, включая принятие законов и иных нормативных правовых актов.
Согласно части 6 статьи 76 Конституции Российской Федерации, в случае противоречия между федеральным законом и нормативным правовым актом субъекта Российской Федерации, изданным в соответствии с частью четвертой статьи 76, действует нормативный правовой акт субъекта Российской Федерации.
Стоит ли говорить о том, что субъектом международного права является Российская Федерация, которая проводит единую внешнеполитическую линию, если субъекты Российской Федерации будут осуществлять международные и внешнеэкономические связи, руководствуясь только своими законами.
Конституции республик и уставы краев, областей, городов федерального значения, автономной области и автономных округов, а также законы и иные нормативные правовые акты субъектов Федерации, принятые в сфере международных и внешнеэкономических связей, должны соответствовать Конституции Российской Федерации и федеральному законодательству. Как несоответствующие Конституции Российской Федерации необходимо рассматривать следующие положения конституций и уставов субъектов Федерации:
??определяющие статус республики как субъекта международного права (статья 61 Конституции Республики Татарстан 1992 года); 
??включающие международные и внешнеэкономические связи в сферу исключительного ведения субъекта Российской Федерации (например, статья 38 Конституции (Основного Закона) Республики Саха (Якутия) 1992 года. Аналогичные положения содержатся в Конституции Республики Хакасия, Уставе (Основном Законе) Ставропольского края и в ряде конституций и уставов других субъектов Российской Федерации). Это положения противоречат пункту "о" части 1 статьи 72 и части 2 статьи 76 Конституции Российской Федерации;
??указывающие на то, что республика участвует в международных и внешнеэкономических отношениях, в то время как пункт "о" части 1 статьи 72 Конституции Российской Федерации говорит о международных и внешнеэкономических связях субъектов Федерации (статья 21 Конституции (Основного Закона) Республики Тыва 1993 года, пункт 3 статьи 61 Конституции Республики Северная Осетия - Алания 1994 года, часть 3 статьи 62 Конституции Республики Коми 1994 года);
?	предусматривающие возможность самостоятельного определения и проведения субъектом Российской Федерации внешней политики (часть 5 статьи 1 Конституции (Основного Закона) Республики Карелия 1978 года, часть 2 статьи 1 Конституции Республики Бурятия 1994 года). Указанные положения противоречат пункту "к" части 1 статьи 71 Конституции Российской Федерации, который относит внешнюю политику и международные отношения Российской Федерации к ведению Российской Федерации.
Следует заметить, что указанные выше положения конституций и уставов субъектов Федерации, несоответствующие Конституции Российской Федерации, представляют собой, по существу, одностороннее изменение соответствующими субъектами Федерации своего статуса. В соответствии же с частью 5 статьи 66 Конституции Российской Федерации статус субъекта Российской Федерации может быть изменен только по взаимному согласию Российской Федерации и субъекта Российской Федерации в соответствии с федеральным конституционным законом.
На обеспечение соответствия конституций, уставов, законов и иных нормативных правовых актов субъектов Федерации Конституции Российской Федерации и федеральным законам был направлен Указ Президента Российской Федерации от 5 октября 1995 года № 1007 "О мерах по обеспечению взаимодействия федеральных органов государственной власти и органов государственной власти субъектов Российской Федерации при проведении конституционно-правовой реформы в субъектах Российской Федерации". Органам государственной власти субъектов Российской Федерации было предложено устранить имеющиеся в конституциях и законах республик, уставах, законах и иных нормативных правовых актах краев, областей, городов федерального значения, автономной области, автономных округов противоречия с положениями Конституции Российской Федерации и федеральных законов.
Принимая во внимание тот факт, что, несмотря на Указ Президента, противоречия в конституциях и уставах указанных субъектов Федерации не были устранены и следствием этого является возникновение на практике негативных последствий коллизий норм, органам государственной власти, местного самоуправления, должностным лицам следует руководствоваться частью 2 статьи 4 и частями 1 и 2 статьи 15 Конституции Российской Федерации. Иными словами, вместо отмеченных положений конституций и уставов субъектов Федерации, несоответствующих Конституции Российской Федерации, должны применяться нормы Конституции Российской Федерации. 
Как отмечалось выше, в настоящее время не существует единого федерального закона о международных и внешнеэкономических связях субъектов Российской Федерации. Отдельные положения, регулирующие отношения в указанной сфере, содержит ряд федеральных законов указов Президента Российской Федерации, постановлений Правительства Российской Федерации и иных нормативных правовых актов. В то же время наблюдается развитие законодательства субъектов Федерации в этой области. Так, в ряде субъектов приняты законы и иные нормативные правовые акты о порядке осуществления внешнеэкономической деятельности и международных связей, о порядке заключения международных соглашений и другие.
Необходимо отметить, что само по себе принятие законов и иных нормативных правовых актов субъектами Федерации в области международных и внешнеэкономических связей, то есть по предмету совместного ведения Федерации и ее субъектов, в случае отсутствия соответствующего федерального закона не противоречит Конституции. Это было отмечено Конституционным Судом Российской Федерации в Постановлении по делу о проверке конституционности ряда положений Устава - Основного Закона Читинской области от 1 февраля 1996 года. Конституционный Суд установил, что по смыслу статей 72, 76 (часть 2) и 77 (часть 1) Конституции Российской Федерации отсутствие соответствующего федерального закона по вопросам совместного ведения само по себе не препятствует областной Думе принять собственный нормативный акт, что вытекает из природы совместной компетенции. При этом после издания федерального закона областной акт должен быть приведен в соответствие с ним, что следует из статьи 76 (часть 5) Конституции Российской Федерации.
Однако, следует указать, что принятые субъектами Федерации законы и иные нормативные правовые акты в области международных и внешнеэкономических связей должны соответствовать положениям федерального законодательства в этой сфере.
Однако, если попытаться рассмотреть в сравнительном аспекте, к примеру, положения федерального законодательства и законодательства субъектов Федерации, регламентирующие вопросы заключения субъектами Федерации соглашений с субъектами иностранных федеративных государств, административно-территориальными образованиями иностранных государств (далее - с иностранными партнерами), то можно обнаружить целый ряд несоответствий и противоречий федеральному законодательству. Также следует обратить внимание на недостатки в правовом регулировании указанной сферы как на федеральном уровне, так и на уровне субъектов Федерации.
Отдельные положения, касающиеся соглашений субъектов Федерации с иностранными партнерами, содержатся в Федеральных законах "О государственном регулировании внешнеторговой деятельности" от 13 октября 1995 года и "Об особой экономической зоне в Калининградской области" от 22 января 1996 года, Указе Президента № 375 от 12 марта 1996 года "О координирующей роли Министерства иностранных дел Российской Федерации в проведении единой внешнеполитической линии Российской Федерации".
Следует отметить, что наиболее четко на федеральном уровне регламентированы вопросы заключения соглашений с иностранными партнерами Калининградской областью. Согласно части 1 статьи 25 Федерального закона "Об особой экономической зоне в Калининградской области", область в лице ее уполномоченных органов государственной власти вправе заключать соглашения об экономическом, научно-техническом, культурном и спортивном сотрудничестве с административно-территориальными образованиями иностранных государств, в том числе со штатами, провинциями, кантонами, землями.
В части 2 статьи 25 Закона определяется статус таких соглашений: 1) они не должны противоречить законодательству Российской Федерации; 2) должны содержать положения, подтверждающие существующий статус Калининградской области в качестве неотъемлемой части Российской Федерации; 3) не могут рассматриваться как международные договоры Российской Федерации; 4) подлежат обязательной регистрации Министерством иностранных дел Российской Федерации в порядке, установленном Президентом Российской Федерации; 5) вступают в силу не ранее дня их регистрации Министерством иностранных дел Российской Федерации.
Поскольку в Калининградской области создана особая экономическая зона, а кроме того, область является приграничной территорией, четкая регламентация заключения ею соглашений является оправданной, но, с другой стороны, в отношении соглашений других субъектов Российской Федерации такая регламентация отсутствует. Представляется, что единые для всех субъектов Федерации правила следовало бы установить в федеральном законе о международных и внешнеэкономических связях субъектов Российской Федерации.
В ряде субъектов Российской Федерации приняты законы о соглашениях с иностранными партнерами. Например, Закон Тюменской области "О международных соглашениях Тюменской области и договорах Тюменской области с субъектами Российской Федерации" от 29 ноября 1995 года; Закон Калининградской области "О порядке заключения, утверждения, исполнения и прекращения действия договоров и соглашений, заключаемых органами государственной власти Калининградской области" от 27 июня 1996 года; Закон Нижегородской области "О международных и межрегиональных соглашениях Нижегородской области" от 26 октября 1995 года и другие.
Анализируя положения законов субъектов Федерации и сопоставляя их с нормами федеральных нормативных правовых актов, необходимо отметить следующее.
В то время как Федеральный закон "О государственном регулировании внешнеторговой деятельности" в части 2 статьи 8 говорит о соглашениях субъектов Федерации с субъектами иностранных федеративных государств, административно-территориальными образованиями иностранных государств, законодательные акты ряда субъектов Федерации используют понятия "международный договор", "международное соглашение", "межгосударственный договор", "межгосударственное соглашение". Международные договоры относятся, согласно пункту "к" части 1 статьи 71 Конституции Российской Федерации, к ведению Российской Федерации. Поэтому соглашения субъектов Федерации с иностранными партнерами можно называть "международными" с долей условности, указывая тем самым лишь на присутствие в отношениях иностранного элемента. То есть одной из сторон соглашения выступает субъект иностранного федеративного государства, административно-территориальное образование иностранного государства.
В федеральных законах и иных нормативных правовых актах не определен перечень вопросов, по которым субъекты Федерации могут заключать соглашения с иностранными партнерами. Согласно части 2 статьи 8 Федерального закона "О государственном регулировании внешнеторговой деятельности" субъекты Российской Федерации имеют право в пределах своей компетенции заключать соглашения в области внешнеторговых связей с субъектами иностранных федеративных государств, административно-территориальными образованиями иностранных государств.
Компетенция субъектов Российской Федерации определяется в соответствии со статьями 71, 72 и 73 Конституции Российской Федерации, федеральными конституционными законами и федеральными законами, договорами о разграничении предметов ведения и полномочий между Российской Федерации и ее субъектами, соглашениями о разграничении полномочий в области внешнеэкономических связей, которые заключаются Правительством Российской Федерации с правительством субъекта Российской Федерации.
Отсутствие в федеральном законодательстве перечня вопросов, по которым субъекты Федерации могут заключать соглашения с иностранными партнерами, на практике приводит к тому, что субъекты, заключая такие соглашения, вторгаются в сферу предметов ведения Федерации и совместного ведения. Поэтому было бы целесообразно определить в федеральном законе о международных и внешнеэкономических связях примерный, открытый перечень вопросов, по которым субъекты Российской Федерации правомочны заключать соглашения с иностранными партнерами. Указанный способ определения компетенции использован в настоящее время в Законе Калининградской области. Согласно пункту 2 статьи 1 данного Закона, органы государственной власти области заключают соглашения в сферах торговли, экономического и научно-технического сотрудничества, в области культуры, спорта и образования, здравоохранения, туризма, курортного дела и других сферах, находящихся в компетенции области.
В соответствии с Указом Президента № 375 от 12 марта 1996 года "О координирующей роли Министерства иностранных дел Российской Федерации в проведении единой внешнеполитической линии Российской Федерации" проекты всех соглашений субъектов Российской Федерации с субъектами, административно-территориальными образованиями иностранных государств (включая проекты соглашений об открытии представительств) подлежат согласованию с Министерством иностранных дел Российской Федерации.
Из положений Федерального закона "О государственном регулировании внешнеторговой деятельности" вытекает необходимость согласования субъектами Федерации проектов соглашений по внешнеэкономическим вопросам также с федеральным органом исполнительной власти, на который Правительством Российской Федерации непосредственно возложены координация и регулирование внешнеторговой деятельности (см. статью 9 Федерального закона). До издания Президентом Российской Федерации Указа от 30 апреля 1998 года № 483 "О структуре федеральных органов исполнительной власти", в соответствии с пунктом 1 "Положения о Министерстве внешних экономических связей и торговли Российской Федерации", утвержденного Постановлением Правительства Российской Федерации от 7 апреля 1997 года № 402, координация и регулирование внешнеторговой деятельности осуществлялись Министерством внешних экономических связей и торговли Российской Федерации.
В связи с упразднением Министерства внешних экономических связей и торговли Российской Федерации представляется целесообразной передача функций координации и регулирования внешнеторговой деятельности вновь образованному Министерству промышленности и торговли Российской Федерации. 
В законах ряда субъектов Российской Федерации установлено, что согласованию с федеральными ведомствами подлежат проекты лишь тех соглашений, которые заключаются по вопросам совместного ведения Федерации и ее субъектов. Это не соответствует требованиям федерального законодательства, в соответствии с нормами которого согласовываться должны проекты всех соглашений субъектов Российской Федерации с субъектами иностранных федеративных государств, административно-территориальными образованиями иностранных государств.
Как нормативные правовые акты федерального законодательства, так и законы субъектов Российской Федерации не содержат положений о праве, применимом к соглашениям субъектов Российской Федерации с иностранными партнерами. Соглашения субъектов Российской Федерации с субъектами иностранных федеративных государств, административно-территориальными образованиями иностранных государств не регулируются международным правом. Они не являются "международными" в смысле Венской Конвенции о праве международных договоров 1969 года, поскольку Конвенция применяется только в отношении договоров суверенных государств.
В проект Федерального закона "О полномочиях Российской Федерации и субъектов Российской Федерации в вопросах международных и внешнеэкономических связей и о порядке их координации" предлагалось включить положение о том, что соглашения субъектов Федерации регулируются нормами международного частного права.
Однако не все отношения, возникающие из соглашений субъектов Федерации, можно урегулировать, исходя из правил международного частного права. Нормы международного частного права могут применяться лишь к тем соглашениям субъектов Федерации, из которых возникают частноправовые (например, имущественные) отношения. В качестве примера можно привести соглашение, по которому субъект Российской Федерации продает принадлежащее ему на праве собственности имущество субъекту иностранного федеративного государства. Отношения, возникающие из такого соглашения, будут регулироваться гражданским правом того государства, которое будет определено с помощью коллизионных норм международного частного права.
Что касается соглашений, которые заключаются субъектом Федерации как субъектом публичной власти в целях установления принципов сотрудничества с иностранным партнером по определенным вопросам, то к такого рода соглашениям международное частное право неприменимо. Порядок заключения, изменения, исполнения и прекращения данных соглашений субъектов Российской Федерации с иностранными партнерами должен регулироваться федеральным законодательством и принимаемым в соответствии с ним законодательством субъектов Федерации о соглашениях субъектов Российской Федерации с субъектами иностранных федеративных государств, административно-территориальными образованиями иностранных государств.
В законах субъектов Российской Федерации содержатся положения о регистрации соглашений с иностранными партнерами, которая осуществляется на уровне субъекта Федерации, то есть в министерствах или департаментах внешних связей соответствующих субъектов Федерации. Эти органы ведут реестр заключенных субъектом Федерации соглашений.
Что касается федерального законодательства, то положение о регистрации в Министерстве иностранных дел России соглашений субъекта Российской Федерации содержится только лишь в Федеральном законе "Об особой экономической зоне в Калининградской области" применительно к соглашениям Калининградской области.
Представляется необходимым осуществление регистрации и ведение реестра соглашений субъектов Российской Федерации с иностранными партнерами на федеральном уровне. Включение в реестр соглашений субъектов Федерации будет означать, что: 1) соглашение проверено на соответствие федеральному законодательству и международным договорам Российской Федерации федеральным органом исполнительной власти, ответственным за регистрацию соглашений; 2) соглашение вступило в силу.
В Федеральном законе "Об особой экономической зоне в Калининградской области" содержится положение, согласно которому соглашения области с иностранными партнерами вступают в силу не ранее дня их регистрации в Министерстве иностранных дел Российской Федерации.
Было бы целесообразным установить такой порядок вступления в силу соглашений всех субъектов Российской Федерации с иностранными партнерами в федеральном законе о международных и внешнеэкономических связях субъектов Российской Федерации.
В настоящее время ни федеральное законодательство, ни законодательство субъектов Федерации не содержит положений о выполнении обязательств, возникающих из соглашений субъектов Российской Федерации с иностранными партнерами. Следует отметить, что обычно соглашения субъектов Федерации с иностранными партнерами носят "рамочный" характер. В таких соглашениях определяются направления и принципы сотрудничества. Никаких конкретных обязательств из таких соглашений не возникает. Более того, данные соглашения предусматривают, что для их выполнения будут заключаться договоры между юридическими лицами и (или) гражданами обеих сторон.
Если соглашение с иностранным партнером заключается субъектом Федерации по поводу имущественных отношений и из такого соглашения возникает конкретное обязательство (например, передать какое-либо имущество), то ответственность по данному обязательству должен нести субъект Федерации, исходя из положений Главы 5 Гражданского кодекса Российской Федерации. Российская Федерация не отвечает по таким обязательствам ее субъекта за исключением случаев, когда Российская Федерация приняла на себя гарантию (поручительство) по его обязательствам.
Если же субъект Российской Федерации, заключая соглашение с иностранным партнером, нарушает нормы международного права, международно-правовые обязательства Российской Федерации, то международно-правовую ответственность за такие действия субъекта Российской Федерации будет нести Российская Федерация как субъект международного права.
Как представляется, разграничение в вопросах ответственности должно найти закрепление в федеральном законе о международных и внешнеэкономических связях субъектов Российской Федерации.
С учетом изложенного выше представляется необходимым ускорить принятие федерального закона о внешнеэкономических связях субъектов Российской Федерации и порядке их координации. В закон целесообразно включить: а) единообразные определения понятий "соглашение", "представительство субъекта Федерации за рубежом" и "зарубежный партнер"; б) перечень вопросов, по которым субъект Федерации правомочен осуществлять внешнеэкономические и международные связи и заключать соглашения с иностранным партнером; в) порядок согласования проектов соглашений (в том числе, об открытии зарубежных представительств) субъектами Федерации с Министерством иностранных дел, Министерством промышленности и торговли и Министерством экономики Российской Федерации, используя рекомендательные акты Министерства иностранных дел; г) положения о вступлении в силу таких соглашений только после регистрации их в Министерстве иностранных дел Российской Федерации.
Представляется, что до принятия такого федерального закона, в условиях существования коллизий между нормами федерального законодательства и законодательства субъектов Российской Федерации о международных и внешнеэкономических связях субъектов Российской Федерации следует руководствоваться правилом, закрепленным в части 5 статьи 76 Конституции Российской Федерации. Согласно данному правилу, в случае противоречия между федеральным законом, принятым по предметам ведения Российской Федерации или по предметам совместного ведения Российской Федерации и субъектов Российской Федерации, и иным актом, изданным в Российской Федерации, действует федеральный закон.



Р.В. Михайлов


ПРОБЛЕМЫ АСИММЕТРИИ ФЕДЕРАЛИЗМА 
В ФЕДЕРАТИВНОМ ДОГОВОРЕ 
И КОНСТИТУЦИИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ


В эпоху масштабных реформ, переживаемых россий
	ским обществом в настоящий период, проблема ре
	формирования федеративных отношений вышла на передний план. От решения вопросов урегулирования взаимных интересов федерального центра и регионов зависит не только дальнейший ход реформ, но и целостность Российской Федерации. Представляется, что наибольшую опасность для России несет в себе асимметричная модель российского федерализма, зафиксированная в таких основополагающих документах, как Федеративный договор и Конституция РФ. Асимметричность Российской Федерации предусматривает разностатусность ее субъектов и закрепление за ними разного объема прав и полномочий. Асимметричная модель федерализма предусматривает прямое или косвенное конституционно-правовое неравноправие субъектов федерации. Именно такая модель оказалась реализована в российской практике государственно-территориального устройства.
В данной статье предпринята попытка рассмотреть элементы асимметрии российского федерализма, которые устанавливаются или следуют из Федеративного договора - первого значимого документа, регламентирующего федеративные отношения в Российской Федерации, и Конституции РФ - основного закона государства. При этом мы будем опираться на последние достижения конституционной отрасли российского права в области правового анализа нормативно-правовых актов, влияющих на становление российского федерализма.
Федеративный договор

Первым наиболее значимым федеральным документом, повлиявшим на развитие федерализма в России, явился Федеративный договор. Фактически, лишь после его подписания в марте 1992 г., последующего утверждения и инкорпорации в текст федеральной Конституции (1978 года) в апреле того же года, Россия встала на путь построения реального федеративного государства. Благодаря соответствующим нормам и положениям Договора административно-территориальные единицы России приобрели статус субъектов Федерации. К национально-территориальному принципу построения Федерации был добавлен территориальный принцип. Таким образом, принципы федерализма стали распространяться на все регионы России. Со времени провозглашения Декларации о государственном суверенитете Российской Федерации федеративный принцип государственно-территориального устройства впервые получил свое конституционно закрепление.
Федеративный договор существенно расширил полномочия субъектов Российской Федерации за счет передачи части федеральных полномочий органам власти субъектов Федерации во многих сферах государственной, экономической (в том числе и внешней), международной, социальной, политической деятельности. Договором предусмотрено право всех субъектов РФ на правотворчество и использование согласительных процедур в процессе реализации Федеративного договора, право на обращение в Конституционный Суд РФ. Договором введены требования об обязательности согласия субъекта РФ на изменение его территории, а также нормы, определяющие порядок совместного ведения Российской Федерации и ее субъектов.
С правовой точки зрения цель Договора заключалась в разграничении компетенции Федерации и ее субъектов. Таким образом, текст договора содержит перечень полномочий, которые закрепляются за Российской Федерацией, то есть за федеральными органами государственной власти, и круг полномочий, которые относятся к совместному ведению федеральных органов государственной власти и органов государственной власти субъектов Федерации. Полномочия, закрепленные за субъектами РФ, не перечисляются, что позволяет говорить об остаточной компетенции, то есть о праве субъектов РФ пользоваться теми полномочиями, которые не закреплены в ведении Российской Федерации или совместном ведении Федерации и ее субъектов в том случае, если иное не предусмотрено федеральным законодательством. 
Таким образом, с принятием Федеративного договора принцип федерализма признавался конституционным и распространялся на все российские регионы. При этом субъекты Федерации получали законодательно подтвержденные права и полномочия, в которые федеральные власти не имели права вторгаться.
В то же время данный документ юридически закрепил асимметричный характер национально-государственного устройства России. Об этом, в частности, свидетельствует и сам формат Договора, который, по сути, представляет собой пакет из трех самостоятельных документов-договоров о разграничении предметов ведения и полномочий с тремя типами субъектов Федерации, имеющими различную государственно-правовую природу. При этом тип субъекта определяет его государственно-правовой статус. Таким образом, документом закладывается разностатусность субъектов Федерации, наделение их различным объемом прав и полномочий. 
Государственно-правовой статус субъекта федерации вообще и субъекта Российской Федерации в частности можно определить как совокупность государственно-правовых признаков, присущих соответствующему субъекту федерации и определяющих его место в едином федеративном государстве1. К ним относятся как общие, так и специальные признаки.
К числу общих признаков относятся:
??наличие территории, являющейся частью территории суверенного федеративного государства, на которую распространяется юрисдикция субъекта федерации и которая не может быть изменена без его согласия;
??собственная система органов государственной власти, которая определяется субъектом федерации в соответствии с основами конституционного строя и общими принципами, установленными федеральным законодательством;
??наличие собственной компетенции - государственно-властных полномочий, осуществляемых органами государственной власти субъекта федерации в рамках пределов его исключительного ведения и предметов совместного ведения федерации и ее субъектов, при этом указанные предметы ведения выделяются в результате их разграничения между федерацией и субъектами непосредственно в федеральной конституции;
??наличие относительно самостоятельной, то есть ограниченной рамками федерального законодательства, системы законодательства субъекта федерации, представляющей собой нижний уровень единой общегосударственной системы законодательства (этот признак является производным от предыдущего и связан с реализацией законодательных полномочий субъекта федерации);
??наличие государственной собственности субъекта федерации, являющейся материальной основой осуществления его государственно-властных полномочий;
??государственная символика2.
Федеративный договор установил следующие типы субъектов Российской Федерации:
1) национально-государственные образования: суверенные республики в составе РФ, образованные по национальному признаку, являющиеся, согласно положениям Договора, государствами в составе Российской Федерации, обладающие государственным суверенитетом; 
2) административно-территориальные образования: края, области, города федерального значения, образованные по территориально-географическому признаку, не имеющие статус государства; 
3) национально-территориальные образования: автономные округа и автономная область - территориальные образования, выделенные по национальному признаку. 
В связи с асимметричным характером Российской Федерации государственно-правовой статус субъекта РФ того или иного типа имеет свою ярко выраженную специфику, проявляющуюся как в его конституционно-правовой природе, так и в соответствующем объеме полномочий. Зафиксировав разные типы субъектов Федерации, Договор наделил их и различным объемом прав. Именно поэтому Федеративный договор можно считать первым федеральным документом в постсоветской России, определившим асимметричный характер российского федерализма, зафиксировавшим конституционно-правовое неравенство субъектов Федерации. Важно отметить, что данный подход, с некоторыми изменениями, был в дальнейшем закреплен и в новой Конституции России, принятой в 1993 году. 
В Федеративном договоре заложен целый ряд принципиальных расхождений в объеме прав субъектов Федерации различного типа. Наиболее ярким из них является признание республик суверенными государствами. Таким образом, исходя из анализа текста Договора, можно сделать вывод о том, что Российская Федерация состоит из субъектов, являющихся суверенными, и субъектов, суверенными не являющимися. То есть разнотипность российских регионов подразумевает их конституционно-правовое неравенство.
Федеративный договор определил республику в составе Российской Федерации, как "суверенное государство". Из этого следует ряд прав, которыми обладают только национально-государственные образования в составе России. В частности, только республики могут устанавливать собственное гражданство, принимать собственные конституции, устанавливать государственный язык. Важно отметить, что данные положения вошли и в текст новой Конституции Российской Федерации. 
В развитие норм о суверенности национально-государственных образований в Договоре четко закреплялась целостность территории республики3 в составе России, которая, не могла быть изменена без ее согласия, равно как не мог быть изменен в одностороннем порядке государственно-правовой статус республики4. В договорах с прочими типами субъектов Федерации подобные нормы отсутствовали. Согласно Договору, только республики обладают всей полнотой государственной (законодательной, исполнительной, судебной) власти на своей территории, кроме тех полномочий, которые переданы (отнесены) в ведение федеральных органов государственной власти5. Нормы Договора устанавливали, что республики являлись "самостоятельными участниками международных и внешнеэкономических отношений"6, в то время как области, края, города федерального значения, автономная область и автономные округа являлись участниками лишь международных и внешнеэкономических "связей"7.
В тексте Договора с республиками дается исчерпывающий перечень предметов ведения и полномочий Российской Федерации и совместного ведения Федерации и ее республик. Остальные предметы ведения, согласно принципу остаточной компетенции, остаются в распоряжении республик. В тоже время в договорах с другими типами субъектов Федерации в соответствующих разделах, устанавливающих совместную компетенцию Федерации и ее субъектов, содержатся нормы "и другие полномочия, отнесенные Конституцией Российской Федерации к совместному ведению" Российской Федерации и краев, областей, автономных округов и т.д. соответственно8. Таким образом, перечень совместной компетенции Федерации и ее субъектов, не являющимися республиками, мог быть расширен, что, в свою очередь, сужало их собственную компетенцию.
В Договоре с республиками к компетенции Российской Федерации отнесено установление системы только федеральных органов государственной власти, порядка их организации и деятельности. Тем самым решение аналогичных вопросов относительно органов государственной власти республик в составе России отнесено непосредственно к их ведению. В тоже время нормами Федеративного договора с краями, областями, городами федерального значения и Федеративного договора с автономной областью и автономными округами к ведению Российской Федерации отнесено установление общих принципов организации системы представительных органов власти перечисленных типов субъектов Федерации.
Наряду с приведенными существенными различиями государственно-правового характера Федеративный договор зафиксировал еще один принципиальный вопрос, который решался по-разному в отношении республик и прочих типов субъектов Федерации. Это вопрос о собственности на землю, недра и другие природные богатства. 
Федеративный договор зафиксировал, что "земля, ее недра, воды, растительный и животный мир являются достоянием (собственностью) народов, проживающих на территории соответствующих республик"9. Принципиально иная позиция по тому же вопросу содержится в Договоре с административно-территориальными образованиями. Земля, ее недра, воды, располагающиеся на их территории, фактически, являются федеральной собственностью. "Вопросы владения, пользования и распоряжения землей, недрами, водными, лесными и другими природными ресурсами регулируются Основами законодательства Российской Федерации и правовыми актами краев, областей, городов Москвы и Санкт-Петербурга"10.
В преамбуле Договора с республиками присутствует тезис о праве народов на самоопределение в составе Российской Федерации. В тоже время подобного тезиса нет в тексте Договора с краями, областями, городами федерального значения. Учитывая этнический принцип выделения республик, можно сделать вывод о том, что, подобным образом, за русским народом даже формально не признается право на самоопределение. 
Таким образом, "в Российской Федерации сложилась парадоксальная ситуация, когда одни народы имеют "двойную" государственность - российскую и свою национальную, а другие, и в первую очередь русские, не имеют никакой государственности"11, поскольку, в соответствии с федеральной Конституцией, Россия является государственностью "многонационального народа Российской Федерации". Исходя из анализа федеральных нормативно-правовых актов, можно сделать вывод о том, что русский народ собственной государственностью не обладает.
Впоследствии, опираясь на нормы Федеративного договора, республиканские законодатели закрепили за республиками в составе Российской Федерации суверенные права в собственных конституциях. В ряде из них декларируются положения о делегировании части своих суверенных полномочий Российской Федерации на основании Федеративного договора, то есть на договорных началах. При этом суверенитет республик определяется как первичный, а природа Федерации как договорная12. Подобные положения развивались представителями республик исходя из собственной интерпретации норм и сути Договора. Таким образом, асимметричность российской модели федерализма, установленная Федеративным договором, была дополнена и закреплена соответствующими нормами регионального законодательства, что относится, в первую очередь, к республикам в составе России.
В тоже время, в силу принципиальности вопроса и идеологической его подоплеки, представляется необходимым подчеркнуть, что Российская Федерация не является федерацией договорного типа, поскольку была образована не на основе какого-либо договора, а на основе исторически сложившейся общности ее народов. Целостность Российской Федерации, основы ее государственного строя определены Конституцией Российской Федерации.
Асимметрия федеративных отношений, установленная Федеративным договором, наиболее ярко проявляется в особых приложений к нему. Например, в приложении к Договору от Республики Башкортостан, в нарушение российского законодательства, закрепляется, что Республика Башкортостан самостоятельно определяет общие принципы налогообложения и сборов в бюджет с учетом принятых в республике законов. Другая норма приложения позволяла республике создавать "самостоятельные законодательную и судебную систему, прокуратуру, адвокатуру и нотариат"13. Важно отметить, что приведенные положения противоречат не только нормам федерального законодательства, но и нормам самого Федеративного договора. Таким образом, Договор не только сам являлся политическим компромиссом и результатом политического "торга" между федеральным центром и регионами, но компромиссной являлась и его внутренняя структура, содержащая противоречивые положения. Представляется, что созданная данным документом правовая система российского федерализма, его правовой каркас, базирующийся на компромиссе и неравенстве субъектов Федерации, в принципе не могли быть долговременными, стабильными и устойчивыми.
Изучая Федеративный договор и отмечая его важность и своевременность как политико-правового компромисса, приостановившего центробежные процессы, не следует забывать, что именно данный документ впервые закрепил неравноправие субъектов Федерации, а также создал предпосылки трансформации России в федерацию договорного типа. Ряд экспертов полагают, что с подписанием этого документа Россия превратилась из конституционной федерации в конституционно-договорную, а ряд лидеров республик и вовсе считают Россию договорной федерацией именно на основании самого факта заключения Федеративного договора. 
В любом случае, с точки зрения соотношения статусов субъектов Федерации, Федеративный договор означал установление в России асимметричной модели федерации. Договор признал суверенность республик, входящих в состав Федерации, что, в правовом отношении, усилило опасные для целостности всего государства тенденции к трансформации России в конфедерацию независимых республик.

Конституция Российской Федерации

Новая Конституция Российской Федерации, принятая на общенациональном референдуме 12 декабря 1993 года, отчасти скорректировала асимметричную модель российского федерализма. Несмотря на то, что в Конституции РФ подтверждалось наличие трех типов субъектов Федерации, которые были зафиксированы в Федеративном договоре, особенности их государственно-правового статуса были существенно унифицированы, а объем прав и полномочий значительно уравнен. 
То есть в новой Конституции России была воспроизведена классификация субъектов Федерации, которой следовал Федеративный договор. В статье 65 Конституции РФ присутствует перечисление всех субъектов Федерации, при этом они сгруппированы соответствующим образом: вначале идет перечисление республик, затем краев, областей и городов федерального значения, потом автономной области и автономных округов14. Однако, при этом новая Конституция России лишила республики суверенитета15 и закрепила принцип равноправия всех субъектов Федерации16.
Разграничение предметов ведения и полномочий между Российской Федерацией и ее субъектами осуществляется Конституцией РФ на основании статей 71, 72 и 73. Статья 71определяет полномочия, находящиеся в ведении Российской Федерации. Полномочия, находящиеся в совместном ведении Российской Федерации и ее субъектов, зафиксированы в статье 72 Конституции РФ. Статья 73 закрепляет остаточную компетенцию за субъектами РФ. Таким образом, вне пределов ведения Российской Федерации и совместного ведения субъекты РФ обладают всей полнотой государственной власти.
Вопросы, отнесенные согласно статьи 71 к ведению федеральных органов государственной власти, как и вопросы, находящиеся в соответствии с статьей 72 в совместном ведении, в большинстве случаев дублируют соответствующие положения Федеративного договора. Наиболее важным в этом смысле представляется тот факт, что данное разграничение полномочий распространяется на все типы субъектов Федерации. Соответственно, на основании указанных статей, все типы субъектов Федерации обладают равным объемом прав и полномочий. В отличие от Федеративного договора Конституция не наделят особыми полномочиями республики в составе Российской Федерации. 
Таким образом, Конституция России подтверждает наличие различных типов субъектов Российской Федерации, однако система разграничения предметов ведения является единой для всех 89 регионов России. Тем ни менее, в системе разграничения предметов ведения и полномочий между органами государственной власти Федерации и ее субъектов, которая заложена российской Конституцией в статьях 71, 72 и 73, имеются определенные противоречия, которые можно рассматривать как предпосылки возникновения асимметрии российского федерализма, как базис конституционно-правового неравенства субъектов Федерации.
С одной стороны российская Конституция, задает жесткую модель разграничения предметов ведения. Сам факт наличия в Основном законе закрытых перечней предметов ведения Федерации и предметов совместного ведения свидетельствует о том, что эти нормы не могут предаваться ревизии иначе, как в порядке внесения поправок в федеральную Конституцию.
С другой стороны, статья 72 Конституции, определяющая сферу совместного ведения, имеет серьезные недостатки, связанные, прежде всего, с отсутствием четкости в разграничении полномочий17. Федеральная Конституция содержит не разграничение, а по существу лишь перечень предметов, подлежащих разграничению. Указание на предметы совместного ведения не может определить, что в этих сферах правомочны делать органы государственной власти Федерации, а что - органы государственной власти ее субъектов. Сферы полномочий, особенно в предметах совместного ведения Федерации и субъектов, обозначены лишь в общей форме. Таким образом, статья 72 Конституции РФ нуждается в дополнительном разграничении предметов ведения совместной компетенции. Это, в свою очередь, может быть сделано двумя путями. 
Первый заключается в принятии соответствующих федеральных законов по каждому предмету совместного ведения Федерации и ее субъектов, разграничивающих компетенцию федерального центра и регионов в каждом конкретном вопросе. В этом случае механизм разграничения компетенций будет универсален для всех субъектов Федерации. 
Второй путь заключается в договорном разграничении компетенций. При этом регионы, очевидным образом, оказываются наделенными разным объемом полномочий и компетенций, поскольку маловероятно, что при проведении переговоров и заключении соответствующих договоров со всеми субъектами Российской Федерации результат будет одинаков для всех 89 российских регионов. В российской практике построения федеративных отношений был реализован второй вариант.
Важнейшими итогами принятия Конституции РФ в отношении развития федеративных отношений в России явились: конституционное разграничение полномочий между органами государственной власти Федерации и ее субъектов18; закрепление суверенитета исключительно за Федерацией в целом19, то есть республикам в суверенитете было отказано20; целостность и неприкосновенность территории Российской Федерации21, что означает отсутствие у субъектов Федерации права на сецессию; конституционное установление верховенства федерального законодательства во главе с Конституцией РФ и его распространение на всю территорию России22 ; введение положения о равноправии субъектов Федерации23. 
Однако, несмотря на последнее положение, принципиальным образом отличающее принципы федеративных отношений, заложенные в новой Конституции, от их аналогов, закрепленных в Федеративном договоре, республики в Конституции обозначены как "государства". Свой статус они, в отличие от остальных субъектов РФ, определяют не уставами, а конституциями24, то есть конституционные различия в статусе субъектов Федерации проявляются, в первую очередь, в сфере источников права25. Таким образом, декларированное равноправие субъектов Федерации не обеспечивается в политико-правовой реальности. Констатируемая разностатусность субъектов на практике ведет к их неравноправию.
В этом заключается парадокс и противоречие российской Конституции. С одной стороны части 1 и 4 статьи 5 Основного закона России декларируют равенство субъектов Федерации, как между собой, так и во взаимоотношениях с федеральными органами государственной власти. То есть федеральная Конституция проводит идею равенства субъектов Федерации вне зависимости от их конституционно-правового статуса. Данные положения исходят из необходимости сохранения исторически сложившегося государственного единства, стабильности, конституционного правопорядка на всей территории Федерации. Из принципа равноправия логически следует, что в составе Российской Федерации не может быть субъектов, имеющих какие-либо правовые преимущества по сравнению с другими составляющими ее субъектами.
Действительно, предпринятый в отечественной юриспруденции26 правовой анализ показывает, что, несмотря на конституционно-правовые различия субъектов Федерации, Конституция устанавливает много общего в их статусе субъекта Федерации: все они находятся в правовом состоянии членства в составе Федерации; субъекты Федерации равны во взаимоотношениях с федеральными органами власти; все субъекты Федерации обладают элементами учредительной власти; территория субъекта Федерации не может быть изменена без его согласия; Конституция Российской Федерации не предусматривает право выхода субъекта Федерации из ее состава; на все субъекты Федерации распространяется федеральная юрисдикция. 
Таким образом, предоставляя равные права субъектам Федерации федеральный центр стремится к унификации федеративных отношений, выработке единого подхода ко всем частям федеративного государства. Следовательно, конституционно закрепленное равноправие субъектов Федерации способствует в определенной мере единообразию федеративных отношений и укреплению единства федеративного государства. 
Равные права субъектов Федерации предполагают юридическое равноправие, которое проявляется в двух аспектах. 
Первый аспект связан с принципом равноправия субъектов Федерации по отношению к федеральному центру. На конституционном уровне такое равноправие закрепляется в части 4 статьи 5 Конституции РФ. При этом равноправие субъектов Российской Федерации во взаимоотношениях с федеральными органами государственной власти расценивается конституционалистами как правовой способ преодоления асимметричности Федерации путем обеспечения возможности выравнивания государственного уровня субъектов, но при сохранении их социально-экономических, этнических и иных особенностей27.
Второй аспект принципа равноправия касается равенства прав субъектов Российской Федерации между собой. Данный аспект закреплен в виде конституционного принципа в части 1 статьи 5 Конституции Российской Федерации.
Вместе с тем, исходя из исторически сложившейся специфики национально-государственного устройства России, российская Конституция устанавливает особенности и различия в конституционно-правовом статусе субъектов Федерации.
В частности, статус республики определяется федеральной Конституцией и конституцией республики28, в то время как статус краев, областей, городов федерального значения, автономной области и автономных округов - федеральной Конституцией и уставами этих субъектов Федерации29. Несмотря на то, что официальная позиция российских органов власти, закрепленная, в том числе, и решениями Конституционного Суда РФ, признает конституции и уставы субъектов Федерации идентичными по занимаемому месту в иерархии нормативно-правовых актов субъектов Федерации, правовые различия между конституцией и уставами существуют. Традиционно юридическая наука трактует конституцию как атрибут государства, как закон, устанавливающий основы государственного устройства, порядок и принципы образования органов государственной власти. Устав же рассматривается, преимущественно, как свод правил, призванный регулировать какой-либо определенный вид деятельности. Обычно устав носит характер регламента деятельности организаций и объединений.
Неравнозначность устава и конституции подтверждается и в правовых комментариях к российской Конституции: "Устав по своей роли в некоторой мере аналогичен конституции республики в составе России, хотя имеет более узкий предмет регулирования"30.
Принципиальное различие существует и в порядке принятия основного закона субъекта Федерации. Если процедура принятия устава может осуществляться исключительно законодательным собранием (представительным органом) соответствующего субъекта Федерации, что зафиксировано в федеральной Конституции31, то конституции республик могут быть приняты и на республиканском референдуме. Соответственно, степень легитимности конституций и уставов может интерпретироваться как неравнозначная.
Федеральная Конституция предоставляет республикам, и только им, право устанавливать свои государственные языки32. Обычно конституциями республик в качестве государственных языков признаются русский язык и язык титульной нации. Однако, в ряде республик существует и более двух государственных языков: в Дагестане государственными признаны языки всех его коренных этнических общин. В тоже время согласно конституции Республики Тыва ее государственным языком является тыва язык, а русский действует на территории республики как общефедеральный язык33. Несмотря на то, что фактически это означает признание русского языка как государственного в рамках Федерации в целом, непосредственно в качестве государственного языка Республики Тыва тывинская конституция его не признает.
Наличие в составе Российской Федерации республик, имеющих статус государств, обуславливает существование наряду с гражданством Российской Федерации гражданства ее республик. Прочие типы субъектов Федерации своего гражданства устанавливать не имеют права. 
Вопрос о гражданстве республик в составе России является таким же дискуссионным как и проблема правомочности использования терминов "суверенный" и "государство" по отношению к национально-государственным образованиям в составе Федерации. 
Официальная точка зрения заключается в том, что наличие у физического лица гражданства Российской Федерации и гражданства республики не означает, что он обладает двойным гражданством. То есть наряду с общепризнанным толкованием института гражданства признается и особое, "внутреннее" гражданство. Правда необходимо отметить, что в данном случае Россия не является уникальной Федерацией. Свое "внутреннее" гражданство имеют субъекты федерации в США, Швейцарии, ФРГ и т.д. Тем ни менее специфика российской практики регламентирования гражданства субъектов Федерации существует. 
Сочетание гражданства России и гражданства республик-субъектов Российской Федерации рассматривается как два уровня правовых связей человека в федеративном государстве, допустимых в рамках единого гражданства. Таким образом, не может быть такого правового положения, при котором гражданин республики не является одновременно гражданином Российской Федерации. В то же время такая возможность следует из части 7 статьи 11 Конституции Республики Дагестан, что вызывает серьезные сомнения в конституционности подобного положения республиканской конституции.
В отличие от практики зарубежных федераций, где лицо, обладающее гражданством субъекта Федерации, необходимо обладает и федеральным гражданством, а весь комплекс проблем, касающийся вопросов приобретения гражданства, его регламентации находится в ведении федеральных органов власти, в России гражданство субъектов Федерации имеет множество неурегулированных аспектов34. 
В частности возникает вопрос о том, может ли то или иное лицо пробрести гражданство республики в составе Российской Федерации до вступления в гражданство России. В российском законодательстве в настоящее время этот вопрос остается неурегулированным. Между тем, в случае положительного его решения "внутреннее" гражданство республик в составе РФ имеет возможность перейти в плоскость "внешнего" гражданства, приближающегося к его международно-признанным аналогам. Данная проблема является действительно серьезной, поскольку от ее решения зависит и целостность суверенитета России. 
Вопросы "внутреннего" гражданства, обозначенные федеральной Конституцией, получили свое развитие и в республиканских конституциях. В частности, в статье 19 конституции Республики Татарстан установлено, что республика имеет свое гражданство, а ее граждане обладают гражданством России. При этом оговаривается, что они могут иметь также гражданство других государств, условия осуществления которого определяются договорами и соглашениями с соответствующими государствами Республики Татарстан. 
Соответственно возникает вопрос, насколько эти договоры и соглашения будут соотносится с соглашениями и договорами Российской Федерации по аналогичным вопросам. Кроме того, приведенное положение конституции Татарстана находится в противоречии со статьями 6, 62 и 71 федеральной Конституции, на основании которых вопросы гражданства отнесены к ведению федеральных органов власти, а вопросы двойного гражданства решаются федеральным законом. 
Данный пример показывает, каким образом могут быть использованы конституционно-правовые привилегии республик, и к каким последствиям это может привести для общей системы законодательства в России. Трудно не согласиться с выводом российских юристов-экспертов в области конституционного права, что наличие республиканского гражданства подчеркивает асимметричность Российской Федерации и стимулирует процессы введения собственного гражданства в краях и областях35 с целью выравнивания объема прав и полномочий субъектов Федерации. Вместе с тем, представляется, что в условиях современной российской специфики повсеместное введение собственного гражданства в субъектах Российской Федерации будет неизбежно означать угрозу целостности России, подрывать ее территориальное единство.
Асимметричность российской модели федерализма отражена в российской Конституции в виде еще одного конституционно-правового парадокса, являющегося специфической и уникальной чертой Российской Федерации. Речь идет о не имеющем аналогов в мире феномене сложносоставного субъекта Федерации, более известного36 под названием "принцип матрешки"37. Суть его состоит в том, один субъект Федерации входит в состав другого субъекта Федерации. При этом, согласно положениям Конституции РФ, оба являются самостоятельными и равноправными субъектами Федерации, обладающими идентичным объемом прав и полномочий, устанавливающими собственные системы органов государственной власти. 
Таким образом, в Конституции РФ имеются две взаимоисключающие друг друга статьи, смысл одной из которых противоречит содержанию другой. Статья 5 Конституции России в 1 и 4 ее части устанавливает равноправие субъектов Федерации, в то время как часть 4 статьи 66 предусматривает вхождение автономного округа в состав области или края. Из норм федеральной Конституции следует вывод о том, что область или край, в состав которых входит автономный округ, полностью равны в своих конституционных правах автономному округу, несмотря на то, что последний является их составной частью. Подобный феномен равенства целого и его части существует только в России и в мировой практике не известен. 
Ряд исследователей пытаются провести некоторые аналогии с особенностями федеративного устройства Швейцарии, в которой наряду с кантонами существуют полукантоны. Представляется, что данные аналогии не состоятельны в силу того, что полноправными субъектами швейцарской федерации являются только кантоны. Статус полукантонов существенно ниже, что не позволяет рассматривать кантоны и полукантоны в качестве равноправных субъектов федерации. В то время как в России и автономные округа, и области (края), в которые они входят, являются полноправными субъектами Федерации.
Проблема сложносоставных субъектов Российской Федерации является достаточно важной и значимой, поскольку затрагивает целый ряд российских регионов. Из десяти имеющихся в России автономных округов девять входят в состав семи краев и областей. Суть проблемы состоит в том, считать ли автономные округа частью краев и областей, в которые они входят, или считать их полностью самостоятельными субъектами Федерации. Правовая коллизия, следующая из противоречивости норм федеральной Конституции, ставит целый комплекс вопросов38, такие как:
??входит ли территория автономного округа в состав территории области (края) при вхождении этого автономного округа в состав соответствующего края, области;
??распространяется ли юрисдикция области (края) на автономный округ, входящий в ее состав;
??каким образом должно определяться фактическое положение автономного округа, находится ли он в составе области (края) или входит непосредственно в состав Российской Федерации;
??может ли автономный округ, являясь равноправным субъектом Федерации, осуществить выход из состава области (края) и каков должен быть механизм выхода, если таковым правом он обладает;
??может ли население автономного округа принимать участие в формировании органов власти области (края), в состав которой округ входит, то есть могут ли жители округа избирать главу администрации области (края), участвовать в областном (краевом) референдуме, формировать законодательные органы власти области (края) и каков тогда статус депутатов от автономного округа;
??каков механизм взаимодействия и принятия решений органов государственной власти автономного округа и области (края), в состав которой он входит;
??какова роль федеральных органов власти в регулировании взаимоотношений автономного округа с областью (краем), в состав которого он входит;
??какие должны быть согласительные процедуры при возникновении споров в сложносоставных субъектах Федерации, какие суды могут эти споры разрешать.
Фактически, Конституция России уходит от ответа на поставленные вопросы с помощью части 4 статьи 66, в которой решение остается за участниками противоречия - областями (краями) и находящимися в их составе округами.
Между тем, неурегулированность данного вопроса приводит к ряду достаточно спорных с точки зрения федерального законодательства ситуаций. В частности, в политической практики России складывается парадоксальная ситуация. Население автономного округа может участвовать в выборах губернатора области (края), в состав которой округ входит39, однако деятельность областного (краевого) губернатора и его распоряжения могут и не распространяться на территорию округа, по крайней мере, они могут встречать противодействие со стороны главы администрации округа. При этом, если первое должностное лицо будет апеллировать к тому, что округ является составной частью области (края), то второе должностное лицо может ссылаться на соответствующие положения Конституции, признающие автономный округ самостоятельным и равноправным субъектом Федерации. Фактически, администрация округа может сама решать какому распоряжению областной (краевой) администрации подчиняться, а какому нет. Подобные коллизии достаточно распространены в сложносоставных субъектах Федерации, являясь источником постоянных межрегиональных конфликтов. Необходимо признать, что подобное состояние дел не способствует укреплению Российской Федерации.
Другим спорным вопросом является представительство населения автономного округа в законодательном собрании области (края), в состав которой округ входит. На основании своего вхождения в область (край) от округа избираются депутаты в представительный орган области (края), которые формируют там свое "окружное лобби". В тоже время население округа избирает и окружное законодательное собрание. Таким образом, избиратели округа получают двойное представительство в законодательных органах власти двух субъектов Федерации и имеют соответствующие преимущества по сравнению с остальными избирателями области (края). Тем самым нарушаются и принципы демократии и равенства граждан России, поскольку интересы ряда граждан представлены на федеральном уровне и дважды на региональном уровне, в то время как интересы остальных - только на федеральном уровне и уровне своего субъекта Федерации.
Генезис данной проблемы кроется в историческом наследии советской системы государственного устройства. Изначально округа создавались для поддержки малых народностей, вследствие чего им была характерна административная подчиненность соответствующей области (края)40, в состав которой они входили. Однако с подписанием Федеративного договора статус автономных округов был повышен до статуса субъектов Федерации. В Конституции РФ они были полностью уравнены в правах по отношению к другим субъектам Федерации, включая и те, в состав которых они входили. Как уже отмечалось, федеральная Конституция фактически уходит от разрешения политико-правовых коллизий между автономными округами и областями (краями), в состав которых они входят. Между тем, органы власти автономных округов начинают реализовывать свои права, обозначенные в Конституции РФ, чем создают политико-правовые прецеденты и коллизии.
В частности, на основании волеизъявления органов государственной власти округа, решения его Совета народных депутатов и Закона Российской Федерации "О непосредственном вхождении Чукотского автономного округа в состав Российской Федерации" от 17 июня 1992 года Чукотский автономный округ непосредственно вошел в Российскую Федерацию, выйдя тем самым из Магаданской области, в составе которой он находился. Конституционность указанного закона была подтверждена постановлением Конституционного Суда Российской Федерации от 11 марта 1993 года. Таким образом, было подтверждено право автономного округа на непосредственное вхождение в Российскую Федерацию на основании того, что нахождение или выход автономного округа из области (края) не влияет ни на его правовой статус, ни на национально-государственное устройство и состав Российской Федерации. Тем самым был создан прецедент, на который существенно ориентируются администрации округов, вызывая вполне обоснованное недовольство администраций сложносоставных субъектов Федерации.
Стоит отметить, что Конституция Российской Федерации не предусматривает принятия законодательных актов, предусматривающих механизм выхода автономного округа из состава субъекта Федерации. Более того, при определенных условиях подобные действия могут нарушать соответствующие нормы федеральной Конституции, которые устанавливают территориальную целостность субъектов Федерации и порядок изменения границ субъектов Федерации исключительно с их согласия41. Таким образом, возможная реализация одних норм Конституции может при определенных условиях привести к нарушению других конституционных норм.
Ярким примером, способным продемонстрировать остроту проблемы, является ситуация вокруг Тюменской области. Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий автономные округа, входящие в ее состав, не только почти полностью формируют областной (и в значительной степени федеральный) бюджет, но вместе образуют подавляющую часть территории области. Таким образом, в случае реализации выхода обоих округов из состава области, Тюменская область просто не сможет существовать как субъект Федерации. То есть федеральная Конституция заложила огромное противоречие: потенциально, округа в праве обладать правом непосредственного вхождения в состав Российской Федерации как равноправные субъекты РФ, в тоже время их односторонний выход из состава других субъектов Федерации будет означать нарушение территориальной целостности ряда российских регионов.
В целом же неразрешенность проблемы равенства части и целого в отношении сложносоставных субъектов Федерации ведет к углублению асимметрии национально-государственного устройства России.
Приведенный анализ показывает, что асимметричный характер российского федерализма заложен и в Конституции РФ. Несмотря на конституционные нормы о равенстве субъектов Федерации, основной закон России закрепил разностатусность российских территорий. Таким образом, в Конституции России содержится декларированное, но не обеспечиваемое реально равноправие субъектов Федерации: с одной стороны субъекты Федерации равноправны, с другой стороны ряд из них обладает определенными конституционно-правовыми привилегиями, недоступными для других, а некоторые субъекты Федерации входят в состав других субъектов Федерации. Равноправие субъектов Федерации не вполне соотносится с их разностатусностью, а зафиксированное в федеральной Конституции равноправие народов России вовсе не влечет за собой автоматически равноправия субъектов Федерации42.
Таким образом, новая Конституция России преодолела ряд норм Федеративного договора, устанавливавших асимметричность Российской Федерации, но при этом федеральная Конституция заложила также новые основы правового неравенства субъектов Федерации.
Представляется, что разрешение проблемы асимметрии федеративного устройства России, выравнивание статуса и объема полномочий субъектов Федерации возможно только с помощью внесения соответствующих изменений в нормативно-правовые акты, регламентирующие весь комплекс вопросов, связанных с федеративными отношениями, и, в первую очередь, в Конституцию Российской Федерации. В противном случае, всегда будут оставаться правовые "зацепки" для приобретения некоторыми субъектами Федерации дополнительных полномочий в обход федерального законодательства.
ПРИМЕЧАНИЯ:
 
1 Гриценко Е.В. Развитие регионального законодательства как правовой основы статуса субъекта Российской Федерации (на примере Иркутской области) // Российская Федерация и ее субъекты: проблемы гармонизации отношений. М., 1998. С. 64.
 2 Там же. С. 64-65.
 3 Часть 1 статьи III Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти суверенных республик в составе Российской Федерации.
 4 Там же.
 5 Там же.
 6 Часть 2 статьи III Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти суверенных республик в составе Российской Федерации.
 7 См. часть 2 статьи III Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти краев, областей, городов Москвы и Санкт-Петербурга Российской Федерации, а также часть 2 статьи III Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти автономной области, автономных округов в составе Российской Федерации.
 8 Пункт м) статьи II Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти краев, областей, городов Москвы и Санкт-Петербурга Российской Федерации, а также пункт м) статьи II Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти автономной области, автономных округов в составе Российской Федерации.
 9 Часть 3 статьи III Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти суверенных республик в составе Российской Федерации.
 10 Часть 3 статьи III Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти краев, областей, городов Москвы и Санкт-Петербурга Российской Федерации.
 11 Колдаев В.М. Проблемы национально-государственного устройства Российской Федерации // Россия на современном этапе. М., 1997. С. 27.
 12 Подробнее об этом см.: Титова Т.П. Асимметричность конституционной модели российского федерализма // Российская Федерация и ее субъекты: проблемы гармонизации отношений. М., 1998. С. 31
 13 Архив Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации. Материалы Верховного Совета РСФСР. Цит. по: Федерализм власти и власть федерализма. М., 1997. С. 105.
 14 Уже один лишь порядок перечисления субъектов Федерации, который имеет место быть в Конституции РФ, можно интерпретировать как конституционно закрепленную иерархию российских регионов.
 15 Часть 2 статьи 5 Конституции Российской Федерации.
 16 Часть 4 статьи 5 Конституции Российской Федерации.
 17 См. подробнее об этом: Титова Т.П. Указ. соч. С. 32-33.
 18 Осуществлено в статьях 71, 72 и 73 Конституции Российской Федерации.
 19 Данное положение следует из части 1 статьи 4 Конституции Российской Федерации, которая гласит: "суверенитет Российской Федерации распространяется на всю ее территорию".
 20 Это следует из определения республики в составе Российской Федерации, данного в части 2 статьи 5 Конституции Российской Федерации.
 21 Часть 3 статьи 4 Конституции Российской Федерации.
 22 Часть 2 статьи 4 Конституции Российской Федерации.
 23 Часть 1 и часть 4 статьи 5 Конституции Российской Федерации.
 24 Часть 2 статьи 5 Конституции Российской Федерации.
 25 Конституция Российской Федерации. Комментарий / Под общей редакцией Б.Н.Топорнина, Ю.М.Батурина, Р.Г.Орехова. М., 1994. С. 34.
 26 См.: Кухтик С.Н. Сочетание единства и многообразия как содержание нового российского федерализма // Российская Федерация и ее субъекты: проблемы гармонизации отношений. М., 1998. С. 40.
 27 Там же. С. 41.
 28 Часть 1 статьи 66 Конституции Российской Федерации.
 29 Часть 2 статьи 66 Конституции Российской Федерации.
 30 Конституция Российской Федерации. Комментарий. С. 320.
 31 Часть 2 статьи 66 Конституции Российской Федерации.
 32 Конституция Российской Федерации часть 2 статьи 68.
 33 Конституция Республики Тыва статья 33.
 34 См. подробнее об этом вопросе: Воробьев H.Ф. Вопросы гражданства в российском федеративном государстве" // Российская государственность: состояние и перспективы развития. М., 1995. 
 35 Воробьев Н.Ф. Указ. соч. С. 137.
 36 См. например: Смирнягин Л.В. Российский федерализм: парадоксы, противоречия, предрассудки. М., 1998. С. 22.
 37 Таким образом, даже в получившем распространение названии данного феномена отражена его глубоко российская специфика.
 38 См.: Бобракова Е.Е. Федеративные отношения в российском государстве и проблемы взаимодействия органов государственной власти автономных округов и края, области в состав которых они входят // Российская государственность: состояние и перспективы развития. М., 1995; Конев Ю.М., Ульянов В.И. Проблемы федеративного устройства на примере взаимоотношений края или области с входящими в их состав автономными округами // Современный федерализм: модели, статус субъектов и иерархии правовых норм / Научная конференция. Орел, 1997.
 39 В случае с Тюменской областью, в состав которой входят Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий автономные округа, губернаторы последних неоднократно срывали выборы областного главы администрации с целью подчеркнуть свою самостоятельность и независимость от области.
 40 К истории вопроса см.: Бобракова Е.Е. Указ. соч. С. 235-278.
 41 Часть3 статьи 67 Конституции Российской Федерации.
 42 В частности, это подтверждается и в различных правовых комментариях к Конституции РФ. См., например: Конституция Российской Федерации. Комментарий. С. 36.






Е.И. Глушенкова


"ДЕМОКРАТИЯ УЧАСТИЯ".
ПОЛИТИЧЕСКОЕ УЧАСТИЕ 
В ЭКОЛОГИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКЕ РОССИИ


Неоднократно отмечалось, что процесс осуществления 
	политических решений в нашей стране мало эффек
	тивен. Это справедливо и для экологической политики, реализуемой с применением соответствующего законодательства, заимствованных на Западе стратегий и экономических рычагов. Важным фактором, оказывающим влияние на эффективность осуществления политики в современном обществе, является такой элемент политической культуры, как участие граждан в принятии политических решений (public participation). В этой статье проделан анализ участия сегментов гражданского общества в политике охраны окружающей среды и природопользования в контексте российской политической культуры. 
Позиция населения, экологических активистов, гражданского общества в целом играла и играет ключевую роль в формировании и каждодневном осуществлении экологической политики индустриальных стран Запада. Во второй половине 60-х - начале 70-х гг. в ряде западных стран получили распространение массовые политизированные движения, пропагандировавшие экологические ценности и добровольно взявшие на себя функцию экологического лоббизма. Экологические движения и экологические гражданские инициативы инициировали сам факт утверждения экологической проблематики в политической повестке дня, что и стало подлинным началом их собственного систематического политического участия.
В современной экополитологии сформировалось два направления рассмотрения политического участия сегментов гражданского общества в экологической политике: политическое участие рядовых граждан, в первую очередь, через местные органы власти, и участие представителей экологического движения и экологических неправительственных организаций (экоНПО) в деятельности органов государственной власти. (Здесь речь идет не столько о законодательной, сколько об исполнительной власти.) Соответствующие практики описывают сразу несколько концепций, в основе которых заложены такие постмодернистские идеи, как "наделение людей властью" (empowerment of people), и "права местного населения" (rights of endigenous people). 
В частности, речь идет о коммуналистской (communalist) концепции и практики принятия решений в экологической политике, получившей распространение в последнее десятилетие в ряде стран и предусматривающей передачу государством полномочий в принятии определенных решений группе граждан, которых это решение затронет в первую очередь. Речь о коллективном участии в принятии требуемого решения. Именно эта концепция напрямую базируется на идее "прав местного населения", что предполагает широкое участие рядовых граждан в деятельности органов власти на местном уровне1. Она получила хождение наряду с более традиционной плюралистической концепцией экологической политики, которая предусматривает участие организованных представителей гражданского общества, в частности, неправительственных организаций, в принятии решений. Но здесь рядового гражданина участвует не напрямую, а опосредованно, через организацию гражданского общества2. Есть и другие соответствующие концепции, однако все они, как и вышеупомянутые, применимы либо для традиционных в большинстве стран Запада практик плюралистической (представительной) демократии, либо для новейших постсовременных (postmodern) практик, которые следует рассматривать как прецеденты "прямой демократии".
В процессе описания практик политического участия необходимо уяснить, что масштаб и характер распространения "демократии участия" в заданном государстве зависит от того, как здесь функционирует система "государство - гражданское общество". Здесь имеются различные модели. Например, американская модель, действующая и в экологической политике, - это тесное институциализированное взаимодействие государства и представителей гражданского общества. Государство поддерживает рыночные "правила игры", не становясь на сторону ни экологических организаций, ни промышленного сектора. Одновременно оно санкционирует создание институтов, в рамках которых предлагает представителям гражданского общества самим разрешить все возникающие между ними противоречия. 
Нормотворчество, создание и воспроизводство экологического законодательства становится центром всего процесса политики, именно в судах сталкиваются разнородные акторы экологической политики; победа одного их них (или, чаще, компромисс) и закрепляется в соответствующем итоговом юридическом документе. В Европе в целом менее распространен американский формально-институциональный подход к экологической политике. Здесь - минимум экологических законодательных актов и представительских институтов при большей повседневной работе с бизнесменами и экологической общественностью, при открытой поддержке государством последних3. Для функционирования американской модели необходимы множественность акторов со стороны государства и гражданского общества, открытость процедуры и т.д. 
Важно отметить концептуальную близость американской модели с идеей плюралистической экологической политики в целом: она осуществляется путем создания институциональных рамок для борьбы интересов основных групп населения - представителей бизнеса, технических экспертов и государственной бюрократии, экологистов, выступающих от имени и исходя из интересов населения. Но особая роль здесь, как и в экологической политике вообще, принадлежит экспертам, их оценке, так как они устанавливает рамки, в которых рассматривается конкретный вопрос4.
Следует отметить, что в России явно преобладает второй тип экологической политики, обусловленный господствующей в целом системой принятия политических решений. Национальной российской политической культуре и традиции принятия решений соответствует так называемый управленческий тип принятия решений, который предполагает участие сегментов гражданского общества в экологической политике лишь на непостоянной, "маргинальной" основе. С плюралистической и коммуналистской политикой он качественно расходится прежде всего по части роли гражданского общества в принятии решений. Управленческо-технократический характер принятия решений характеризуется полным доминированием государства на всех этапах принятия решений, что не предусматривает включение в систему неинституциированных субъектов. 
Однако, может иметь место так называемое "корпоративное участие", которое предполагает допуск индивидов и их групп, являющихся членами корпоративной общности к участию в принятии решений. К примеру, советские ученые влияли на осуществление экологической политики путем создания алармистских экспертных систем, и выражая таким образом мнение экологической общественности, формально от имени корпоративной структуры (Академии наук, например)5. Не следует думать, что "корпоративное участие" - это некое неполноценное участие. Отмечают, в частности, что такие экспертные группы были более самостоятельны и независимы, менее подконтрольны государству, чем аналогичные профессиональные и(ли) неформальные группы в условиях плюралистической модели экологической политики, скажем, в США. Нельзя забывать, что хотя государство осуществляет принятие решений, но уже сам факт постановки проблемы - это результат импульса извне.
Многие решения в России не были бы приняты, если в этом участвовали только государственные агенты. Известный экополитолог Б.Джанкар писала, что в экологической политике СССР всех участников "можно разделить на государственных и неправительственных акторов". Государственные институты - это "инсайдеры", внутренние участники процесса принятия решений, а неправительственные участники и группы - "аутсайдеры", внешние участники экологической политики. Любопытно, что экономических субъектов (предприятия) она рассматривает как "инсайдеров", поскольку они были государственными, хотя традиционно считается, что бизнес выступает в политике как сегмент гражданского общества6. Думается, что эта классификация не потеряла актуальности и по сей день. Сегментов гражданского общества в Росси до сих пор представляется целесообразным отнести к "аутсайдерам" политического процесса.
Как известно, экологическая политика СССР, находясь на всех этапах в руках государства, формировалась как результат консультаций, взаимосогласований между основными министерствами и ведомствами, и оформлялась как их коллективные решения7. Западные исследователи видят здесь элемент плюрализма, но плюрализма бюрократического, то есть плюрализма политических, корпоративных интересов государственных ведомств, а не интересов социальных групп гражданского общества. Департаментализм и корпоративность сохранились в экологической политике современной России, как и другая особенность российской традиции принятия решений, которая состоит в полной закрытости, прежде всего для гражданского общества, самого процесса политики (policy process) и в его неформальном характере. В СССР система двойного управления со стороны партии и формальной госструктуры создавала широкие возможности именно для корпоративной модели. 
В рамках функционирования партийной системы происходили "подковерные" переговоры, торги между политиками, учеными и руководителями предприятий, и принятие решений было результатом консенсуса между заинтересованными сторонами. С распадом СССР и однопартийной системы в принятии решений усилился субъективизм, а "корпоративное участие", которое институциализировало и формализовало разнородные интересы, стало сдавать позиции. Для ряда социальных групп, в частности, ученых, таким образом исчез канал для опосредованного политического участия. Каких-либо внятных новых каналов не было создано. При этот процесс осуществления политики по-прежнему напоминает "китайскую шкатулку", то есть пока остается во многом закрытым для окружающих, что резко сужает возможности для любого участия, в том числе неформального и опосредованного. В то же время государство как контролировало, так и контролирует до сих пор весь процесс принятия решений (хотя этот контроль благодаря распаду КПСС стал более фрагментированным). Таким образом, в целом нельзя сделать вывод, что после распада СССР "аутсайдеры" политического процесса стали его "инсайдерами", скорее, наоборот. 
Следует отметить, что именно такой характер экологической политики в России делает безуспешными все попытки, которые делались и делаются в России, перенять ключевые институты, законодательство и другие элементы американской модели экологической политики. Американскую и российскую модели (последняя как разновидность европейской) отличает степень включенности гражданского общества в сам процесс. В отличие от американской, российская не требует высокой его организации, поскольку сама традиция принятия решений к гражданскому обществу более индифферентна. С другой стороны, тот факт, что в российской экологической политике пытаются следовать именно американской модели означает, что уже есть силы, которые старая традиции принятия решений, в которой им, как уже говорилось, уготовлено положение "аутсайдеров", не устраивает. Таковыми у нас являются экологические движения и НПО, само возникновение которых в недрах советской политической системы явилось для нее вызовом. 

Политическая культура и экологическое движение России

В той или иной форме участие экоНПО прочно вошло в ткань политической жизни стран Запада. Экологическая политика осуществляется экологическим ведомством обычно не напрямую, а через организации представителей гражданского общества, бизнес, фермерство, профсоюзы, но в первую очередь - через экоНПО. Существует множество классификаций экоНПО. Непосредственно с местным населением и над организацией его политического участия работают в основном так называемые низовые (grass root) экологические движения и НПО. Так называемые экоНПО экспертного типа, то есть организации, где работают в основном специалисты в области окружающей среды, которые, как правило, не организуются снизу вверх, от местных инициатив к общенациональному движению, участвуют в принятии соответствующих решений, играют здесь важную роль, но с населением обычно не работают. В рамках плюралистической модели экологической политики подразумевается существование НПО обоих типов. 
Если говорить о коммуналистской модели, то она деятельность НПО второго, то есть экспертного, типа не описывает. (Здесь и далее за скобками остается деятельность "зеленых" партий, так как она в основном лежит за пределами исполнительной власти, в то время как согласно "демократии участия" население вовлекается именно в принятие каждодневных решений, в сам процесс политики, а не только в избирательных процесс.) В 80-е - начале 90-х гг. экоНПО превратились в самостоятельную мощную политическую силу в большинстве развитых стран. Экологические движения как социальные движения - это движения общества за политические изменения, "формы коллективного поведения, которые [представляют собой] попытки относительно неструктурированных организаций предложить нововведения в социальную систему"8. Собственно экологические движения - самоорганизующаяся, в идейно-политическом отношении гетерогенная система деятельности независимых социальных субъектов, направленная на участие в организации социально-экономических отношений и политического процесса с учетом экологических императивов. 
Таким образом, в основе существования и функционирования экологических движений и НПО - соответствующие ценности, что отличает их от ряда других организаций гражданского общества. Ценности детерминируют стратегию, тактику, цели, механизмы их реализации и организационную структуру движения или НПО. С другой стороны, важнейшей задачей экологического движения и НПО является формирование системы лоббирования, давления на власти, осуществление постоянного прессинга, с одной стороны, и изменение ценностей населения, формирование его активной позиции - с другой. "Демократия участия" прибавляет к этим целям еще и задачу превращения НПО в канал постоянной коммуникации населения и властей в целях совместного принятия решений. Формы этой деятельности могут быть различны, но в России, стране с узкими институциональными рамками для лоббирования, самые распространенные - различные кампании, лагерь протеста, марш, информационные акции, акции по лоббированию, сбор подписей и кампании писем и т.д., вплоть до захвата объекта9.
Впрочем, экологисты вообще не могут легко сосуществовать с господствующей социальной систему, так как не разделяют доминирующей социальной парадигмы и ряд исследователей полагает, что для них вообще закрыты традиционные каналы политического участия. Участие граждан и экоНПО в политическом процессе зависит от наличия должных политико-правовых рамок, политической традиции в целом и особенностей национальной политической культуры, так называемых. культурных возможностей, которые можно определить как "русло культуры, в котором движение может действовать, не подвергая сомнению господствующие в обществе культурные коды и стандарты"10. В России, как уже говорилось, деятельность НПО представляет собой некоторый вызов, по крайней мере на уровне культурной традиции принятия решений. Именно поэтому, видимо, в нашем обществоведении сложилась практика некоторого ретуширования проблемы активности экоНПО в политике11.
В мире экологические движения прошли к настоящему времени два больших этапа. До начала 70-х гг. это были практически только сугубо охранительные движения, носящие неполитический характер. С начала 70-х гг. в ходе эволюции взглядов экологистов, появления нового энвайроментализма, в охрану окружающей среды был методологически включен социум. Произошла сильная политизация экоНПО. Но в рамках традиционной политики экологисты все время терпели неудачи и постепенно произошел отказ экологистов от политического участия традиционного типа, который ознаменовал новый этап развития экодвижений с начала 90-х гг.
Развитие движений в России в целом совпадает с общемировым по содержанию этапов, но отстает с точки зрения временных границ. С 1958 года, когда студенты Тартуского университета создали первую экологическую группу, и до середины 80-х гг. экодвижение России находилось в латентной фазе своего развития. Активная фаза, массовые движения, завершившиеся их профессионализацией и появлением в общественном сознании понятий социальной и политической экологии, а в российском обществе - Социально-экологического Союза (СоЭС, 1987 год), относятся к периоду 1987-1991 гг., то есть тогда, когда в развитых странах происходил переход уже к третьему этапу развития экодвижений. 
С 1993 г. наступил наблюдаемый всеми откат, и Россия так и остановилась на пороге третьего этапа развития экологического движения. Следует отметить, что само зарождение природоохранного движения в России изначально было подчинено основным постулатам господствовавшей тогда идеологии, оно было дополнением существовавшей административно-командной системы, было встроено в структуру социальных общественных организаций. Это полностью относится, к примеру, к Всероссийскому обществу охраны природы (ВООП), созданному в СССР еще в далеком в 1924 году. В период оттепели (1953-1964 гг.) общественная деятельность против экологических нарушений, прежде всего, частных граждан, была легализована (не затрагивая политических основ данного процесса). До перестройки экологическим НПО можно назвать, наверное, только студенческие дружины охраны природы, которые находились в состоянии вынужденного сотрудничества с властями и не носили протестного характера. 
После 1985 года постепенно аполитичность экологических групп сменилась его политизацией, так что первые избирательные кампании в союзные и местные органы власти в 1989-1990 гг. проходили при их активном участии. Это было время широчайших политических возможностей для российских экологистов, ведь структура политических возможностей с распадом однопартийной системы стремительно расширялась, но еще слабое, разрозненное экодвижение посттоталитарного общества оказалось не способно ими воспользоваться. Пришедшие во власть экологисты почти все вышли из экодвижения, но и в политике они не стали самостоятельной силой, интегрировавшись в разные партии и движения, чаще всего - демократического крыла. Поредевшее экодвижение становилось все более профессиональным, и это ознаменовало период так называемого сотрудничества с властями 1991-1993 гг., который сопровождался массовым переходом экологистов в исполнительную власть. 
Экологисты нашли свою нишу в создании экоНПО, ориентированных на сотрудничество с государством и бизнесом. С 1993 года, в силу обострения кризисных явлений и с усилением президентской власти, экоНПО в России не столько пытаются ее расширить, сколько сохранить, работая на выживание. Итогом развития экодвижения последних лет правомерно называют полный откат: придерживаясь тактики защиты, а не нападения, экологи объективно теряют завоеванные позиции, а с ликвидацией Минприроды в 1997 году экологическая сфера государственной политики отброшена к доперестроечным временам. Государство подавило ростки гражданской самоорганизации, и сейчас отношения в системе государственные органы - экоНПО называют дозированной самоорганизацией. Допускаются независимые политические акторы, но цели и деятельность их регулируется государством, которое по-прежнему является главным направляющим инструментом социальных изменений. В этом контексте и следует рассматривать политико-правовые рамки политического участия экологических НПО. 
Но не следует воспринимать нынешнее состояние российских экоНПО исходя из неблагоприятной политической окружающей среды: на настоящем этапе эволюции НПО в России носят "верхушечный" характер, будучи представлены зачастую небольшими группами представителей научной элиты (или контр-элиты), на практике в силу уровня и характера своей компетенции поддерживающей господствующий тип принятия решений12. При этом в России существовал и сохраняется гражданский активизм на местах. Но среди членов таких организаций преобладают антиправительственные настроения и отказ от сотрудничества с правительством, что характерно именно для второго этапа эволюции экодвижений. Впрочем, у российских экологистов, особенно экологистов разных типов НПО, разные подходы к участию в государственной экологической политике13. В целом же медленная эволюция российских неправительственных организаций в полноправных участников экополитики обусловлена в том числе и их недостаточной массовостью, организованностью, компетентностью их членов. 
Если касаться вопроса об общих и особенных чертах российских и западных экоНПО, следует, думается, сопоставлять с конкретной страной. Возьмем пример США, которые не считаются форпостами "зеленой" политики, но имеют уважаемую традицию существования экологических НПО и движений. Российские НПО, в частности, отличает от американских:
История. История американских НПО более длительная. Крупнейшие природоохранные НПО, которые, впрочем, сейчас постепенно трансформируются в так называемые "политизированные" - Sierra Club, National Wildlife Federation, созданные еще в XIX веке. 
Размеры. В экологических организациях США еще в 1975 году состояло 20 млн. человек, из которых 5 млн. - активные члены соответствующих первичек14. В России не ведутся подсчеты соответствующих активистов. В России в начале 1990-х гг., в период их расцвета было около 150 экологических организаций. (У нас экологическими группами считаются таковые от 3 человек.) Крупнейший в России СоЭС насчитывал в 1995 году - 230 полных членов (включая коллективных) и годовой бюджет 0,8 млн. долларов15. В США 11-12 % декларируют свое участие в деятельности какого-либо экоНПО или движения, а в России - только 3 %16.
Специализация. Она имела место в США изначально и сама по себе способствовала тому, чтобы конкретные НПО работали в конкретной сфере экологической политики: Environmental Defense Fund - охрана окружающей среды человека, Zero Population Growth - лоббирование структурной реформы экономики в целях изменения природы экономического роста, Friends of Earth - преимущественно, флора и фауна. В России, как кажется, все экологические движения занимаются одновременно всем, а СоЭС вообще "зонтичная" организация, вбирающая в себя всех и вся.
Охват населения. Как далее будет отмечено, в США экологические движения основывались на местных инициативах и зарождались часто в маленьких городках и поселках, там, где особенно развито местное сообщество. В России такой закономерности не прослеживается. Сначала экоНПО возникли у нас в больших городах и только сейчас они стали распространятся в малых, а в больших затухать. Это косвенно указывает и на связь НПО страны с населением, поскольку чем меньше населенный пункт, тем лучше население охвачено экологическими инициативами. До сих пор не менее 70-80% всех НПО в России сконцентрированы в городах и существуют внелокально.
Состав участников. В США студенческие экологические организации появились лишь в 70-е гг, и это обусловило пропасть между экологическим движением первого поколения (до 70-х гг.) и второго поколения, хотя в конце концов они смешались. Члены НПО - средний класс (upper middle class), больше всего - работники сферы услуг, затем - профессионалы, домохозяйки, далее - студенты, пенсионеры. В России в движении изначально явно преобладали студенты, молодые ученые, вообще выходцы из академической среды, и с упадком студенческих организаций и биологических дисциплин в стране к 1995 году экологизм упал на порядок.
Финансирование. У российских НПО финансирование организации в настоящее время осуществляется в первую очередь за счет грантов, а в США и на Западе в целом - это частные пожертвования (fundraising) членов гражданского общества, реже - предприятий и фирм17.
На Западе, в США, в частности, преобладают про-активные экоНПО, то есть те, основа деятельности которых не сводится к реакции на некую ситуацию. В России таких движений, кажется, почти нет. 
Некоторые ключевые идеологические установки. Исследователи установили, что подавляющее большинство западных экологистов предпочитают рынок государственному регулированию. Совершенно очевидно, что российские экологисты более оптимистично настроены по отношению к государству18. Кажется, у российских и американских НПО общих черт совсем нет. Но это не так. И у них и у нас можно обозначить два типа энвайроментализма - традиционалисты (ecologically based), либералы, которые - анти-истеблишмент. У них, как и у нас современное экодвижение началось с экоалармизма. Все же отличия лежат, думается, в той среде, в которой они существуют. Прежде всего - это состояние гражданского общества, качественное отличие в уровне организации которого, обусловленное исторически, и лежит в корне этих различий.
Состояние гражданского общества детерминирует отношение экоНПО к политическому процессу. В России отдельные члены экоНПО участвуют в экспертной или политической деятельности (например, А. Яблоков, лидер Центра экологической политики России, бывший Советник Президента РФ по экологии), но как организации они - за рамками политического процесса. При этом попытки включения экоНПО в политику неоднократно делались. Логично, что они оказались связаны с закладывавшейся в 1991-1992 гг. децентрализацией принятия решений, в том числе и в экологической политике. Экологисты полагали, что она приведет к росту активности населения, возникновению новых инициатив и экоНПО "на местах". Но децентрализация (создание областных Комэкологии и системы внебюджетных региональных Экологических фондов) на практике означала передачу всей полноты влияния на осуществление экологической политики в руки местной администрации (мэра, губернатора). 
Они в большинстве своем создали для еще слабых ростков гражданского активизма "на местах" крайне неблагоприятные условия, пытались подорвать их финансовую базу, как и природоохранную базу вообще, взяв под контроль все финансовые потоки. Например, до 1994 г. экологические организации могли пользоваться областным экологическим фондом, а уже с 1994 г. их консолидировали с местными бюджетами19. Сейчас большинство экологических активистов участвуют в местных инициативах "со стороны", так что экологически враждебным местным властям часто удается создать коалицию с населением против экологистов, которых власти рассматривают часто не иначе как смутьянов, подрывающих народное хозяйство и ухудшающих положение людей. Это ведет к затуханию местного экоактивизма. Соответственно, организовываться и обучаться российским экологистам, как и в других странах, придется в процессе участия в создании отсутствующих ныне четких институциональных и правовых рамок собственного политического участия в экологической политике. На этом пути, однако, имеются серьезные препятствия. 
Как уже много писалось, в стане российских экологистов нет единства, они разобщены, враждебны друг другу. В то время как отдельные сегменты гражданского общества, прежде всего - бизнес, укрепляет свои позиции, другие, в частности, экологисты, которые вообще не являются социальными группами (как и само экологическое движение, основанное на ценностях, а не на идеологии, является движением нового типа), их теряют. Но если различные агенты политики от гражданского общества ныне находятся в неравном положении перед лицом государства, то аналогичная ситуация наблюдается и внутри экологического движения. Ныне российские экоНПО модернизируются и вестернизируются, расширяются организационные структуры, происходит их неизбежная олигархизация. 
Но российские экологические организации, которые уже включились в мировую систему, все становятся все более зависимыми от внешней помощи, от финансовой поддержки из-за рубежа. Небольшие региональные организации не имеют ресурсов и каналов заявить о себе и теряют зарубежные источники финансирования. Более политически ангажированные НПО, особенно экспертного типа из больших городов, выживают в одиночку, а низовые НПО, которые особенно ощущают недостаток соответствующих ресурсов, помощи не получают и гибнут на фоне еще большего сжатия пространства для существования всех экологических организаций и попыток государства контролировать потоки ресурсов, направляемые "зеленым" из-за рубежа. К сожалению, среди экодвижений, как и в обществе, усиливается неравенство, и в ущемленном положении оказываются те, кто особенно значим для утверждения практик "демократии участия". Но следует подчеркнуть, что формирование "демократии участия" всегда происходит во враждебной среде, в том числе политической, в конкуренции с другими моделями. Успех этих практик рано или поздно неизбежен, если в основе формирования данной модели лежит активное положительное отношение рядовых членов гражданского общества, потребность граждан в политическом участии. Позиция населения, думается, есть основная проблема "демократии участия" в России.

Экологические установки и ценности населения России

Если участие политическое граждан имеет место в рамках высказывания типа О'Нила "вся политика - это политика на местном уровне", то в СССР и России этого и не было, и нет. Гражданское общество в России плохо структурировано и организовано, уровень его развития, особенно на местной основе, в целом очень низок. Отношение населению России к экологическому движению и к собственному политическому участию такова, что имеются серьезные причины для слабых перспектив развития низовых экоНПО и для участия самих людей в политическом процессе. Отличительной особенностью экологической озабоченности населения России (и это - качественное отличие нашей страны от большинства развитых стран) является та, что его высокая концентрация в месте возникновения экологической опасности, даже очевидная угроза его здоровью не играют решающей роли в возникновении в данной местности экологического движения или роста прямых протестных акций, направленных на политическое действие. Именно поэтому экологические движения развиваются в регионах, где для этого лучше условия (позиция местных властей и т.д.), политическая окружающая среда и, шире - то, что Яницкий называет "контекст движения", и не обязательно развиваются собственно в зонах экологического бедствия. Поэтому именно через эту призму надо рассматривать итоги соответствующих опросов. 
Значимость экологических ценностей у населения со временем меняется. В некоторых опросах, проведенных в начале 90-х годов, экологическая озабоченность занимала второе место. Но уже к 1994 году экология передвинулась в опросах на 10-11 позиции. В период подъема экодвижений социологи отметили, что в наибольшей степени население оказалось озабочено проблемами глобальной экологии (59%). Некоторое количество людей не беспокоили экологические проблемы, но только несколько десятых процента не волновались об экологии в мире, а вот состояние экологии в своей местности не беспокоило почти 3% участников опроса. В целом прослеживалась тенденция - чем более сужалось поле рассмотрения экологических проблем (в республике, регионе, городе), тем ниже было количество тех, кого она волновала. Люди оказались более озабочены выживанием на планете, чем собственным выживанием. На Западе опросы населения демонстрируют, как правило, противоположные тенденции, там присутствует феномен NIMBY (not into my back yard), движущая сила политического участия граждан на местном уровне, на котором и осуществляется участие населения в экополитике.
Опрос в России показал, что граждане не хотят участвовать в экологической политике, находят это бесполезным, бессмысленным. Респонденты заявили, что это дело не их, а государства. С утверждением "государство должно изыскать средства для охраны окружающей природы, а граждан это не касается" полностью или с оговорками согласились 52% опрошенных20. Это отражает более широкую тенденцию в отношении людей к "демократии участия". Люди не только не стремятся к политическому участию и участию непременно в экологической политике, а не стремятся к участию в общественно-политической жизни страны вообще. 
Но россияне не пассивны. Они не видят для себя эффективных форм политического участия. В 1997 году на вопрос, какие существуют для них формы политического участия, 53% опрошенных заявили, что таковых в России не существует. (В 1994 году - 49,9%.) А 7% респондентов в 1994 и 21% в 1997 гг. заявили, что таковыми является участие в выборах, что никак не характеризует позиции населения с точки зрения "демократии участия", так как выборы к этим практикам не относятся; соответственно 10% и 14% - назвали участие в митингах и забастовках, и только соответственно 7% и 6% упомянули участие в деятельности общественных организаций. (Участие в деятельности партий называли по 4,2%.) В 1996 году в акциях "прямого действия" (митинги, демонстрации, забастовки) лично участвовали 3,3% населения, в организации предвыборных кампаний (президентских, губернаторских) - 4,4%. Это немалое число россиян, но в целом оно незначительно превышало численность самого "политического класса" и его непосредственного окружения (активистов и волонтеров политических партий, работников СМИ, аналитиков). Россияне считают свое участие политически бесперспективным. В апреле 1997 года только 18,8% респондентов выразили согласие с утверждением о том, что "в делах страны многое зависит от простых граждан", а 59,9% не согласились с подобным суждением. 
Одновременно 70,3% опрошенных поддержали мысль о том, что "в делах страны ничего не зависит от простых граждан, все зависит от руководителей и политиков". Аналитики пытаются представить такие результаты как побочный продукт роста индивидуализма: 8% убеждены в том, что главное в жизни - это "мои собственные интересы и интересы моей семьи", а 14,5% считают, что "главное - это общественные интересы", но на Западе политическое участие базируется именно на индивидуализме. Единственным ясным объяснением может быть то, что граждане полагают, что их личная жизнь не зависит от процесса принятия политических решений, но вряд ли это так21.
Но если для участия были бы созданы соответствующие рамки, то можно было бы ожидать широкого политического участия? К сожалению, опросы показывают, что население не стремится участвовать в охране окружающей среды. Экологические ценности россиян не имеют постматериалистической направленности. Подавляющее большинство наших соотечественников (80%) ответили "нет" на вопрос "готовы ли вы пожертвовать ростом личного благополучия, если это необходимо для охраны природы". Как показали опросы, у граждан отсутствует опыт и нет осознания важности своего политического участия. С утверждением о том, что "государство должно изыскать пути для охраны окружающей природы, а граждан это не касается", полностью или с оговорками соглашались до 52% опрошенных. 
Сравнительный анализ опросов общественное мнения в России, в том числе и опроса института Гэллапа, показывают, что россияне в значительно большей, чем и американцы и европейцы, степени уповают на государство и его институты как средство разрешения экологических проблем, в меньшей - на гражданское общество. Государство же они видят и как одну из основных причин всех зол, в том числе экологических. 54% опрошенных заявили, что причиной экологического кризиса является бездарное правительство. Опросы в США, например, тоже упоминают, что государство виновато в экологическом кризисе (45%), но среди шести предложенных факторов этот показатель занял последнее место (сумма ответов могла превышать 100%). Зато 73% американцев заявили, что сами граждане в первую очередь виноваты в том, что разразился экологический кризис. (В России этот фактор занял предпоследнее место.) Естественно, этот ответ связан с ответом на вопрос о том, кому с кризисом бороться. Только 9% россиян считают, что граждане и НПО соответствующего профиля должны участвовать в деятельности по охране окружающей среды (и в принятии соответствующих решений), а в США такого мнения придерживается почти 30%. В других странах Запада этот показатель выше, причем - значительно. 36% шведов считают, что охрана окружающей среды - дело рядовых граждан (что дело государства - считают 32% шведов). А для Бразилии эти цифры соответственно таковы: 60% и 26% (60% считают, что это дело граждан, и лишь 26% - что государства)22. Таким образом, в отличии от населения индустриально развитых стран Запада, где считают, что именно граждане, и их организации должны в первую очередь участвовать в принятии соответствующих решений, в выработке соответствующей политики, россияне возлагают основную ответственность на государство. Себя же в той или иной степени как участника этого процесса видят менее 1/10 россиян. 
Указанные опросы проводились несколько лет назад, однако вряд ли сейчас основные показатели были бы совсем другими. Сегодня россияне не готовы участвовать в экологической политике. Состояние массового сознания и политической культуры граждан неадекватны роли, которая им предназначена в экологической политике согласно западным моделям. Остается задаться вопросом, какой смысл ратовать за изменение схем принятия решений в России через включение в процесс агентов гражданского общества, если сами граждане не проявляют в этом заинтересованности? Внимательный анализ результатов соответствующих опросов показывает, что самые большие проценты по вышеупомянутому пункту гражданской активности - у стран, где эти практики распространены, менее значительные и просто низкие - там, где они меньше применяются или где их нет. Но были ли там высокими показатели готовности к политическому участию, когда эти практики только начинали применяться, ведь инициаторами их введения, как правило, выступали конкретные экологические активисты, но никак не население в целом? По некоторым данным можно судить, что не обязательно. Опыт показывает: позиция населения может измениться, как только ему становятся известны новые факты и с ходом правильно направленной экологической пропаганды. 
Такая задача стоит перед соответствующими экоНПО и экологическим движением. В России, как уже упоминалось, внушает опасения сама позиция экологических организаций и движений в отношении политического участия. В целом российские экоНПО видят свою роль как адвоката человека перед властью, проводника мнений людей перед чиновниками, но ни как посредника в политическом участии собственно граждан в политике государства, что отражается на характере их экологической пропаганды23. Следует отметить, что российские экологисты свое политическое участи в принятии политических решений понимают еще и узко (большинство экоактивистов все равно не имеет доступа к политике исполнительной власти, а те эксперты, которые имеют - к большему не готовы). Основное внимание социально ориентированных и низовых НПО уделяется участию в политике на уровне законодательной власти. Одни стремятся к созданию сильной "зеленой" партии или блокируются с более влиятельными политическими силами с целью войти в законодательные органы власти. Порой экоНПО вступают в союз с региональными властями (что напоминает союз волка и ягненка) и отстаивают региональные приоритеты в ущерб федеральным, оказываясь здесь в кампании радикалов, одиозных фигур. Ряд экологистов, особенно экспертов, пессимистически относится к участию рядовых граждан в экологической политике, предпочитая ему политические теории типа идеи завоевания политической власти ноосферной научной элитой. (Это, конечно, не новая, а, напротив, очень старая политическая теория, методологически и с точки зрения реалий постиндустриализма и постмодернизма уже устаревшая, так как не выходит за рамки традиционных теорий элит.)
Думается, общая направленность опросов не столь драматична, однозначно она лишь показывает, что гражданами осознается крайняя узость каналов своего политического участия, в чем они совершенно правы. Ни судопроизводство, ни системы социального партнерства и местного самоуправления не создают в России таких рамок. Тем временем НПО в России либо вырождаются в клубы по интересам, либо, напротив, превращаются в заурядные лоббистские структуры, а собственно гражданские инициативы (не только экологические движения, но и комитеты солдатских матерей, общества потребителей и т.п.), как не вписывались, так и не вписываются в традиционный партийно-политический расклад и, не имея представительства во властных структурах, оттесняются на обочину политической жизни. Это справедливо и для экологизма: лоббистской структурой можно назвать, например, квази-экологическую организацию КЕДР, где царит менталитет, сформировавшийся в советские времена в партийно-индустриальном аппарате вытесненных из него политиков и чиновников, хотя, конечно, бюрократизация организаций "зеленых" в принципе неустранима и есть продукт его ежедневной рутины. Соответственно в условиях "контрэкологической установки" или индифферентности населения экологическая организация воспроизводит себя как сеть прагматически ориентированных профессиональных организаций, экоНПО экспертного типа. Они играют второстепенную роль в "демократии участия", а низовые экоНПО, важнейшие участники партиципаторной демократии, в таких рамках функционировать не могут.

* * *

Помимо политико-правовых рамок, политической традиции принятия решений, особенностей национальной политической культуры, на развитие практик "демократии участия" оказывает влияние окружающая среда, или "контекст" как источник ресурсов для воспроизводства агентов политического участия. Таким ресурсом может служить структура политических возможностей для участия, которая в России очень ограничена. Но важно подчеркнуть, что неблагоприятной для экодвижений и НПО в России является прежде всего политическая окружающая среда позднесоциалистического и переходного общества. Так как на стадии формирования окружающая среда движения - ключевой фактор, это и тормозит их возникновение и развитие. Кроме того, в сфере экологической политики имеет место негативная динамика. С распадом СССР и последовавшим далее упадком науки и академических институтов прежняя "порождающая среда" экологического движения перестала существовать. С другой стороны, хотя, конечно, все зависит от фазы развития, но объективно роль социальных движений в переходных обществах, их влияние на политику возрастает. Впрочем, российские НПО однажды уже упустили свой шанс стать активными политическими акторами. 
Ныне наше общество характеризуется отсутствием общенационального консенсуса, низкой степенью легитимности элиты в центре и на местах, неконструктивным и антагонистическим представлением о власти как о противнике, а не партнере. В целом доверие и к государству, и даже к представителям гражданского общества очень низка. У людей нет уверенности, что в процессе их потенциального участия не будут меняться правила игры, что их не обманут и т.д. 
Особые опасения, особенно в свете господствующей традиции принятия решений, вызывает распад государства и конверсия государственных институтов в субъекты гражданского общества, слабость, некомпетентность и крайний прагматизм власти, утрата механизмов институциализации социальных акторов и конфликтов, быстрое формирование сферы внеинституциональной политики, конвертация государственной власти в собственность, формирование союза директоров и политиков, общая тенденция к субъективизации политики, квазинезависимые политические субъекты. А вот усиление горизонтальных связей и ослабление властной вертикали и отсутствие устоявшихся правил игры между государством и независимыми акторами могут иметь положительное значение, если бы этим могли правильно воспользоваться. К сожалению, гражданское общество в нынешнем его состоянии атомизированно, разобщено. В таком состоянии оно не может породить активистов, которые бы требовали передачи части полномочий государства в руки гражданского общества, расширения гражданского участия и соответственно приняли участие в утверждении соответствующих практик. И, как было показано, такие активисты, не просто не могут попасть на политическую арену и начать свою деятельность, а не существуют как явление.
Не следует пессимистически относиться к перспективам экодвижения России в целом. В ходе становления экологических движений и НПО в России изменилась его структура, произошли глубокие изменения в ресурсной базе, профессионализация. Процесс включения экологических норм в программные документы политических партий идет медленно, но формируется механизм участия экологических НПО в формировании государственной экологической политики. Однако, как справедливо отмечается, на нынешней стадии "экологическое движение как согласованная последовательность массовых действий практически перестает существовать"24. Тем не менее, нет оснований полагать, что экоНПО и экодвижение как целое в условиях переходного периода не выживет: оно будет искать свою нишу, которая может и не предусматривать прямой связи с населением, но сохранится. 
Российская политическая традиция явно не предусматривает формы прямого, непосредственного политического участия, основанного на действиях экологически просвещенных рядовых граждан, но это потому, что в исторической памяти ныне живущих поколений таковых прецедентов нет. Однако у России есть высокий уровень культуры и образования граждан, что, несомненно, объективно говорит в пользу возможности реализации в России некоторых элементов "прямой демократии". Политическая пассивность людей связана с незаконченностью экономической реформы, поскольку сохраняется их уязвимость, отчуждение от собственности и его зависимость от работодателей, от местных властей, от макроэкономической ситуации. Пока же и наши экологисты пропагандируют ценности экологии, подчеркивая сложный характер экологических взаимозависимостей, с которыми любой гражданин не справится (во то время как на Западе экологисты, напротив, утверждают, что достаточно лишь элементарной информированности и здравого смысла, чтобы участвовать в политике), ожидать изменений в массовом сознании не приходится. Ведь граждане не понимают, как простой человек может включиться в принятие решений о таком сложном предмете. Но изменением пропагандистской риторики можно добиться другого результата. 
Действительно вызывает беспокойство отношение граждан к государству. Сохраняются стойкие иллюзии о патерналистской роли государства, упование на сильное государство (которое каждый понимает по-разному), игнорирование роли гражданского общества в массовом сознании, среди экологистов, в общественной науке - очень опасный синдром, поскольку за ним стоит непонимание того, что по-настоящему сильное, эффективное государство есть обратная сторона сильного гражданского общества.
Таким образом, нынешняя неэффективность экологической политики все-таки связана с нынешней трансформацией общества, а не только с особенностями политической культуры. Действительно, старые формы опосредованного корпоративного участия отходят в прошлое, а новые каналы участия (которые характерны для плюралистического, а не гомогенного общества) еще не утвердились; в то время как активное население привыкло только к этой форме участия и знает лишь ее. Это же относится и к экологическим НПО: их старая порождающая среда погибла, а новая еще не сформировалась. Но если данного типа политика и право не работают, так как гражданское общество не готово к данной модели принятия решений, с развитием реформы в экономике, если гражданское общество разовьется и структурируется, люди осознают свои интересы, включатся в политическую борьбу, то изменится и схема принятия решений. Даже не столько радикальное улучшение экономического положения людей, но сама экономическая реформа, которая приведtт к выкристализовыванию нового среднего класса, наделенного собственностью, и осознающего себя и свои интересы, может повлиять на распространение новейших демократических практик. Может заработать и американская правовая модель. 
Но, поскольку все соответствующие западные теории не были рассчитаны на переходный период в экономике и политике такого масштаба, а описывали совершенно другие практики, как мы переживаем сейчас, нельзя и точно знать: вполне ли правомерно применить для России до и даже после перехода к стабильному этапу развития основные концепции и идеи "демократии участия". 

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 О требованиях к политическому участию населения к принятию политических решений см. подробнее: "Руководящие принципы по обеспечению доступа к экологической информации и участию общественности в процессе принятия решений в области охраны окружающей среды" // Экологическая экспертиза и оценка воздействия на окружающую среду/ 1996. № 4.
 2 Cм.: Williams B., Matheny A. Democracy, dialogue and environmental disputes. New Haven-London, 1995.
 3 Cм.: Vogel D. National styles of regulation. Environmetal policy in the Great Britain and USA. London, 1986.
 4 Перипетии борьбы между экспертами, действующими в рамках своих цеховых интересов, или в интересах (и от имени) государства, и экологистами за повышение эффективности экологической политики, наверное, наиболее распространенный сюжет в зарубежной экополитологии.
 5 В советское время нет возможности определить, например, группу экспертов как экологическое лобби, так как легитимного статуса у нее не было. Но неинституциированные участники политического процесса влияли уже на сам факт постановки соответствующих вопросов.
 6 См.: Jancar Barbara. Environmental management in the Soviet Union and Yugoslavia. Durham, 1987. P. 24.
 7 Данная модель принятия политических решений в западной экополитологии получила название департментализма (от слова department: департамент, министерство, ведомство).
 8 См.: Cotgrove Stephen. Catastrophe or cornucopia. The environment, politics and future. Wiley, 1982.
 9 См.: Акции экологического движения: руководство к действию / Под ред. И. Халий. М., 1996.
 10 Яницкий О. Н. Экологическое движение в переходном обществе: проблемы теории // СОЦИС. 1998. № 10. С. 26.
 11 Российские обществоведы упорно разделяют экоНПО на так называемые политизированные экологические движения, экологические организации, ориентированные на участие в политике, и природоохранное движение, основой которых является конкретно направленная природоохранная деятельность. (Как будто последние не должны принимать участия в политических решениях!). Политологически классификация неправомерна уже потому, что, согласно ней, во вторую группу войдут такие совершенно разные организации, как политически лояльные НПО экспертного типа и, например, анархо-синдикалисты типа "Хранителей радуги".
 12 Подробнее о составе и характере экоНПО в России см.: Глушенкова Е.И. Основные участники экологической политики России переходного периода // Вестник МГУ. Серия 12: "Социально-политические исследования". 1998. № 1.
 13 См. классификацию О.Н.Яницкого российских экологов на консервационистов, альтернативистов, традиционалистов, экопатриотов, экотехнократов, экополитиков и "гражданские инициативы". Две последние группы активно выступают "за" политическое участие, а, например, альтернативисты - против. Количественный состав каждой группу, к сожалению, не известен. См.: Яницкий О.Н. Экологическое движение в России. Критический анализ. М., 1996.
 14 Sandbach F. Environment, Ideology and Policy. New Jersey, 1980.
 15 См.: Яницкий О.Н. Указ. соч.
 16 См.: Докторов Б.З., Сафронов В.В., Фирсов Б.М. Уровень осознания экологических проблем: профили общественного мнения // СОЦИС. 1992. № 12.
 17 Например, Гринпис вообще не принимает пожертвований от фирм и работает в режиме жесточайшей экономии средств (15% - административные траты), преобладают сотрудники на общественных началах. См.: Суперкорпорация Greenpeace // Эксперт. 1998. № 30.
 18 См. об этом подробнее: Cotgrove Stephen. Catastrophe or cornucopia. The environment, politics and future. Wiley, 1982.
 19 См.: Яницкий О.Н. Указ. соч.
 20 См.: Environment and democratic transition: policy and politics in Central and Eastern Europe. London, 1993; Докторов Б.З., Сафронов В.В., Фирсов Б.М. Указ. соч.
 21См.: Вы нас не трогайте, и мы вас трогать не будем // Русская мысль. 1998. 5 марта. 
 22 См.: Environment and democratic transition: policy and politics in Central and Eastern Europe. London, 1993. См. также: Докторов Б.З., Сафронов В.В., Фирсов Б.М. Указ. соч. 
 23 В этом несложно убедиться, прочитав соответствующие документы российских экоНПО, интервью и статьи их лидеров. См., например: Акции экологического движения: руководство к действию. М., 1996; Яницкий О.Н. Социальные движения (Сто интервью и лидерами). М., 1991; его же: Российский энвайроментализм: лидеры, факты, мнения. М., 1993; Дайджест первой Российской конференции экодвижений России // ЭКОС-ИНФОРМ. 1994. № 8.
 24 Яницкий О.Н. Экологическое движение в переходном обществе: проблемы теории // СОЦИС. 1998. № 10. С. 29.










Е.Г. Афанасьева


ПРОБЛЕМЫ ПРАВОТВОРЧЕСТВА 
В СФЕРЕ МЕДИЦИНЫ


Некоторые субъекты права характеризуются повышен
	ной уязвимостью (недееспособные и частично дее
	способные, представители меньшинств, потребители), поскольку в правоотношениях противостоят значительно более сильной стороне. Их права могут быть нарушены особенно легко, поэтому им необходима специальная защита, и тут оправданным является отступление от присущего частному праву метода равенства сторон. Надежность такой защиты в значительной степени является показателем цивилизованности общества, его правовой культуры.
Одной из категорий таких "уязвимых" субъектов права являются пациенты, поскольку они, как правило, не обладают профессиональными знаниями в области медицины, вверяют врачам информацию о своей частной сфере, несанкционированное распространение которой может причинить им значительный ущерб, а также такие бесценные блага, как жизнь и здоровье, и имеют ограниченные возможности самостоятельного осуществления своих прав и их защиты.
Важность правовой защиты пациентов определяется еще и тем, что каждый в течение своей жизни регулярно оказывается в роли пациента. Хотя пациенты, вступающие в правоотношения с предпринимателями в сфере медицины, являются потребителями в смысле Закона о защите прав потребителей, поскольку приобретают медицинские услуги "исключительно для личных нужд, не связанных с извлечением прибыли", их защита на основании этого закона малоэффективна, поскольку он направлен главным образом на охрану имущественных прав потребителя, а для пациента первоочередное значение имеет защита его неимущественных прав.
На международном уровне защита прав пациентов осуществляется нормами конвенций и директив, резолюций, рекомендаций международных организаций (например, резолюция Генеральной Ассамблеи ООН о принципах медицинской этики). Нормы конвенций и резолюций международных организаций обязательны для государств-участников, а нормы директив обязательны лишь в части провозглашенных в них целей, средства достижения которых государства выбирают сами. 
В СССР не признавалось непосредственное действие норм международного права, а отношения с участием пациентов регулировались декларативными Основами законодательства о здравоохранении, с одной стороны, и неопубликованными ведомственными инструкциями - с другой стороны. Для регулирования этой сферы отношений использовались главным образом публично-правовые методы, реальные права за пациентами не признавались.
Лишь в начале 90-х годов начинает формироваться российское "медицинское право", ориентированное на международные стандарты, признается прямое действие международных норм, относящихся к правам пациента. Интересно, что этот процесс начался с принятия 2 июля 1992 г. Закона о психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании, в котором нашли закрепление (хотя и с некоторыми ограничениями) права пациентов, страдающих психическими заболеваниями, на информированное согласие на лечение, согласие на использование в качестве объектов учебного процесса, фото- и видеосъемки, прием посетителей, пользование собственной одеждой (статьи 6, 11, 37). Оказалось, что душевнобольные - единственная категория пациентов, за которой закон закрепил реальные права. Несомненно, такая ситуация была вызвана тем, что лица, страдающие психическими заболеваниями, - наиболее уязвимая часть пациентов, и именно в сфере психиатрии в советский период происходили самые вопиющие нарушения их прав. Представляется, что в период до принятия общего закона о правах пациентов (Основ законодательства РФ об охране здоровья граждан от 22 июля 1993 г.) нормы этого закона о правах пациентов могли применяться по аналогии и к другим пациентам.
В настоящее время комплексная отрасль законодательства - "медицинское право" представлена Основами законодательства об охране здоровья граждан и рядом специальных законов. Необходимо отметить, что правовой статус пациента, безусловно, должен определяться именно на уровне законодательства. Только на этом уровне, а не на уровне ведомственного нормотворчества допустимо и заполнение пробелов - урегулирование таких юридически значимых вопросов человеческой репродукции, как правовой статус гамет и эмбрионов, находящихся вне человеческого тела, условия прерывания беременности недееспособных, правомерность суррогатного материнства.
При разработке нового российского законодательства о здравоохранении учитывался опыт развитых стран. Так, из зарубежного права позаимствовано ранее неизвестное отечественному законодательству понятие информированного согласия на лечение и иные медицинские процедуры (informed consent).
Новое законодательство не свободно от недостатков, пробелов и противоречий. Отчасти эти недостатки вызваны утилитаристским подходом в законотворчестве. Например, при разработке Закона о трансплантации органов и (или) тканей во внимание прежде всего принималась цель разрешения проблемы острой нехватки донорских органов, но не посмертной охраны права на телесную неприкосновенность, что обусловило введение презумпции согласия лица на посмертное использование его органов для трансплантации. Это вполне созвучно принятой в нашем обществе оценке закона с точки зрения его количественной эффективности. Большинство врачей уверены, что оптимальным является создание минимума юридических препон для посмертного изъятия органов, поскольку возможность спасти реципиента является большей ценностью, нежели интерес в неприкосновенности тела возможного донора. Считают ли так сами потенциальные посмертные доноры и их родственники? 
На смену насаждаемому социалистическому коллективизму пришел индивидуализм. Христианизация общества пока носит преимущественно поверхностный, обрядовый характер. Полноценных стимулов к пожертвованию для других (в том числе своих органов после смерти или органов своих умерших родственников) социалистическое мировоззрение уже не дает, а христианство (в том объеме, в котором оно воспринято обществом) еще не дает. В современных цивилизованных правовых системах используются два способа определения правомерности посмертного изъятия органов для трансплантации. Первый основывается на презумпции согласия (которую опровергает прижизненно выраженное несогласие потенциального донора либо несогласие родственников умершего), второй - на презумпции возражения (опровергаемой прижизненным согласием самого потенциального донора либо при невозможности выявить его волю - согласием родственников). В российском Законе о трансплантации избран первый способ (статья 8), причем врачам не вменяется в обязанность выяснять мнение родственников умершего, бремя активных действий (успеть заявить о своем несогласии) возлагается на последних: если родственники умершего сами не побеспокоились о том, чтобы заявить возражение против извлечения органов из его тела, взятие трансплантата ex mortuo с точки зрения российского закона правомерно. С учетом вышесказанного уже не выглядит столь фантастично описанная в статье А. Гольдмана погоня родственников умершего за автомобилем, в котором медики увозили его органы для пересадки1. Ясно, что законодатель стремился свести к минимуму случаи, когда посмертное изъятие трансплантата запрещается. Однако такому не вполне цивилизованному, не согласующемуся с уважением права на телесную неприкосновенность и религиозных убеждений (нарушение целостности тела умершего может грубо противоречить религиозным убеждениям его родственников и его самого) механизму есть альтернатива. Интересно, что во Франции и Великобритании в законодательстве о трансплантации используются противоположные презумпции - соответственно согласия и несогласия. Казалось бы, французское законодательство должно обеспечивать поступление большего числа трансплантатов. Однако этого не происходит, поскольку родственники умерших во Франции чаще запрещают изымать органы для пересадки. Следовательно, установление в законе о трансплантации презумпции согласия - не единственный путь увеличения притока донорских органов. 
В США, где законодательство большинства штатов исходит из презумпции возражения, стимулируется заполнение гражданами карточки донора - письменной формы прижизненного волеизъявления о посмертном использовании частей тела (например, бланк карточки прилагается к водительскому удостоверению). По данным на начало 90-х годов карточки доноров заполняло около 20% американцев. (Среди факторов, препятствующих заполнению карточки донора, участники социологических опросов называют нежелание думать о смерти, опасение незаинтересованности врачей в лечении потенциального донора, боязнь причинения нравственных страданий родственникам). Ясно, что переход к этому, более соответствующему приоритету охраны прав человека, механизму в нашей стране невозможен без серьезного изучения психологии потенциальных посмертных доноров, способов стимулирования (в том числе экономического) волеизъявлений о посмертном донорстве.
Если же, напротив, сохранять механизм, предложенный действующим законодательством, необходимо придать ему более цивилизованную форму, и тут основной акцент падает на изучение профессионального сознания врачей и влияние на него.
Обратная ситуация возникла с правовым положением пациента, находящегося на грани жизни и смерти. Хотя, казалось бы, вульгарные соображения эффективности диктовали бы разрешение эвтаназии (нецелесообразность затрат финансовых и профессиональных ресурсов на поддержание жизни неизлечимо больных вопреки их воле и воле их семей), опасение возможных злоупотреблений обусловило установление в законодательстве ее запрета (статья 45 Основ законодательства об охране здоровья граждан), что по существу вводит еще один случай применения недобровольного лечения, в то время как в статье 34 Основ уже установлен закрытый перечень таких случаев. 
Представляется полезным обратиться к опыту решения этого вопроса в государствах, где защите прав пациентов уже много десятилетий придается весьма важное значение. Американское право, например, признает юридическую силу за "прижизненным завещанием", в котором лицо высказывает пожелания о своем лечении на тот случай, если, находясь впоследствии в тяжелом состоянии, оно будет неспособно выразить свою волю. Прижизненным оно называется потому, что, в отличие от обычного завещания, приобретает юридическую силу до наступления смерти составителя (иногда в момент его клинической смерти, если в нем содержится указание о неприменении реанимационных мер). Как правило, в прижизненном завещании сообщается о нежелании пациента подвергаться медицинским процедурам, направленным на продление жизни, в случае, если его состояние будет признано безнадежным, а возвращение к сознательной жизни - невозможным. В большинстве штатов США действует законодательство о естественной (достойной) смерти, которым за прижизненным завещанием признается юридическая сила. В таких законах содержатся требования к форме составления прижизненного завещания, условия вступления его в силу (например, утрата дееспособности и признание заболевания неизлечимым), перечень мер, от применения которых пациент может отказаться, процедура исполнения завещания. Кроме того, в некоторых штатах США за пациентом признается право с помощью заранее составленной доверенности уполномочить любое дееспособное лицо принимать решения, касающиеся его лечения, в случае, если он окажется не в состоянии сделать это самостоятельно. Таким образом, американским законодательством и судебной практикой создан механизм осуществления пассивной эвтаназии - прекращения жизни пациента по его просьбе и в его интересах путем отказа от применения мер по искусственному поддержанию жизни. 
Запрещение в российском законодательстве удовлетворения требования пациента о прекращении искусственных мер по поддержанию жизни нарушает его право на информированное добровольное согласие на лечение и, следовательно, на телесную неприкосновенность. Отказ в этом праве самым беспомощным пациентам, чья жизнь превратилась в медленное и мучительное умирание, непоследователен и негуманен. Альтернативой безоговорочному запрету может стать создание надежного юридического механизма осуществления смертельно больным пациентом права на отказ от лечения. В случае отмены запрета эвтаназии в российском законодательстве составление прижизненного завещания может расцениваться как совершение односторонней сделки, не противоречащей законодательству (статья 8 Гражданского кодекса РФ). Однако в соответствии со статьей 155 Гражданского кодекса односторонняя сделка может порождать обязанности для третьих лиц (в данном случае обязанность медицинского персонала выполнять требования пациента) лишь в случаях, установленных законом или соглашением с этими лицами. Поэтому представляется необходимым принятие законодательства, признающего юридическую силу за отказом, в том числе заблаговременным, от применения искусственных мер по поддержанию жизни, устанавливающего продуманную процедуру фиксации этого волеизъявления и контроля правоохранительных органов (возможно, судебного контроля) за его исполнением. 
Продуманность в данном случае означает, в частности, изучение интересов, мотивов поведения субъектов правоотношений, к которым относятся реальные или потенциальные пациенты, не имеющие физической возможности отказаться от мер по поддержанию жизни (они, безусловно, заинтересованы в том, чтобы обезопасить себя как от длительной и мучительной смерти, так и от возможных злоупотреблений со стороны доверенных лиц и врачей), медицинское учреждение и медицинский персонал (формирование поведения которого может осуществляться под влиянием норм профессиональной этики, предписывающих спасать жизнь пациента любой ценой, мотивов сострадания, а также личной, в том числе экономической заинтересованности), доверенных лиц пациента (если речь идет о признании юридической силы за доверенностью на право отказа от лечения), сотрудников правоохранительных органов. 
Медицинское законодательство взаимосвязано с иными отраслями российского законодательства. Одним из примеров такой взаимосвязи является установление в законодательстве о трансплантации критерия определения смерти человека, который должен использоваться в уголовном, гражданском и иных отраслях права. Нормы, устанавливающие возраст, с которого несовершеннолетние могут самостоятельно осуществлять право на информированное согласие на лечение, надо рассматривать в сопоставлении с нормами о гражданской дееспособности несовершеннолетних и нормами других отраслей права. В сфере медицины наряду с проблемой в недалеком прошлом привычного для нашего общества лечения детей без согласия или даже уведомления родителей (например, в детских учреждениях) существует и проблема отказа родителей от лечения детей. Законодатель предпринял попытку сделать шаг на пути разрешения этих проблем. Вызывает удивление как пренебрежение (статья 24 Основ) к воле несовершеннолетних младше 15 лет, так практически полное устранение родителей, чьи дети достигли 15 лет, от решения вопросов, связанных с их лечением (за исключением сферы трансплантации, где для этих целей установлен возраст в 18 лет). Это не согласуется с нормами гражданского законодательства о частичной дееспособности детей в возрасте от 6 до 14 и от 14 до 18 лет, нормами семейного законодательства об обязательности выяснения и учета мнения детей, достигших 10-летнего возраста, по ряду вопросов (ст.57 Семейного кодекса РФ). Вместе с тем представляется правильным расширить основания, по которым медицинские учреждения в интересах детей могут оспаривать решение родителей об отказе от лечения несовершеннолетних. 
В российском обществе, для которого традиционен патернализм врачей, воспитательная роль законодательства о правах пациента, несмотря на его недостатки, важна, подобна той роли, которую сыграл Закон о защите прав потребителей в нашей стране, где в течение ряда десятилетий конкурировали между собой потребители, а не продавцы. Для использования его потенциала важно изучение способов воздействия на профессиональное правосознание врачей. Это возможно как посредством проведения социологических опросов, так и путем анализа медицинской литературы, норм медицинской этики. 
Один из путей улучшения ситуации с правами пациентов в России - устранение недостатков действующего законодательства. В некоторых областях оно даже более либерально, чем законодательство ряда развитых стран (право на прерывание беременности), однако в других все еще содержит предпосылки для нарушений прав человека (например, безоговорочный запрет эвтаназии, установление презумпции согласия в законодательстве о трансплантации), в третьих - содержит пробелы, которые должны быть заполнены именно на законодательном уровне (репродукция человека). В этой работе необходимо использовать опыт международных организаций и развитых стран с учетом особенностей правосознания, мотивации поведения субъектов правоотношений (медицинских учреждений, врачей и пациентов и их родственников) в нашей стране.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Гольдман А. Как продать самого себя / Деньги.1997. № 25. С. 20-22.
















А.Н. Верещагин 


ВОПРОС О СУДЕБНОМ ПРАВОТВОРЧЕСТВЕ 
В РУССКОЙ ЮРИДИЧЕСКОЙ МЫСЛИ 
КОНЦА XIХ - НАЧАЛА XX BЕKOB


Суд, вынося решение, не просто применяет законы; его 
	решение должно соответствовать тем представлени
	ям о должном и справедливом, которые приняты в данной общественной среде. Однако последние могут расходиться с законами, особенно в стране, где законодательство очень обширно и запутанно, а правосознание общества весьма неоднородно и неразвито. Таковой и была ситуация в России в конце ХIХ века. Вот почему проблема судебного правотворчества была одной из ключевых для русских юристов предреволюционного времени. 
До издания Судебных уставов 1864 г. в России господствовала система буквального применения законов. Официальная доктрина гласила, что законы должны быть "исполняемы по точному и буквальному смыслу, без всякого изменения и распространения" (ст. 65 Основных Законов). Но само законодательство, с его отсталостью, пробелами и противоречиями, требовало допущения судебного правотворчества, которое, однако, до поры до времени происходило контрабандным путем.
Ситуация изменилась после издания Судебных уставов: судьям воспрещено было приостанавливать производство "под предлогом неполноты, неясности, недостатка или противоречия законов" (ст. 10 Устава гражданского судопроизводства), и предписано руководствоваться "точным разумом закона" и "общим смыслом законов" (там же, ст. 9 и 10).
Для единообразия судебной практики системе судопроизводства был придан вид пирамиды, венчал которую Сенат. По существу, судебное правотворчество свелось в пореформенное время к сенатскому. Разъяснения Сената приобрели характер пояснительных законов1.
Правотворческая деятельность Сената была весьма обширной, особенно в сфере гражданского материального права. Сенат, по словам Е.В. Васьковского, прежде всего прибегал к аналогии закона; там, где этот прием был неприменим, он выводил из наличных норм общие принципы, с которыми и оперировал (аналогия права). Наконец, там, где и это было невозможно, Сенат решал дела, руководствуясь началами справедливости и целесообразности. Слабее было правотворчество Сената в области уголовного права и процесса2. Преобладавшая в русской юриспруденции точка зрения считала недопустимой аналогию в уголовном праве. 
Таким образом, после 1864 г. судебное правотворчество уже было в России свершившимся фактом. Вопрос состоял лишь в том, какими должны быть руководящие принципы, допустимые пределы и значение этого творчества. Здесь среди русских юристов не было единства. 
Нарушителем спокойствия в теории правотворчества выступил признанный лидер социологического направления в юриспруденции С.А. Муромцев. Отправной точкой для его рассуждений послужило противопоставление так называемого "живого" и "мертвого" права. Под "живым" правом Муромцев подразумевал действующий в обществе правопорядок, а под правом "мертвым" - те писаные правовые нормы, которые, формально обладая юридической силой, фактически не действуют и не являются частью этого правопорядка. 
В своей работе "Определение и основное разделение права" (1878) Муромцев констатировал, что в России суд из соображений справедливости часто "уклоняется от существующих норм, но, не имея власти на их изменение, прибегает для осуществления своих стремлений к скрытым средств в обход закона". Но в нормальной государственной жизни суд творит так же, как и законодатель, только при помощи других приемов3. Судебное правотворчество имеет место неизбежно при толковании; еще больший простор ему открывается при устранении противоречий и при восполнении пробелов закона. Судья здесь именно творит, а не просто выводит решение посредством аналогии из общего духа законодательства. Муромцев указывал на то, что аналогия в праве не совпадает с аналогией в смысле строго логическом. Истинная аналогия от сходного заключает к сходному. Юридическая аналогия держится менее определенных границ. Муромцев также подчеркивал: "Всякое заключение о том, что, должно быть, хотел оказать законодатель, но почему-то не оказал, всякое такое заключение отличается фиктивным происхождением. Судья не открывает скрытой мысли законодателя. Вернее, он додумывает за него то, что законодатель не придумал"4.
Муромцев возвел эти наблюдения в ранг общей теории, непреложного закона, утверждая, что судебное правотворчество неизбежно не только при плохом законодательстве, но и при хорошем. Ни одно законодательство не может быть совершенным, и даже ясные статьи законов нуждаются в творческом развитии и истолковании, в применении к условиям места и времени5.
Поэтому задача судьи - не просто применять закон, а постоянно приводить действующий правопорядок в соответствие со справедливостью, которая есть "присущая в данное время данной общественной среде совокупность субъективных представлений о наиболее совершенном правовом порядке"6.
Но как избежать произвола со стороны судьи, судейского субъективизма? По мнению Муромцева, "высокий уровень образования, правильное движение по службе..., избрание кандидатов на судебные должности самой судейской корпорацией, развитый контроль гласности при действительной независимости и несменяемости членов этой корпорации гарантируют и справедливость, и солидарность судей данной страны. Закон, обычай, наука ("право юристов"), общественные воззрения на справедливость и нравственность - все это авторитеты, которые неминуемо руководят судьею, но которым он не подчиняется пассивно. Указания различных авторитетов беспрестанно расходятся, и судье приходится делать выбор между ними"7. Сам Муромцев, очевидно, считал, что в таких случаях предпочтение следует отдавать справедливости. Познанию же того, что такое справедливость в данных общественных условиях, должно способствовать "общее гражданское правоведение", исследующее социологические законы последовательности и связи правовых явлений8.
Следует отметить, что теория Муромцева сложилась раньше близких ей по духу европейской "школы свободного права" (Ф. Жени, Е. Эрлих) и американской прагматической юриспруденции (О. Холмс). Она выросла из чисто русских потребностей. По верному замечанию В.Д. Зорькина, она была нацелена "на эволюционную замену абсолютистского режима либеральным правопорядком"9. Видимо, не без влияния Муромцева статья 8 кадетского проекта Основных законов была сформулирована следующим образом: "Судебные установления отказывают в применении законодательных постановлений..., когда таковые постановления нарушают своим содержанием точный смысл сего Основного закона".
При всей оригинальности своих взглядов Муромцев не был одинок. К примеру, Н.М. Коркунов утверждал, что если указы являются источниками права, хотя издаются во исполнение законов, то таким источником могут быть и судебные решения10. Л.И. Петражицкий, трактовавший право необыкновенно широко и фактически отождествлявший его с психикой и нравственным убеждением, всячески подчеркивал важность коренящегося в чувстве справедливости так называемого неофициального права, разделял, таким образом, неприязнь Муромцева к официальному правопорядку11 .
В то же время многие встретили концепцию Муромцева скептически и даже резко отрицательно. Принципиальные возражения против нее выдвинул последователь юридического позитивизма Г.Ф. Шершеневич. По мнению Шершеневича, право - это правила общежития, поддерживаемые государственной властью. Лишь санкция законодателя сообщает обычному праву или судебным решениям качество юридических норм12. 
Впрочем, Шершеневич признает, что законодательство может иметь пробелы. Как в таком случае следует поступить судье? Из всех возможных решений - от ожидания нового закона до свободного усмотрения судьи - Шершеневичу наиболее приемлемым кажется применение аналогии. Аналогия отличается от толкования: "Толкование ставит себе задачу уяснить мысль, высказанную в законе, а аналогия исходит из предположения, что искомая мысль в законе или в законах не высказана"13. Хотя применение аналогии - это судебное творчество, оно все-таки не является совершенно свободным: "При аналогии права судья стеснен в своем творчестве данным ему материалом, в свободном творчестве материал этот заимствуется из источников, находящихся вне действующего законодательства". Шершневичу кажется немыслимой ситуация, при которой судья, обратившись к законодательству, не может выяснить, в чем состоит его "дух"14. 
Шершеневич считал свободное творчество судьи несовместимым с наличием аппеляционных и кассационных судов - основных элементов современного судоустройства15.
Но самым серьезным препятствием представлялось ему отсутствие согласия по поводу тех объективных начал, исходя из которых судья мог бы творить. "Ввиду невозможности соглашения, отчего не допустить, что каждый судья будет тянуть из своего источника? Во что превратится правосудие?" В конечном счете, как полагал Шершневич, "перестройка (права) в новом стиле будет произведена не судебными, а законодательными архитекторами"16. Даже перед обычным правом (которое Муромцев ставил очень высоко) законодательство имеет преимущество. Шершеневич называл мнимым такое достоинство обычного права, как способность поспевать за жизнью, то есть гибкость. Напротив, оно отражает потребности "маленькой среды и с усложнением жизни, с возникновением разнообразных меновых сделок, должно уступить место закону"17.
Шершеневичу вторил Е.В. Васьковский. Он доказывал, что абсолютная свобода правотворчества хоть и "не ставит законодателя в положение судьи, но зато, наоборот, делает судью в известной мере законодателем". Затем, она не обеспечивает единообразия судебной практики, столь важного для прочности гражданского оборота, и дает большой простор для произвола судей, прикрываемого ссылками на внутреннее убеждение18. 
Вообще, требование определенности правовых норм было постоянным рефреном в выступлениях оппонентов С.А. Муромцева. Taк, М.А. Унковский указывал на опасность превращения закона в нечто подобное дельфийскому оракулу, издававшему неопределенные звуки и произносившему темные слова, смысл которых предоставлялось каждому толковать как ему угодно, по формуле "понимай, как хочешь"19. Эта уязвимая сторона учения Муромцева особенно бросалась в плаза. По мнению В.Д. Зорькина, закон у него "фактически превращается в эскиз, более или менее вероятное предсказание того, что на практике решат суды и другие правоприменительные органы"20.
Вдумчивым критиком свободного судейского правотворчества был И.А. Покровский. Он подробно разбирает аргументы сторонников школы "свободного права". Так, некоторые из них пытались парализовать указание на возможность личного произвола судьи возражением, что всё равно никаких объективных гарантий против этой опасности нет, и весь вопрос заключается в надлежащем личном подборе судебного персон (а в сущности, так думал и Муромцев). На это Покровский возражал, что "общество дает только таких судей, которых оно может (дать), и всякий судья... неизбежно будет захвачен политическими, этическими и т.п. течениями своего времени"21. И хотя представители указанной школы гoвoрят, что и при "традиционной методе" по существу судьи сплошь и рядом под видом толкования закона или применения его по аналогии проводят то, что им кажется справедливым, говоря проще - то, что хотят провести, Покровский указывает, что для судейского субъективизма простора при этой "методе" значительно меньше: она принципиально отрицает возможность личного усмотрения, меж тем как "школа свободного права" его принципиально признает, а это имеет совершенно различное действие на психологию и поведение судьи22.
"Общественное правосознание", которое якобы может и должно руководить поступками судьи, в действительности не являлось, по верному замечанию Покровского, сколь-нибудь единым в условиях тогдашней классовой разобщенности населения. Поэтому объективные начала справедливости (aequitas) и естественного права должны найти себе применение не в сфере суда, а в области законодательства23.
Одним из доводов против расширения полномочий судов за пределы аналогии права была ссылка на слабость чувства законности в русском обществе. Особенно настойчиво указывал на это обстоятельство Шершеневич. По его словам, судебное правотворчество, основанное на справедливости, может подорвать саму идею законности. Чувство законности заставляет поступать согласно закону, то есть общему правилу, невзирая на конкретные условия его применения и даже несправедливость его в отдельных случаях. Но именно конкретная точка зрения свойственная русской публике в целом и даже русским судам. Она "приводит именно к тому сочувственному отношению к преступникам, которое характеризует русского человека в отличие от западноевропейца, и от которого становится неловко потерпевшему, этому невольному виновнику страданий подсудимого". Отсюда же свойственные русской публике симпатия к защитнику и несочувствие к прокурору24. 
Характерно, что приверженец учения о естественном праве И.В. Михайловский в этом пункте был солидарен с позитивистом Шершеневичем. Высказываясь, в принципе, за расширение полномочий суда в области правотворчества, Михайловский все же оговаривался, что многое зависит от условий места и времени: "Например, для народа, в плоть и кровь которого не вошло еще уважение к закону... едва ли целесообразно слишком расширять пределы судейских полномочий"25.
Правда, в отличие от Михайловского, признававшего закон "орудием грубым и несовершенным", Шершеневич, кажется, был уверен в возможности чуть ли не безграничного совершенствования законодательной техники. По мысли Шершеневича, "свободное применение судами принципа справедливости сглаживает недостатки действующего права, отчего возникает впечатление, будто все идет хорошо, и законодателю закрывают глаза на действительность"26. Однако этот изысканный довод Шершеневича не мог убедить его оппонентов, ибо их задача как раз в том и заключалась, чтобы выработать такую систему, при которой "все идет хорошо" без непременного вмешательства законодателя. 
Итак, в русской юридической мысли мы находим два различных взгляда на роль и пределы судебного правотворчества, крайними выразителями которых явились Муромцев и Шершеневич. Их подходы во многом типичны для двух направлений в позитивизме - юридического и социологического, поскольку естественно вытекают из тех посылок, которые лежат в их основе. 
Надо заметить, что участники спора больше преуспели в критике построений своих оппонентов, нежели в решении самой проблемы путей совершенствования и развития права. Критика Муромцевым положений догматической юриспруденции была эффективной, а его разделение права на "живое" и "мертвое" - научно и практически плодотворным, но в целом его концепция отнюдь не была лишена слабых мест. Прежде всего, она была слишком схематично разработана самим автором: пределы судейскому усмотрению не были четко им обозначены. Кроме того, Муромцеву была свойственна переоценка возможностей теоретической социологии. "Общее гражданское правоведение" как строгая наука, изучающая законы развития гражданского права, не состоялась и, наверное, не могла состояться, так как сомнительно само существование подобных законов27. Kак следствие, не состоялась и "научная политика права", призванная определять цели и приемы, которыми должны руководится законодатель и судья. 
Интересно, что теория Муромцева не предусматривала такой ситуации, когда "мертвыми" могут оказаться как раз более "передовые" нормы, а судебная практика будет удерживать хотя и "живой", но более архаичный правопорядок. Между тем в России, где реформы, идущие "сверху", обычно встречают упорное сопротивление "снизу", это было вполне реальной возможностью. Либеральный и просвещенный судья, в котором нуждалась теория Муромцева для своего воплощения, был во многом фигурой вымышленной. Можно предполагать, что неприятие этой теории другими либеральными правоведами и объяснялось отчасти их боязнью судебно-административного произвола в условиях все еще самодержавной России. 
Концепция Муромцева была своего рода интеллектуальным вызовом, во многом аналогичным тем, которые бросили устоявшимся представлениям Ф. Жени - во Франции, Е. Эрлих - в Австрии и Германии, О. Холмс - в Америке28. Будучи во многом умеренней названных авторов и их поcледователей, Муромцев, не отрицая важности законодательной деятельности, сумел показать большой потенциал судебного правотворчества. Теоретические изъяны учения Муромцева, его неприменимость в тогдашних условиях лишь ограничивают его значение, но не могут полностью его перечеркнуть.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Васьковский Е.В. Правотворческая деятельность новых судов в сфере процесса и права гражданского // Судебные уставы за 50 лет. Спб, 1914. Т. II. C. 384-385.
 2 Там же. C. 383, 387, 406-408.
 3 Муромцев С.А. Определение и основное деление права. М., 1879. C. 140; его же: Право и справедливость // Судебный вестник. 1892. Кн . 2. C. 250.
 4 Муромцев С.А. Суд и закон в гражданском праве // Юридический Вестник. 1880. № 11. C. 386.
 5 Там же. C. 388.
 6 Муромцев С.А. Определение и основное разделение права. C. 154-155.
 7 Муромцев С.А. Суд и закон в гражданском праве. С. 395.
 8 Муромцев С.А. Определение и основное разделение права. С. 14.
 9 Зорькин В.Д. Муромцев. М., 1980. С. 5.
 10 Коркунов Н.М. Общая теория права. М., 1994. С. 296.
 11 Петражицкий Л.И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. Спб., 1907. Т. II. C. 572-574.
 12 Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. Рига, 1924. C. 371.
 13 Там же. C. 751.
 14 Там же. C. 754-755.
 15 Там же. C. 756.
 16 Там же. C. 756-757.
 17 Там же. C. 378-380.
 18 Васьковский Е.В. Указ. cоч. C. 377.
 19 Унковский М.А. О неясности законодательства как общественном бедствии и о ближайших путях к его устранению. Спб., 1913. C. 5-6.
 20 Зорькин В.Д. Указ. cоч.. C. 101.
 21 Покровский И.А. Гражданское право в его основных проблемах. М., 1918. C. 68.
 22 Там же. C. 71.
 23 Там же. C. 70, 72.
 24 Шершеневич Г.Ф. О чувстве законности. Казань, 1897. C. 16, 26-27.
 25 Михайловский И.В. Наказание как фактор культуры. М., 1905. C. 48.
 26 Шершеневич Г.Ф. О чувстве законности. C. 26
 27 Hayek F.A. Law, legislation and liberty. Vol. 2. London, 1976. P. 58-61. См. также: Хайек Ф.А. Общество свободных. Лондон, 1990. C. 228-232.
 28 Friedmann W. Legal Theory. London, 1947. P. 60-61, 115, 178-185, 211-216, 224-225.




















М.Г. Флямер 


ПРАВОВАЯ РЕФОРМА, ПРАВОТВОРЧЕСТВО, "СОЦИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА" - 
ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ИЗМЕНЕНИЙ 
В УГОЛОВНОМ ПРАВОСУДИИ 


Реформы и "правотворчество" в уголовном судопроизводстве

В условиях социально-политического кризиса и быст
	рых общественных изменений становятся актуальны
	ми средства запуска и реализации правовых преобразований. Возникает практическая необходимость в особом понятийном и терминологическом аппарате, на который - как на "строительные леса" - могли бы опереться политики, реформаторы, управленцы в ходе создания новых общественных отношений. Подобная необходимость в истории Европы уже приводила к расцвету правовой культуры. И наоборот, завершение такого строительства1 (а для европейцев ХХ века важно, что это завершение произошло во второй половине ХIХ века) приводит к упрощению правовой культуры, отмиранию многих "тонких" различений и представлений2, входивших в "строительные леса" новых правовых практик, к распространению юридического позитивизма. 
Сегодняшняя социально-историческая ситуация России, проведение судебной реформы3, а если говорить об уголовном праве, то принятие нового Уголовного кодекса РФ и организация в России первых экспериментальных программ в области восстановительного правосудия, - все это требует специально прояснить понятие "правотворчества", в качестве одного из ключевых средств мышления и деятельности обеспечивающего проведение правовых реформ в различных областях общественной деятельности, в особенности в уголовном правосудии. 
Одним из источников, используемых в этой работе и обогащающих понимание указанной темы является опыт судебной реформы 1991-1995 гг., проходившей при определяющем участии Отдела судебной реформы и судопроизводства Государственного правового управления Президента РФ (начальник Отдела - С.А. Пашин).

Два типа реформ

Укажем четыре основные проблемы, которые, будучи осознанны и поставлены применительно к конкретной области общественной деятельности, востребуют как правовую реформу в этой области, так и обуславливают формирование новой специальной (иногда отраслевой, иногда межотраслевой) правовой практики:
1. Преодоление ситуаций аномии, в смысле социально очевидного распада действовавших регуляторов поведения и деятельности людей. В перечень таких регуляторов можно внести авторитет ценностей, традиционную культуру, идеологию, профессиональную культуру, организационные и дисциплинарные рамки. 
2. Конституирование таких новых культурных типов деятельности и развитие соответствующих сфер деятельности, которые затрагивают значимые интересы людей, общества в целом, что сопровождается соответствующей правовой динамикой.
3. Необходимость трансформации тех общественных отношений, где доминирует "сила" различных социальных субъектов (поскольку они обладают экономической или государственной властью), а не справедливость, гарантированная политической организацией общества. Подобная трансформация требует создания эффективных механизмов правового регулирования этих отношений.
4. Утверждение единого мирового/регионального порядка, вызывающего политические обязательства правительств, что ставит вопрос об изменении местной правовой практики. 
Все эти ситуации объединены тем, что их проблемным ядром оказывается не столько новация, связанная с привнесением инструментов и процедур в реформируемую область деятельности, сколько мировоззренческий сдвиг правопонимания и сознания различных профессионалов, включенных в эту область. Реформа должна трансформировать ценностные, мировоззренческие ориентиры деятельности. На наш взгляд, этим обстоятельством и задается специфика правовой реформы, в отличие от различных узкотехнологических реформ, которые безразличны к этому ценностному и мировоззренческому измерению деятельности. 
Понятие о правовой и технологической реформе, имеет эвристический потенциал и в случае, когда в качестве реформируемой области деятельности выступает работа органов уголовного правосудия. 
Например, в 1966 году в УПК РСФСР был введен раздел 9 "Протокольная форма досудебной подготовки материалов". Данная реформа, проводилась для целей усиления уголовной ответственности за хулиганство (ч. 1 ст. 206 УК РСФСР 1960 г.) и должна была обеспечить упрощенное дознание и ускоренное рассмотрение дел судом. По мнению комментаторов, протокольная форма должна повысить эффективность судебной репрессии без снижения качества расследования и судебного рассмотрения дел4. После введения "протокольная форма" заработала: "используя протокольную форму, милиция и суды России добились того, что число судимых за хулиганство без отягчающих обстоятельств в 1967 г. в сравнении с 1966 г. удвоилось, достигнув 67014 человек. В последующие годы обнаружилась тенденция к снижению этого показателя..."5.
Введение протокольной формы - это пример реформы, делаемой целиком в рамках господствующего для того, советского времени правопонимания. Такие реформы можно назвать технологическими реформами в области правосудия, в отличие от реформ правовых. Тот факт, что реформа осуществлялась целиком в рамках господствующего правопонимания и сделало ее успешной, а соответствующую технологию неимоверно живучей. Благодаря лоббированию заинтересованных ведомств, эта технология далеко шагнула за рамки статьи о хулиганстве и охватывает сегодня 40 различных видов преступлений (ст. 414 УПК РСФСР). 
Реальные поправки произошли совсем недавно: позиции, выраженные в Концепции судебной реформы и Конституции РФ, посредством решения Конституционного Суда, привели к реформированию самой этой технологии. В 1996 году Конституционный Суд признал ст. 418 УПК РСФСР (возбуждение дела в суде в порядке протокольной формы досудебной подготовки материалов) не соответствующей Конституции РФ, так как. в соответствии с ч. 1 ст. 118 Конституции на суд не могут быть возложены функции, не согласующиеся с его положением органа правосудия6. 
Период с 1991 г. в России может и должен быть проанализирован как время собственно правовых реформ в уголовном правосудии (т.е. в основном реформ господствующего правопонимания, особенно в судейском корпусе). Особенно интересны мероприятия 1992-1995 годов, связанные с введением суда присяжных, которые значительно отличались от введения протокольной формы. Судебная реформа, имея в виду 2 и 3 из перечисленных выше проблем уголовного правосудия, была направлена на радикальное изменение господствующего правопонимания7, включая сюда:
??изменение нормативной картины значения суда в обществе и способа судейской деятельности в особенности;
??организацию судебного процесса на состязательных началах, где роль судьи заключается в обеспечении надлежащей правовой процедуры;
??юридизацию судейского профессионализма и создание условий для того, чтобы уважение надлежащей правовой процедуры стало собственным аксиоматическим состоянием судейского правосознания. 
Более того, юридическое производство и сегодня вовлечено во все перечисленные выше четыре типа проблемных ситуаций, востребующих собственно правовые реформы. 
Первый тип ситуаций развивают сегодня правозащитники, добиваясь публичного признания применения пыток в органах милиции8. Пример второго случая - включение в сложившийся порядок деятельности органов дознания, следствия, суда, новых культурных видов деятельности в форме технологии примирения9. Как и во всякой правовой реформе, здесь требуется дополнить технологическую новацию еще и направленным изменением уголовного правопонимания и определяющих его концепций (более подробно это будет раскрыто в последнем разделе статьи). 
В дальнейшем, содержание понятия "правотворчества", в узком и точном смысле, будет использоваться именно в связи с контекстом проблемных ситуаций, в отношении которых необходима и реализуется правовая реформа. 
Для области уголовного правосудия ситуация, которая вплотную продвигает к выявлению смысла "правотворческого аспекта" правовой реформы, состоит в том, что в среде юристов так и не сформировались консолидированные группы, являющиеся движущей силой процессов правовых преобразований (препятствием тут является ведомственный разброд, консерватизм и хорошая адаптивность10 профессии). С другой стороны, в той мере, в какой процессы преобразований инициируются извне юридического производства, юристы-практики оказываются их участниками. Более того, сами результаты этих преобразований в значительной мере будут определяться тем, насколько "реформаторам" удастся создать масштабные слои специалистов, желающих и могущих работать по-новому. Кроме того, в современном мире правовая организация обеспечивается не только юристами, но и общественными правозащитными движениями, а поэтому вопрос следует ставить еще более широко. 
Создание подобных групп практиков, реализующих в своей деятельности измененное правопонимание - отнюдь не простая политическая, управленческая и образовательная задача. Ее осознание обычно дополняется "простым" суждением о том, что наиболее логичным и эффективным осуществление реформ будет в том случае, если широкому общественному реформаторству предшествует реформа образования. Это все так, но! В условиях, когда реформам российского уголовного судопроизводства 1991-1995 гг. не предшествовала реформа юридического образования, актуальной стала именно проблематика "правотворчества" самих практиков, в котором выражается их вовлеченность в реформу.
В контексте анализа опыта мы далее коснемся того, каким было решение этой задачи для уголовного правосудия в ходе судебной реформы 1991-1995 годов.

Правотворчество: понятие и опыт
Понятие

Для продвижения правовой реформы в различных областях общественной деятельности необходимо опереться на различение права как действительности и права как реальности11.
Право - не вещь, оно не существует вещным образом12. Право, как и многие другие "вещи" общественно-исторической деятельности человечества, существует через знание человечества о нем (как писал Гегель: "Право - это идея..."). Более точно, следует говорить о том, что знания задают действительность (идеальную действительность) "права". Например, исторические знания о различных перипетиях обществ, государств, личностей задают такую идеальную действительность. Само "право" можно охарактеризовать как содержание этих знаний. Право существует также в культуре в виде процессов передачи из поколения в поколения прототипов и образцов правовой организации. Научные исследования текущей юридической практики также могут быть указаны в качестве пространства существования права (особой действительности права). 
Итак, право существует для человечества через знание о нем. Но само это знание в эпоху реформ и социально-инженерных преобразований выступает не столько как дескрипция (как описание того, что есть или было), но и как знание-проект (проект общественной системы в ее будущем состоянии). Здесь лежит начало трансформации всех знаний о праве - нужно получить представление права как возможности, а именно возможности в плане реализации его (права) в будущих действиях граждан, юристов, представителей властных органов и т.д. Именно этот тип знания о праве (как о возможности) лежит в основе правовых проектов, именно он наиболее важен в России, где речь идет о правовых реформах. 
В этих условиях в центре внимания оказывается вопрос о реальности права как результата процессов реализации правовых проектов. О реальности права можно говорить, имея в виду, что формируется коллектив (общность) людей (для правовых реформ в области уголовного правосудия важно, что бы в ее состав входили профессиональные участники процесса), который не только знаком с содержанием знания (о праве), составившем проект, но и начинает применять это знание для изменения общественной направленности собственной профессиональной деятельности, ее хода и результатов. Фактически это означает, что члены общности ориентированы на право нормативно - они не просто нечто знают о том, что такое право или каким оно бывало, но и хотят нечто определенное отстаивать своею волею, утверждать действием в качестве должного быть права. В общественной деятельности этой активной группы возникает эффект пересечения знания (представления) и деятельной воли, что и образует особую реальность (реальность права). Разумеется, эта реальность поддерживается усилиями и энергией этого коллектива и их последователей. 
Действительность задается знаниями (и в этом смысле она идеальна и фиксирует "то, что есть" в логическом смысле этого выражения), реальность задается действиями, осознанно направленной волей коллектива. 
Для закрепления этой реальности и обеспечения ее воспроизводства правовая реформа должна быть дополнена институциональным и профессиональным строительством Структуры деятельности, посредством которых реализуются правовые проекты, должны быть описаны и переведены в ранг обязательных культурных норм профессиональной деятельности. 
Успех правовой реформы в какой-либо области деятельности будет во многом определяться формированием в ней описанной выше общности-с-реальностью. Такая общность, действуя в конкретно-исторических условиях, начинает "выращивать" в собственной деятельности новое правовое содержание, чем и задает шаг общественно-исторического развития правовой практики. Прежде чем право начнет доминировать в масштабах общества в целом, малая группа должна отработать применение правовых принципов к организации и изменениям в своей собственной деятельности. 
Интересно, что все, о чем мы здесь пишем, было реализовано в судебной реформе 1991-1995 годов.

Опыт судебной реформы 1991-1995 гг.

В данной работе нам важно подчеркнуть, что один из наиболее важных аспектов судебной реформы 1991-1995 годов состоял в том, что ее проведение опиралось на принцип формирования в судейском корпусе особой общности-с-реальностью. Именно Закон от 16 июля 1993 года "О внесении изменений и дополнений в Закон РСФСР "О судоустройстве РСФСР", Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР, Уголовный кодекс РСФСР и Кодекс РСФСР об административных правонарушениях" (говоря проще - закон "О суде присяжных") создал условия для легальной перестройки деятельности судей областных/краевых судов РФ и судебной системы на основе правового проекта, вынашиваемого реформаторами. 
В соответствии с этим законом и по мере вступления его в действие в 9 регионах России, граждане, обвиняемые в целом ряде уголовных преступлений, подсудных краевому/областному суду, получили обеспеченное право на рассмотрение своих уголовных дел судом присяжных. Судьи этих областных/краевых судов добровольно согласившиеся стать участниками правового эксперимента и получившие специальную подготовку13  и образовали из себя новую общность. 
Общее число этих судей, вошедших в новую форму судопроизводства по сравнению с судейским корпусом России (около 15500 человек) было не велико, в то время - порядка 100 человек. Реформаторы предполагали, что прежде чем новое понимание правосудия и ценностное отношение судей к надлежащей правовой процедуре начнет доминировать в масштабах уголовного судопроизводства в целом, малая группа судей, прокуроров, адвокатов вовлеченных в суды присяжных, должна отработать применение правовых принципов к организации и изменениям в своей собственной деятельности. Для обеспечения этого изменения и был нужен суд присяжных. И сама по себе это была отнюдь не простая задача. Например, излагая результаты исследований того, как начали работать профессионалы в судах присяжных, С.А. Пашин замечает: 
"Если проанализировать деятельность судей и сторон в уголовном судопроизводстве, то следует вывод, что профессиональные юристы, оказавшись в условиях состязательного процесса, воспроизводят, хотя и со значительно меньшей интенсивностью, прежние формы поведения. Именно этим объясняется, что прокурор, привыкший к роли должностного лица, осуществляющего высший надзор за исполнением законов, и лишь осваивающий функцию стороны в процессе, порою столь же интенсивно, как и защитник, привлекает внимание суда к полученным с нарушением закона доказательствам. Защитники охотно соглашаются с возвращением дел для производства дополнительного расследования. Современный судья не довольствуется ролью арбитра, по традиции активно вмешиваясь в формирование доказательственной базы вердикта: 20% исключенных из разбирательства доказательств были устранены по инициативе председательствующего"14. Приведем еще одну цитату:
"Но главное, что они (профессиональные юристы - М.Ф.) приспосабливаются к новым формам работы, а не устраивают им обструкцию".
Что касается судей - целевой группы реформы, то введение суда присяжных сделало одну любопытную вещь. Условия работы в процессе с присяжными поставили их в такое положение, когда председательствующий судья должен был (усвоив в той или иной мере "дух" закона о суде присяжных) оперировать с новым для себя предметом - соблюдением надлежащих правовых условий исследования обстоятельств дела в ходе судебного состязания (см. статьи 435, 429 УПК РСФСР). И именно за это с него и был спрос в вышестоящем Верховном Суде15. 
Таким образом, внедрение Закона о суде присяжных полностью изменило для судей "интерьер" их деятельности. Их положение в процессе стало весьма отличным от того, что предусматривалось советским уголовным процессом, и адекватные этому положению ходы, а тем более конкретные нормы судейской деятельности, еще только должны были сложиться и отдифференцироваться (в ходе реформы) от новых же судейских ошибок. Как это можно обеспечить практически? 
Это оказывается ключевым вопросом правовой реформы. Отсутствие внятного ответа на него вполне может превратить правовую реформу, внедряющую новые правовые нормы в деятельность профессионалов (судей, прокуроров, адвокатов) в деструктивную силу, разрушающую привычную технологию работы, но не создающую ничего взамен.
В этом свете становятся понятны проведенные после судебной реформы психологические исследования в сфере юстиции, которые имеют дело с процессом включения все новых судей в работу судов присяжных, причем, что очень важно, с процессом, продолжающимся в силу инерции функционирования узаконенного института присяжных, но вне задач поставленных судебной реформой и практических форм ее проведения. Не удивительно, что психологи описывают состояние профессионального судейского сознания как "шоковое", в смысле "когнитивного шока"16. 
В чем же состоял опыт судебной реформы, в плане интеллектуальной поддержки профессионалам, поддержки помогающей снять состояние "когнитивного шока" и зафиксировать только обретаемую, пока еще "мерцающую" правовую реальность уголовного процесса? 
Изучение ситуаций и хода судебной реформы подсказывает, что реформаторы нашли для выявления элементов и формирования работающих образцов нового профессионализма две практические формы. Одна из них - научно-практические лаборатории при судах - уже описана в работе Л.М. Карнозовой17. Мне бы хотелось углубить анализ второй такой формы - "Летописи суда присяжных".
"Летопись суда присяжных" (редактор - С.А. Пашин) была неофициальным печатным изданием Отдела судебной реформы и судопроизводства Государственного правового управления Президента РФ. Семь выпусков "Летописи" предназначались для описания, распространения, комментирования рабочих документов и самостоятельных решений судей, работающих по новому закону о суде присяжных. На наш взгляд, именно "Летопись суда присяжных" являлась одновременно и печатным органом новой общности судей и средством укрепления в их деятельности особой правовой реальности. Важен в этой связи подзаголовок, который имела "Летопись": "Прецеденты и факты". 
"Летопись" влияла на сознание и деятельность не через обсуждение идеологии, не через философский анализ и выход к рамкам, в которых можно было помыслить право, презумпцию невиновности, состязательность, независимость суда и т.п., а через текстовое задание содержательных единиц работы суда и судьи, несущих в себе ядерные процедуры и функционально-технологические узлы нового уголовного правосудия. Это обстоятельство видимое, в первую очередь, из позиции реформаторов и делало публикуемые решения прецедентными, не в смысле "прецедентного права", но в смысле прецедентов (проявлений или даже знамений) новой правовой реальности, узнаваемой в конкретных решениях судей. Учреждение "Летописи", ее составление и работа с судами для этого, рассылка и влияние в умах - это и есть пример организации правотворчества.

Понятие (продолжение)

На основе проведенного выше анализа опыта можно наметить содержание принципа "организации правотворчества" как обязательного аспекта правовой реформы и оформления общности-с-реальностью. Сам этот принцип актуализируется, когда к правовой реформе подходят (как это было в истории судебной реформы 1991-1995 годов) как к культуртехнической в своей сути. Внедрение новых правовых норм в деятельность различных профессиональных и социальных групп (например, Закона о суде присяжных в деятельность судей) мыслится именно как предпосылка превращения их в носителей новой профессиональной культуры. 
Вне таких культуртехнических задач, эти претендующие на закрепление рамок целостного поведения, новые процессуальные нормы, не будучи подкреплены и не получив опоры со стороны более локальных и дробных норм мышления и деятельности (юристов), никогда не будут реализованы и превратятся в деструктивный фактор на поле правосудия.
Именно поэтому доминирующие среди юристов профессиональные нормы и обыкновения должны быть специально подвернуты пересмотру и ревизии. Только в этом случае можно надеяться на то, что представители этих групп, самим своим профессиональным сознанием окажутся принадлежащими к новым культурным нормам, а внедряемые правовые новеллы и процедуры не будут преодолены вошедшим в них человеческим материалом, который может их умело приспособить к своим обыкновениям, ведомственным и частным интересам18. Новые правовые нормы являются ключевым средством осуществления правовой реформы. Их преобразующая роль - в том, чтобы качественно изменить "интерьер" деятельности участников общественных отношений. Но этого часто не достаточно для обеспечения нормального функционирования новых институтов. Проблема инерции сознания и поведения всех участников реформируемого правового института - неизбежный фактор, с которым приходится сталкиваться любой реформе и любому реформатору19.
В понятии о "правотворчестве" - подразумеваются мероприятия правовой реформы, выполняющие культуртехническую функцию, мероприятия, в которых происходит ревизия, рефлексия и смена действующих на микроуровне норм профессионального сознания и поведения. 

*  *  *

Судебная реформа 1991-1995 гг. дала четкий пример методического ядра проведения правовой реформы. Это ядро (формирование общности-с-реальностью и организация правотворчества профессионалов, несущая культуртехническую направленность) обязательно должно сохранить свое значение для будущего, стать своеобразным образцом для последующих, только замышляемых реформ, как бы они не различались с этой реформой по своему предмету и мировоззренческим основаниям. 
Вычленение культуртехнической компоненты правовой реформы заставляет поставить вопрос о ее собственных научно-исследовательских и философских предпосылках и обеспечении (в отличие от обеспечения юридической составляющей реформы). На мой взгляд, в качестве обеспечения такой культуртехнической составляющей реформы, нельзя ограничиваться довольно распространенным анализом социально-политической детерминации уголовного правосудия в целом20 и уголовно-правовых оценок21 в частности. На наш взгляд, в этом обеспечении важным блоком является исследовательская реконструкция историко-культурного смысла вводимых правовых практик. В этом контексте мы и построим последнюю часть данной работы.

Правопонимание в духе "социальной культуры" - 
парадигматический сдвиг в уголовном правосудии

Преобразования в уголовном процессе многообразны, для данной статьи интересна только та их часть, для которой принципиален культурологический горизонт рассмотрения. Именно в этом горизонте формируются новые реальности, значимые в сфере уголовного правопонимания и практики, складываются источники правовой реформы. Более 20 лет назад в исследованиях криминолога Нильса Кристи22 был заявлен культурологический протест системе карательного уголовного правосудия. Сегодня этот протест развивается в настоящую революцию, имеющую и сторонников по всему миру, и четкую программу23. Данная работа примыкает к этому движению. 
Более конкретно, применительно к вопросам изменения доктрины уголовного правосудия в России, речь будет идти о разработке и содержании понятия "социальная культура".
Раскрытие содержания этого понятия необходимо вести с позиций анализа имеющего место в России исторического усечения, разрыва культуры уголовного правосудия24 (в связи с которым развивается и на преодоление которого направлено данное понятие). Чтобы выявить этот разрыв, обратимся к отечественной истории.
Для истории российского государства и, в частности, правосудия фундаментальное значение имеет факт культурной неоднородности, более того - раздвоенности российского социума25. Особенно явной эта раздвоенность азиатского и европейского, патриархально-общинного и индивидуально-личностного в одном народе заявляет себя в Петровскую эпоху. Вот как пишет о расколе В.Пастухов: "Это не столько массовое движение второй половины XVII в., сколько сущность нового типа российской культуры, пришедшего на смену культуре Московии. Это была особая, единая, но внутри себя расчлененная надвое культура. В одном народе как бы сосуществовали два социума, различавшиеся между собой не условиями жизни, а своим бытом, ментальностью и даже таким индикатором культуры, как язык. Иногда кажется, что "верхи" и "низы" (условно) российского общества в XVII - XIX вв. имели разную историю, насколько велика пропасть между ними..."26.
Наличие особого цивилизационного состояния и культурной раздвоенности отображалось в параллельном существовании двух правовых систем для разных слоев населения. В частности, "в период с 1860 по 1920 гг. в российском законодательстве существовал дуализм, связанный с особым положением крестьянства"27. В сфере правосудия удвоение проявлялось в разделении правосудия государственного ("городского") и общинного ("сельского"), а также в том, что в деревнях большинство конфликтов решали старейшины общины. Они назначали наказание, распределяли ущерб, который должен был возместить нарушитель, и обращались в волостные суды лишь в случаях тяжких правонарушений. Для того чтобы понять, как выглядело это общинное правосудие, можно обратиться к следующей иллюстрации. 
По заданию Российского Сената, в начале века в сельскую местность были посланы молодые адвокаты с целью разобраться: что происходит в селах с правовыми решениями, касающимися большинства населения. Адвокат описал следующий случай: 
"Старейшины судят двоих крестьян, между которыми произошел спор из-за участка земли. В результате было принято решение: "А прав, а Б не прав. Поэтому А получит две трети, а Б одну треть участка земли". На это молодой адвокат замечает: "Если А прав, то он должен получить всю эту землю, а если нет, то вообще не может получить эту землю. Как можно принимать такое решение, как Ваше?" Старейшина же ему отвечает: "Земля это только земля, а жить им в одном селе до конца жизни". Другие принципы, другое мышление"28. 
Действительно, общинное правосудие имело в своей основе "другое мышление" - оно было способом разрешения конфликтов силами самой общины, проходило в органичных ей формах (с использованием посредничества уважаемой общественности) и придерживалось ценностей коллективной жизни. Общинным судом разбирались также уголовные дела, связанные с посягательством против личной чести и телесной неприкосновенности (обиды и побои). Восстановление справедливости происходило через помощь жертве и возмещение ущерба. При этом община в основном не прибегала к дорогостоящему и часто неэффективному механизму государственного или волостного правосудия29. 
Для новой истории уголовного правосудия России важно подчеркнуть три ключевых обстоятельства, вытекающих из особенностей российской культуры и факта длительного исторического присутствия такой формы разрешения конфликтов и судебной власти, как общинное правосудие:
Во-первых, в России карательная практика государства касалась заведомо меньшей части всех совершаемых преступлений30. На протяжении длительного времени она дополнялась санкциями общинного правосудия и реализовывалась в единстве с механизмами обычного права.
Во-вторых, большинство российского населения никогда не ценило, да и не знало строго юридической "грамматики" судопроизводства. Легкость, с которой большевикам удалось ликвидировать не только дореволюционный суд, но и всю правовую надстройку, объясняется тем, что большинство населения просто не ценило суд, работающий по лучшим европейским образцам31.
В-третьих, не уничтожение государственного уголовного правосудия царской России, а окончательный распад механизмов обычного права в советское время стал определяющим фактором масштабов деятельности уголовного правосудия.
Последнее замечание, поскольку оно связано с современной ситуацией, следует раскрыть подробнее. 
За последние два века Россия окончательно вышла из длительное время существовавшей ситуации, в которой культурные механизмы, действовавшие в крестьянской общине, являлись естественной границей для карательной практики государства и принимали на себя большую часть преступных деяний. Сегодня, когда эта граница исчезла, а придававшие ей смысл социокультурные механизмы распались, требуют переосмысления прежние доктринальные положения уголовного права, в которых (в XIX - начале XX вв.) фиксировалось, что "предметом курса уголовного права должно быть изучение юридической конструкции преступных деяний и вызываемой ими карательной деятельности государства, изучение совокупности норм, определяющих наказуемость преступных деяний..." (курсив - М.Ф.)32. 
Было бы глубоко ошибочным расширять область действия положений уголовного права, приспособленного только организовывать карательную деятельность государства, на всю ту массу правонарушений, которая порождается, но не купируется, (как это было до урбанизации России) обширным действием механизмов обычного права. Действительно, подобное расширение, подразумевает не только карательное отношение к преступлению, но и совершение полного цикла уголовного преследования по каждому событию, содержащему признаки преступления. В условиях криминального взрыва, который происходит во всех экономически развитых государствах, начиная с 1950-х годов, подобное расширение масштаба карательной деятельности становится просто непосильным для государственного бюджета, на содержании которого находится уголовная юстиция. 
Именно это и произошло в советское время - постепенное отмирание (уничтожение) общинных форм жизни и психологии дополнялось превращением уголовной карательной доктрины в единственно признанную в правосудии, именно эта доктрина была распространена на всю область преступного. 
Интересно сопоставить данную тенденцию с тем, что произошло в зарубежных государствах в условиях сильного роста криминальных проявлений. Более подробный анализ выполнен Общественным Центром содействия реформе уголовного правосудия33. В условиях существенного роста преступности (даже в благополучных странах Северной Европы за 30 лет количество преступлений выросло более чем в 4 раза) в большинстве государств не только меняется уголовная политика, но и возникает то, что можно назвать политикой государства в области правосудия. В сферу этой политики входит интенсивное развитие органов уголовной юстиции, увеличение пропускной способности органов правопорядка и уголовной юстиции без потери качества результатов их работы. Эта новая политика также решает задачу сокращения сферы деятельности уголовной юстиции. Отчасти это достигается корректировкой следственной и судебной практики, расширением возможностей для прекращения уголовных дел на всех стадиях уголовного правосудия (например, за счет более широкого использования института возмещения ущерба). В рамках политики в области правосудия более кардинальным, но требующим дополнительных расходов, направлением являются стратегии, предусматривающие создание новых (и расширение существующих) институтов и служб, оттягивающих на себя значительный поток очевидных и не представляющих большой сложности для расследования уголовных дел. Все большее распространение получают так называемые "примирительная юстиция", "компенсационная юстиция", "юстиция причастных", третейские суды34. 
В рамках нашей темы важно подчеркнуть, что формирование подобных новых практик35 в России обязательно должно быть связано с изменением статуса уголовного права в качестве дисциплины, формирующей сегодня мировоззренческое основание для всей области уголовного правосудия. Если для противодействия "нетрадиционной" преступности (наркобизнес, профессиональная и организованная преступность, терроризм) свое практическое значение сохраняют обычные для уголовного права представления о "юридических конструкциях преступных деяний, вызывающих карательную деятельность государства", то организация не карательных практик, захватывающих в свою орбиту участников множества традиционных, не значительных преступлений должна основываться на измененном правопонимании и результатах экспериментального правотворчества. В контексте изменения мировоззренческого значения уголовного права становятся понятными и новая роль криминологии, и вообще необходимость использования широкого гуманитарного подхода к проблемам уголовного правосудия, позволяющего выдвигать гипотетические понятийные и онтологические основания новых практик. 
В связи с вышесказанным можно сделать следующие выводы. Российская юриспруденция нуждается в осознании и принятии позитивного смысла, заключенного в той общественной ситуации, когда "юридически отсталое" общинное правосудие дополняло правосудие государственное. На мой взгляд, этот смысл состоит в полагании границ карательной практике государства со стороны институционально закрепленных и органичных для общества, т.е. через его малые общности и граждан реализующихся механизмов (само)контроля. Такие механизмы работают на ограничение противоправного поведения, на поддержание справедливых межчеловеческих отношения и разрешение конфликтов.
Подобные признанные и институционализированные механизмы могут быть названы социальной культурой общества. В этом смысле всякое общество можно охарактеризовать с точки зрения силы или слабости его социальной культуры, имея ввиду наличие и определенность форм, в которых реализуются соответствующие практики, готовность широкого "народного элемента" к их использованию. 
Российская уголовная юстиция стоит перед дилеммой - либо мы создадим или сориентируем ряд институтов уголовного правосудия (отсутствующих или деградировавших сегодня) на восстановление элементов социальной культуры, либо мы будем обречены беспредельно расширять карательную практику государства, получая соответствующий набор последствий:
??непосильные затраты бюджета на содержание тюрем и исправительных колоний и, соответственно, убогое их содержание;
??широкое распространение криминального и репрессивного сознания;
??население, лишенное моральной силы и не способное противостоять правонарушениям.
Это дилемма до сих пор на глобальном политико-управленческом уровне не решена, что подтверждает общий вывод о развернувшейся в XX веке тенденции превращения идеологии и доктрины карательного уголовного права в единственное основание для всей области уголовного правосудия, и тем самым о исторически сложившемся состоянии усеченной культуры правосудия. 

А что в России?

Мы стоим перед необходимостью конституировать в сфере правосудия новые типы деятельности восполняющие усеченную культуру правосудия. Эти типы должны учитывать исторический и современный опыт уголовного правосудия и должны быть основаны на онтологических основаниях, прямо учитывающих проблематику восстановления социальной культуры. 
Опыт реформы 1991-1995 гг. подсказывает нам, что путь к реализации этих типов деятельности состоит в формировании новых общностей, которые самой своей деятельностью покажут, что они следуют измененному правопониманию, а в конечном счете - иной реальности. Это и есть содержание особой правовой реформы в уголовном правосудии, обусловленной более широкой системой изменений в политике36, международном праве37, результатами криминологических и других гуманитарных исследований38, активизацией различных общественных групп по всему миру.
В России об этой реформе только начали говорить, активной реформы пока нет, но процесс переосмысления отдельных институтов уголовного права в рамках нового правопонимания, а также создания подходящих юридических фикций, которые позволят функционировать этим институтам иначе, уже идет. 
Не проводя на этот счет специального исследования, можно указать следующий ряд примеров - развитие института примирения39, (в том числе института примирения в комбинации с институтом сделки с правосудием40, дискуссии о создании системы ювенальной юстиции, предложения об изменении института необходимой обороны41. Этот последний пример мы и рассмотрим более подробно.
Проблематика института необходимой обороны связывается Ю.Н.Юшковым с той российской ситуацией, когда контроль государственных правоохранительных органов теряет свою эффективность, поскольку стесняет взаимный внутренний контроль в обществе за противоправным поведением его граждан. Автор ставит вопрос именно об уголовно-правовой оценке использования оружия в состоянии необходимой обороны, поскольку понимает, что злодеи действуют, не испытывая страх перед законопослушными гражданами, что "их (граждан - М.Ф.) законопослушность начинается уже с того, что они отказываются от приобретения оружия даже для целей необходимой обороны, поскольку такое деяние не разрешается".
 Далее автор предлагает не осуждать граждан, использовавших незаконно хранимое оружие с целью необходимой обороны, за это незаконное хранение. По замыслу Юшкова, граждане должны освобождаться от уголовной ответственности за незаконное обладание оружием, использовавшегося ими в акте необходимой обороны, а сам факт использования этого оружия должен быть юридически приравнен к его добровольной сдаче, если в данном действии не содержалось другого состава преступления. В такой своей конструкции институт необходимой обороны стал бы инициировать более смелые действия обывателя по сопротивлению с оружием в руках неправомерным посягательствам на его/ее жизнь, здоровье, собственность и достоинство. 
Особый план размышлений автора, подводящий к интересующим меня темам, - "правовая реформа" и "изменение правопонимания в уголовном праве", связан не с вопросом об использовании оружия, а с вопросом о выносимой правоохранительными органами уголовно-правовой оценке этого использования, поскольку оно имеет место в акте необходимой обороны. 
Правовая реформа уголовного правосудия, в своем ядре содержит "сдвиг правопонимания" и, я бы сказал, особое прозрение самих профессионалов уголовного правосудия, выносящих ту или иную уголовно-правовую оценку (квалификацию). Понятия зрячести/незрячести, слепоты и прозрения (к чему-то) оказываются неимоверно важными в определении того, что происходит в самом этом "сдвиге правопонимания". 
Работа Ю.Н.Юшкова, интересна тем, что предлагаемую конструкцию института необходимой обороны, он обосновывает особой "направленностью прозрения" к тому, что он называет "потенциал общественной полезности" акта необходимой обороны. Изучение следственной и судебной практики по делам, по которым применялся закон о необходимой обороне или превышении ее пределов, привело его к выводам о "слепоте" органов суда и следствия в данном отношении:
"При таких условиях (когда акт необходимой обороны пресекает совершение тяжких преступлений, и его не применение привело бы к полному развитию этих преступлений - М.Ф.) можно утверждать, что действия, направленные на пресечение преступных нападений и предотвращение вредных последствий, обладают значительным общественно-полезным зарядом. Причем, потенциал общественной полезности акта необходимой обороны, как правило, настолько внушителен, что нейтрализует общественную опасность незаконного обладания оружием, а то и перекрывает его. В результате последнее деяние лишь внешне, формально подпадает под признаки преступления, предусмотренного статьей 222 УК РФ. 
Вынесение указанных выше решений (решений суда в которых оправдывают обороняющихся в тяжких преступлениях, одновременно квалифицируя в качестве преступного факт обладания оружием - М.Ф.), с нашей точки зрения, является неправильным"42.
Здесь я бы придал следующую интерпретацию мысли автора. Акт необходимой обороны, именно потому и несет "потенциал общественной полезности", что проистекает из ценности каждого индивида и его права на самосохранение. Юридическое обустройство факта использования гражданами оружия для самообороны, расширяет значение актов необходимой обороны до особого механизма контроля противоправного поведения опирающегося на эту ценность, т.е. механизма органичного, не отчужденного от общества, а имеющего основание в его членах. 
Таким образом позиция Ю.Н.Юшкова близка нашим размышлениям и по сути своей состоит в переосмыслении института необходимой обороны в духе понятия о социальной культуре. В этих новых рамках он и критикует текущую правоприменительную практику, ложную в своих оценках и проходящую мимо вполне достижимой общественной пользы. 

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Имеется в виду время после революций века в Англии в конце XVII века и во Франции в конце XVIII, когда завершилось формирование буржуазных демократических государств.
 2 К подобным представлениям следует отнести различения "права" и "закона", "нормы права" и "верховенства права", "правотворчества" и "законотворчества". К упрощениям правовой культуры следует также отнести действующий в умах "миф правового позитивизма" (Хеффе), а также смешение англоязычного понятия rule of law - "верховенства права (закона)" - со смыслом "правления по праву (закону)" (rule by law), и этого последнего, с русскоязычными понятиями "законности" и "правового государства" (Берман). См.: Хеффе О. Политика, право, справедливость (Основоположения критической философии права и государства). М.: Гнозис, 1994; Гарольд Берман. Верховенство права и его значение для России // Вестник Московской Школы политических исследований. 1996. № 5.
 3 Концепция судебной реформы в Российской Федерации // Cост. С.А. Пашин. М.: Республика. 1992. 
 4 Научно-практический комментарий УПК РСФСР // Под ред. Л.Н. Смирнова. М., 1970. С. 531.
 5 Ларин А.М., Мельников Э.Б., Савицкий В.М. Уголовный процесс России (Лекции-очерки). М.: БЕК, 1997. С. 144.
 6 Ст. 418 УПК РСФСР наделяла судью полномочиями по возбуждению уголовного дела и формулированию обвинения, что не согласовано с осуществляемой по данному делу функцией правосудия.
 7 Это обстоятельство, к сожалению, не было четко отрефлектировано и не было сделано достоянием политиков, исследователей, экспертов, занимающихся проблемами правосудия в России. Об этом свидетельствует интересная статья В.Пастухова, которая ставит проблему "профессионального правосознания судей". Таким образом, автор сам об этом не подозревая (прямо как мольеровский господин Журден) "говорит прозой" судебной реформы. См.: Пастухов В. Что людям не нравится в российском правосудии // Российская юстиция. 1998. № 8.
 8 К праву // Информационный бюллетень Общественного фонда содействия реформе уголовного правосудия. 1998. № 5.
 9 Максудов Р., Флямер В., Грасенкова А. Институт примирения в уголовном процессе: необходимость и развитие // Уголовное право. 1998. № 1. 
 10 Роль юристов в правовых преобразованиях Восточной Европы обсуждается в публикации Виктора Осятыньского, в которой можно встретить, например, следующую цитату из Сергея Адамовича Ковалева: "Я могу по пальцам пересчитать всех юристов в бывшем Советском Союзе, которые имели смелость вслух выступать за верховенство права, но у меня не хватит пальцев на руках и на ногах, чтобы перечислить всех химиков, биологов, физиков и математиков, которые были активны в шестидесятые, семидесятые и восьмидесятые. Это происходило потому, что ученые в области естественных наук, в гораздо большей степени, чем остальные, смогли сохранить свою академическую независимость". См.: Виктор Осятыньский. Рецензия на книгу "Правовая реформа в посткоммунистической Европе: взгляд изнутри"// Конституционное право. Восточноевропейское обозрение. 1996. № 2. И еще одна цитата: "Юристы редко находятся на передовых рубежах революции. Они так хорошо адаптируются, что всегда кровно заинтересованы в существующем обществе. Но юристы обычно предпочитают верховенство права, даже если выбирают такую позицию из личных интересов" (Там же. С. 92-93). 
 11 В содержательной трактовке используемых здесь категориальных оппозиций, в первую очередь оппозиции "реальности" и "действительности", а также в трактовке реализации как источника реальности я следую докладу П.Г. Щедровицкого "Типологический метод и гуманитарное знание", опубликованному в сборнике "Метод. Прикладное знание. Доклады второго Методологического конгресса" (М., 1996), а также его работе "C чем мы войдем в XXI век" (Рукопись, август-сентябрь 1993 г. ).
 12 Проскурнин В.А. Заметки к реформе правовой системы (Методологические предпосылки) // Кентавр. 1998. № 20.
 13 В эту подготовку входили довольно разнообразные мероприятия, например, учеба в Российской Правовой Академии, поездки в США и Великобританию для изучения местной практики суда присяжных, участие в организационно-деятельностных играх.
 14 Пашин С.А. Суд присяжных: первый год работы. М.: Международный комитет содействия правовой реформе, 1995. С. 29. 
 15 По закону (см. статьи 459, 465 УПК РСФСР), вердикт присяжных является обязательным для председательствующего при вынесении приговора и не может быть отменен. Кассационная палата Верховного Суда может отменить или изменить приговор суда только в связи с имеющими существенное значение для исхода дела процессуальными нарушениями, допущенными председательствующим или несправедливостью вынесенного им приговора.
 16 Сравните: "...сегодня состояние судейского профессионального сознания можно охарактеризовать как "когнитивный шок", который стал результатом радикального изменения нормативной картины судебной деятельности в связи с введением суда присяжных. Речь идет не только о новых процедурах и даже не об изменении процессуальной формы в целом. Суд присяжных предполагает иную роль судьи в судебном процессе и новое назначение суда как института по сравнению с традиционным советским судом. 
Если прежде у судейского корпуса не было и не могло быть разных представлений о роли суда и судьи в социалистическом обществе, то сейчас юридическое сообщество далеко от единства. Дифференциация точек зрения по этому вопросу, некогда бывшая привилегией теоретиков, от которых судебные юристы были достаточно далеки, с введением конструкции суда присяжных "опустилась" в практику. Теперь каждый судья, по крайней мере, соприкоснувшийся с этой процессуальной формой, должен выстраивать для себя представление о роли суда и судьи, он должен само-определяться в новом социокультурном пространстве. Как известно, профессиональное самосознание определяет направленность индивидуальной деятельности. Понимание судьей роли суда (и судьи) ведет к тем или иным способам поведения и деятельности в конкретных процессах, при принятии конкретных решений. Сегодня судья вынужден сам определять свою роль и роль института правосудия вообще - то есть делать то, чего не делал никогда". См.: Карнозова Л.М. Судебная реформа в Росссии и новая задача судебной психологии. Рукопись // М.: Архив Центра "Судебно-правовая реформа", 1998.
 17 Карнозова Л.М. Введение. К проекту исследовательской инфраструктуры судебных инноваций // Состязательное правосудие: труды научно-практических лабораторий / Отв. ред. С.А.Пашин и Л.М.Карнозова. Вып. 1. Ч. 1. М., 1996. С. 10-14. 
 18 Пашин С.А. Судебная реформа и суд присяжных. М., 1994. С. 31-43.
 19 См. подробнее: Карнозова Л.М. Суд присяжных в России: инерция юридического сознания и проблемы реформирования // Государство и право. 1997. № 10. С. 50-58.
 20 Концепция судебной реформы в Российской Федерации // Сост. С.А.Пашин. М.: Республика, 1992.
 21 Известный в этом отношении пример - так называемый "обвинительный уклон". Достаточно упомянуть то обстоятельство, что в советском процессе оправдательный приговор расценивался как ЧП. Судью за это вызывали "на ковер" (к начальству, в райком партии и т.д.). "Обвинительный уклон" советского процесса, целью которого была "неотвратимость наказания", поддерживался государственной идеологией, местом суда в государственном устройстве как элемента исполнительной власти, подчиняющегося партийному руководству, полным отсутствием независимости.
 22 Нильс Кристи. Пределы наказания. М.: Прогресс, 1984.
 23 См., например: Зер Х. Восстановительное правосудие: новый взгляд на преступление и наказание. М.: МОО Центр "Судебно-правовая реформа", 1998; Galaway Burt and Hudson Joe. Restorative Justice: International Perspectives. Criminal Justice Press, 1996. 
 24 Говоря здесь о культуре правосудия, я имею в виду то значение, которое придал этому понятию Мераб Мамардашвили: "... под культурой я понимаю определенность формы, в которой люди способны (и готовы) на деле практиковать сложность". См.: Мамардашвили Мераб. Как я понимаю философию. М.: Прогресс, 1992.
 25 Пастухов В.Б. Культура и государственность в России: эволюция евроазиатской цивилизации // Куда идет Россия? Альтернативы общественного развития / Общ. ред. Т.И.Заславской. М.: Аспект Пресс, 1995. 
 26 Там же. С. 393. 
 27 Шанин Т. Куда идет Россия? М.: Аспект Пресс, 1996. С. 170.
 28 Там же.
 29 Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в удельной Руси // Феодализм в России. М.: Наука, 1988. С. 194.
 30 По переписи 1897 г. крестьянство составляло 82% населения России.
 31 О значении этого обстоятельства для складывания советской юстиции см. подробнее: Буков В.А. От российского суда присяжных к пролетарскому правосудию: у истоков тоталитаризма. М.: Археографический центр, 1997.
 32 Цит. по: Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Лекции. Т. 1. М.: Наука, 1994. С. 14-15. 
 33 Некоторые вопросы реализации уголовной политики в современных условиях // Уголовная политика России - прошлое, настоящее, будущее / Сб. материалов. Выпуск 1. М., 1997.
 34 Там же. С. 8-9. 
 35 Эти новые практики уже названы. В дискурсе живет новое имя, новая общая категория - "восстановительное правосудие", что типологически противопоставляется "карательному правосудию". Можно также говорить о восстановительной функции правосудия, имея в виду закладывание через правосудие особого отношения общества к событию преступления, в рамках реализации которого главным становится не кара преступника, а восстановление ущерба и прав жертвы, реабилитация и восстановление социокультурной приемлемости преступника.
 36 См. подробнее: Некоторые вопросы реализации уголовной политики в современных условиях.
 37 Galaway Burt and Hudson Joe. Op. cit. 
 38 Зер Х. Указ. соч.
 39 Максудов Р., Флямер В., Грасенкова А. Указ. соч. 
 40 Рустамов Х.Ц. Примирительная форма разбирательства уголовных дел // Уголовный процесс. Формы. М.: Закон и право (ЮНИТИ), 1998.
 41 Юшков Ю.Н. Об уголовно-правовой оценке применения оружия в состоянии необходимой обороны // Судебная реформа: итоги, приоритеты, перспективы / Материалы конференции. М., 1997. С. 262-271. 
 42 Там же. С. 263.

А.Д. Богатуров, А.В. Виноградов 


МИРОЦЕЛОСТНОСТЬ И ВЕСТЕРНИЗАЦИЯ


Многозначный по проявлениям и результатам летне-
	осенний кризис 1998 г. обозначает в наших интел-
	лектуальных исканиях назревавший поворот от преимущественного освоения западной теории к формулированию гипотез, которые объясняли бы фактическое развитие России в ее соразвитии с окружающим миром. Отправной точкой предлагаемого рассуждения служит констатация: привычные представления о глобализации как о нарастающей однородности мира не полно отражают многообразие живой реальности и не позволяет приемлемо объяснить, каким образом с ней соотносится российский опыт. Смысл статьи - в попытке построить вариант такого объяснения при помощи включения в инструментарий анализа элементов "несистемного видения" процессов внутри отдельных общественно-государственных единиц и между пластами, которые они образуют в рамках планетарной общности.

1

Очевидная невместимость современных российских реалий в рамки теоретически ожидавшихся результатов "третьей волны модернизации" 90-х годов (если двумя первыми считать петровскую и большевистскую), дает основания с долей упрощения рассмотреть соотношение происходящего в России с зарубежным опытом как частный случай взаимодействия разносущностей. Поэтому и к построению искомой гипотезы логично идти через переосмысление природы связей между разнородными сегментами общественно-экономического, политического и культурно-цивилизационного бытования в формах, которых они существуют как внутри отдельных обществ, так и между отдельными обществами и государствами в мировой политике. С этой точки зрения ключевыми объектами рассмотрения должны стать три пары отношений: системность - конгломеративность, прогресс - соположенность, интегративная глобальность - реальная мироцелостность. 
Поскольку исходным объектом рассмотрения являются общества, стоит начать с уточнения типологии и подразделить их на традиционные, современные и конгломеративные. 
При этом под первыми понимаются общества, поведение членов которых основанно не на рациональном целеполагании (в современном смысле), а на опыте, традиции, ритуале, воспроизводстве устойчивых форм мышления, поведения и восприятия. Основной мотив действия в таких обществах - следование уже известному образцу ("свой путь"), а не разуму ("умствование"). Модель поведения задается культурным опытом, который, как правило, выражается в изустной традиции, неписанных регламентах быта, религиозных катехизисах, сборниках изречений и т.д. В таких обществах новации выступают в известном смысле "актами бессознательного" (то есть скорее "интуитивными прозрениями", чем "интеллектуальными прорывами"), а сфера сознательной активности ограничивается контролем за соблюдением ранее определенных правил и норм. 
В обществах второй группы, понимаемых как "современные", модели поведения строятся, напротив, с опорой на осмысление, рациональное целеполагание, нахождение завершенных форм знания ("цельных картин действительности"). В "рационально ориентированной" культуре основа социального бытия - правила рассудочного, целеориентированного поведения, а новации выступают как результат сознательного, рационального осмысления, искомый итог "мобилизации интеллектуальных усилий". Современное общество в этом смысле - общество рациональное в отличие от иррационального традиционного общества.
Общества третьей группы названы конгломеративными1. Под ними понимаются общества, для которых характерно длительное сосуществование и устойчивое воспроизводство пластов разнородных моделеобразующих элементов и основанных на них отношений. Эти пласты образуют внутри общества анклавы, эффективность организованности которых позволяет анклавам выживать в рамках обрамляющего общества-конгломерата, сохраняя между собой неизменные или мало изменяющиеся пропорции.
Значимы в такой постановке вопроса четыре момента: 1) конгломеративные общества - это мегаструктуры, опирающиеся на анклавы; 2) конгломеративность - нейтральная. характеристика, обозначающая один из типов организации (обществ и мира); 3) анклавы - не остаточные явления чего-то отжившего (анклавы могут представлять и новации), а устойчивые структурные единицы конгломерата, относительная изолированность которых друг от друга не ведет автоматически ни к расцвету, ни к упадку; 4) конгломеративно-анклавный тип саморганизации может быть и бывает инструментом чрезвычайно успешного приспособления общества к индустриальной и постиндустриальной среде.
Анклав "традиционного" не обречен раствориться в окружающей его среде. Точно также анклаву "современного" не гарантировано преобладание в масштабах всего общества. Среда может стремиться поглотить анклав через распространение на его внутреннюю структуру присущих ей унифицирующих связей. Но анклав может успешно сопротивляться ей, попутно способствуя приобретению обществом более сложной ("сдвоенной", "строенной") структуры. Подобная структура способна позволить обществу, с одной стороны, адаптировать достижения техногенной цивилизации, а с другой - например, сохранить условия для воспроизводства архаичных трудовых мотиваций так, что последние в соединении с современной техникой дадут экономический эффект, превосходящий тот, что возможен в стране происхождения этой техники на основе характерного для нее отношения к работе и производству. Современный Китай, послевоенная Япония и Тайвань - не единственные иллюстрации эффективности обществ конгломеративного типа.
Уместно предположить, что несмотря на подсознательно-негативные ассоциации, связанные с этим определением, было бы, наверное, ошибкой рассматривать конгламенативные общества как "внутренне противоречивые" (по Марксу) или "надломленные" (по Тойнби) и обреченные. Конгломеративность - ни хорошо, ни плохо, она воплощает частный вид несистемной (или комбинированной, "системно-несистемной") организации; и общества, организованные таким образом, не обязательно уступают по своим характеристикам более типичным для Запада однородным обществам "системного типа".
Конгломеративность невольно выступает как оппозиция системности, хотя сама конгломеративность может быть представлена и как вариант системности - в этом смысле первая не отрицает вторую. Тем не менее оба типа общества воплощают разные типы связей. 
Идея системности постулирует единство через наличие всепроникающих, относительно жестких "сквозных", лучевых связей, тяготеющих к однородности и однородность стимулирующих. Системная общность не обязательно однородна исходно, но она однородна в тенденции. Системность связана с представлением о единстве исторического процесса. В теории мирового развития на логике системности построены такие важные постулаты как взаимозависимость и интеграция. В свою очередь из историко-философской школы системности вышла теория модернизации, а в рамках ее историко-политического направления возникла концепция глобализации - две крупнейшие мета-идеи современности, которым предстоит таковыми оставаться в начале следующего века. 
Конгломеративность как идея ничем сопоставимым похвалиться не может, и как теория - она на раннем этапе становления, отчасти оттого, что системность - высшее порождение западной науки и ныне сфокусированна на осмыслении западного опыта; в то время как конгломеративность воплощает опыт не-западный, точнее, опыт взаимодействия не-Запада с Западом. В той мере как последний остается доминирующей силой, изучение первого остается узко направленным: исследуется то, чем не-Запад отличается от Запада и как наилучшим образом имеющиеся различия преодолеть.
Конгломеративность тоже воплощает единство, но менее жесткое. Единство конгломерата - скорее соединение разносущностей, чем слитность в однородности; это единство "по внешнему контуру", через со-развитие разного, а не через слияние в одинаковом. В отличие от системно организованных общностей, конгломерат свободен от преобладания единственного всепроникающего и нивелирующего типа связей. Для конгломеративного общества типичны "несквозные", опоясывающие связи2. Они отличаются бoльшей мягкостью и не рассчитаны на стимуляцию однородности. Каждый анклав в конгломерате автономно воспроизводит свой тип отношений - в этом они с позиций общества в целом "не-системны". Но анклавы взаимодействуют между собой, вступают в отношения, которые с позиций всего общества можно назвать "системными" - с чем и связано допущение о комбинированном, "системно-несистемном", типе организации в конгломерате. 
Сказанное не означает, что конгломераты - "недосистемы", и что со временем они станут "нормальными" системами. Они не становятся и вряд ли станут таковыми в силу веской причины: системам и конгломератам присущ разный тип взаимодействия образующих элементов. Отношения разнородных составляющих в системах складываются по диалектической формуле отрицания отрицания. Противоположности, сливаясь, образуют новое качество, одновременно утрачивая свойства исходных частей, происходит синтез. 
Отношения между разнородными составляющими в конгломератах построены не на синтезе и превращении одних форм в другие, а на параллельном - но разноплоскостном со-развитии. Анклавы в конгломератах взаимодействуют между собой косвенно: они взаимно влияют и соприкасаются, но не сливаются, не образуют сплав, не приобретают новых качеств за счет утраты исходных. Синтез отсутствует так же, как отсутствует разрушение исходных свойств. 
При этом разноанклавные элементы, взятые вместе, могут образовывать целостность. Русский, чеченский и ингушский уклады на Северном Кавказе не сплавились в "советский уклад" Чечено-Ингушской АССР, что не мешало им тридцать лет воплощать единство в рамках одной административно-политической единицы. Еврейский и арабо-палестинский уклады в Израиле ничем, походящим на сплав, мир не поразили, но обе общины образуют целое - геополитически и политико-административно. То же можно сказать о единстве русских и эстонцев в Эстонской Республике, или, хуже того, русских и латышей в Латвии. 
Еще показательнее пример Китая, где в пределах одной историко-политической общности пласты прото-западного типа организации в прибрежных зонах сосуществуют с секторами традиционного экономического, политического и бытового поведения во внутренних районах, образуя причудливое единство, воплощенное в форме общих политических институтов и официальной идеологии и мало ощутимое на уровне каждодневного существования.
Во всех примерах целостность - налицо. Но она не является системной в том смысле, что не тяготеет к "сплошной гомогенности" составляющих. Унифицирующие связи не преобладают над автономизирующими и разъединяющими. Разнородные элементы сосуществуют, сохраняя взаимную автономию; сополагаются, но не взаимопроникают, не взаиморазрушают друг друга, порождая в процессе взаиморазрушения новые сущности. Рискнем повториться: в системе элементы взаимодействуют на основе взаимопроникновения и синтеза-сплава, в конгломерате - на основе "взаимосохранности" и соразвития в рамках общего обрамления. 
Единство и выживание конгломеративных обществ достигается не через равномерное распространение однородных связей на всю толщу общественной материи, а через отстраивание комбинированной структуры, при которой общество способно развиваться в качестве целого, оставаясь состоящим из анклавов, воспроизводящих себя и свои отличия от соположенных структурных единиц.
Развиваясь в разных плоскостях, анклавы способны выживать неопределенно долго. Они не паразитируют на обществе. Анклавы "традиционного" могут выполнять важные регулирующие функции даже в тех случаях, когда эти функции в силу разных мотивов не признаются или "не распознаются". Так, преодоление классового видения позволило увидеть роль, которую в превращенной форме играют родо-племенные и клановые отношения в странах Закавказья, Юго-Восточной Европы и исламских республиках России, а греко-католичество - на Украине. 
В то же время снобистский отказ российских ученых от разработки важнейшего вопроса о современной политической функции архаичной русско-византийской аскезы (как традиции самоограничения, сдерживания плоти, "нормативной" скудости быта) в России отдал ее на откуп публицистов-заклинателей "мистико-почвеннического" толка. Между тем "антисовременный" пласт неписанных этических норм, восходящих к аскетическо-православным ценностям, составляет мощный анклав "традиционного" в жизни российской провинции. С одной стороны, он выступает моральной антитезой западничеству и Москве. С другой - выполняет роль поглотителя-канализатора "низового бунтарства", которое (скрытым от нас по нашему же неразумению образом!) направляется в русло "мученического терпения" (голодовки, пассивные формы протеста, "миссионерское" подвижничество лишившихся оплаты учителей и врачей) и не приобретает формы революции - как было бы уместно ожидать в условиях провала радикальных реформ.
Хотя речь шла об анклавах традиционного, анклавы могут состоять и из современного, то есть современное не обязательно выступает в роли доминирующей среды по отношению к традиционному. Показательные примеры - московская либерально-западническая "тусовка" конца 90-х годов на фоне консервативной провинции, слой бывшего советского партхозаппарата в Средней Азии, англоговорящая элита Индии в сравнении с остальным населением страны. 
В принципе можно допустить, что тип отношений, свойственный одному анклаву, в конкретный момент может пользоваться поддержкой власти, получая благоприятные условия для экспансии в сопредельные анклавы и даже их полного освоения. Но так происходит в теории. Для конгломеративных обществ характерна устойчивая востребованность всех типов отношений и специализация каждого анклава на той или иной функции: общество равномерно воспроизводит типы связей, характерные для всех анклавов, и прагматично пользуется этим многообразием. 
Например, большинство российской элиты независимо от политических симпатий мыслит "современно" при решении вопросов приватизации (жилья и т.п.), но "традиционно" - при отладке механизма внеинституционального управления страной, когда волевые импульсы транслируются не через официальные институты, а помимо них - через фаворитов (если речь идет о Президенте) или через "партийные группы в непартийных организациях" (если - о практике КПРФ). 

2

Конгломеративные общества представляют собой целый сектор мировой политики, хотя составляющие его страны не образуют сплошный массив, а его границы не всегда легко распознаются - отчасти оттого, что "быть конгломеративным" - не престижно, конгломеративность по инерции воспринимается как сопутствующая "незрелости" и "недостаточности". Между тем взаимоотношения конгломеративных и неконгломеративных составляющих международного сообщества - крупная проблема современности, не нашедшая удовлетворительного разрешения в уходящем веке и поэтому способная существенно обостриться в веке наступающем. 
В самом деле, международный порядок в тех формах, которые он принимал в Новое время, всегда тяготел к евроцентризму. Он во многом строился путем проецирования европейских идей общественного и межгосударственного устройства на неевропейские ареалы. И мировое регулирование - в той мере, как оно существовало в виде Лиги Наций и ООН, Бреттон-Вуддских основоположений и их модификаций, "группы семи (восьми)" - неизменно выступало продуктом западных интеллекта, энергии и ресурсов. Международный порядок был исходно порядком западным, в который включали (или включались сами) не-западные государства. Причем включенность в этот порядок с оговорками и неохотой (Китай) или, напротив, с вожделением (Прибалтика), воспринималась как знак приобщенности к высшему и прогрессивному. Имелось в виду, что прогресс со временем (чудесным образом) преобразит всех, и тогда мир станет подлинно единым, процесс "глобализации" обретет искомое завершение, и международное сообщество - как в 80-х мечтал Хэдли Булл - станет мировым обществом как общностью высшего порядка на базе разделяемых или хотя бы принимаемых всеми ценностей3.
Такое видение мировой гармонии и порядка отражает европейское понимание исторического времени как времени более или менее (прямо) линейного и необратимого ("время-стрела"), а исторического процесса - как последовательно-стадиального. Его основными посылками являются представления об историческом прогрессе как восхождении от низших форм к высшим, от простого - к сложному и худшего - к лучшему через смену форм4. В свою очередь, на презумпции линейного прогресса возведена теория модернизации "традиционных" обществ, из которой следует, что вступившие на путь модернизации страны должны раньше или позднее уподобиться "нормальным" западным обществам и стать их аналогами - в других географических ареалах. С учетом настроя линейно-прогрессивного видения на растворение "низших" форм в "высших" ("отсталых" в "передовых") путь развития линейно-прогрессивного типа есть основания назвать "поглощающим".
Между тем жизнеспособность конгломеративных обществ на протяжении длительных исторических периодов и опыт их модернизации заставляет пристальнее рассмотреть вопрос о векторах исторического времени, в рамках которого они развиваются и воспринимают новации. 
"Современные" Япония, Южная Корея, Китай (и Россия, несмотря на три века модернизации) подобными Западу не стали. Они остаются многослойными мега-структурами, в которых сосуществуют пласты "традиционного" и "современного". Объясняется ли их "слоистость" только колличественными показателями - "запаздыванием" этих стран от, скажем, Западной Европы в движении по шкале линейного времени? С точки зрения линейного времени устойчивость конгломеративной организации, если и объяснима, то лишь как патология "нормального" развития. С такой позиции и не может сойти изрядная часть зарубежных коллег.
Ситуация становится как минимум менее непонятной, если принять допущение о нелинейном (или нелинейно-линейном) развитии, иначе говоря о том, что модернизаторские усилия в отношении конгломеративных обществ, хотя они и не пропадают впустую, оказывают свое действие по иной логике, чем та, что предписывается линейным видением истории. Импульсы новаций не приводят и, очевидно, не могут привести к возникновению на месте конгломеративного общества однородной социокультурной амальгамы "современного" типа. Они приводят к воспроизводству новой (обновленной), но тоже конгломеративной общности, каждая из составляющих которой, восприняв "свою долю" исторических новаций "порознь", не утрачивает своей "отдельной сущности" и, следовательно, не растворяется в гомогенном общественно-государственном массиве. 
Такой тип воспроизводства противоречит линейности и, напротив, указует на иной, предположительно, спиралевидный, тип развития конгломератов во времени. Точнее, конгломеративные общества взаимодействуют с потоком модернизирующих импульсов и по спирали, и линейно: по спирали - на внутриобщественном уровне, и отчасти линейно - во взаимоотношениях с воздействиями внешней среды. Каждый анклав конгломерата развивается одновременно и в своем собственном, "параллельном" времени, и в "оплетающем" его временном потоке, в который "вписан" весь конгломерат. Общество может, с одной стороны, воспринимать новации (каждым анклавом в отдельности) и постепенно в целом увеличивать в себе присутствие инновационного содержания, а с другой - сохранять стабильной (если не неизменной) свою внутреннюю структуру, то есть типичные для общества соотношения между "порознь обновившимися" анклавами. 
Как очевидно, и спиралевидное развитие, подобно линейно-прогрессивному, предполагает взаимное влияние "современного" и "традиционного", но в отличие от него оно не предполагает поглощения одного другим. Напротив, спиралевидное развитие предполагает гораздо лучшие шансы для взаимосохранности противоположностей. Эта взаимосохранность не исключает появления у целого новых общих свойств, но эти свойства не приобретают "всепроникающего" характера и концентрируются главным образом на внешнем, обрамляющем контуре целого. 
Иначе говоря, при линейно-прогрессивном развитии противоположности уничтожают одна другую, или уничтожаются обе, чтобы дать новое качество целому. При нелинейном - они сополагаются рядом, образуя объединяющий их по внешнему периметру слой качеств и отношений, но и сохраняя базовые качества частей.
Конгломеративная модель способна привести к приобретению новых качеств не через разрушение свойств частей, а посредством растянутого во времени образования нового макросвойства через ряд повторяющихся по спирали схожих между собой, но и различающихся циклов, в процессе монотонного набегания которых друг на друга со-положенные элементы испытывают взаимное влияние и меняются, но сохраняют критическую массу сохранности исходных микрокачеств. 
Инстинктивно-эмоциональная непривычность такого видения может быть связана с характером отечественного образования как преимущественно западного в базово-понятийном отношении. Интеллигенту в норме присуща позитивная оценка "прогресса" как универсального критерия приобщенности к высшему (достижениям цивилизации, передовым технологиям, лучшим стандартам личной свободы, творчества, быта и т.д.). Соответственно, иное, чем "прогрессивное" - спиралевидное - развитие-движение воспринимается как консервирующее отсталость, косность, рутину - нечто, от чего принято избавляться (хотя избавиться полностью было бы и невозможно без разрушения органической основы жизни страны). 
Констатация восприятия прогресса как последовательности смены форм не вызывает желания ни восхвалить, ни осудить ее. Во многом западное мировидение российской образованной публики - данность, на которую стоит делать поправку. Но важно помнить, что развитие на основе по-европейски понимаемого прогресса заставляет ожидать результатов в форме приобретения развивающимся субъектом нового качества через отрицание его "недостойных сохранения", "регрессивных" составляющих и опережающий рост - "достойных поддержки", "прогрессивных" компонентов. Поэтому "традиционное" (к которому нередко относят все, что не имеет аналогов в западном опыте) может казаться лишь национально своеобразной "предстадией" современного5. Не удивительно поэтому, что образованное сознание испытывает шок, всякий раз "внезапно" обнаруживая, сколь устрашающими могут быть выбросы "иммунных ответов" на модернизацию: Чечня внутри России, Косово внутри Югославии, Белфаст - Великобритании, Басконии - Испании, Курдистан - Турции и, возможно, даже черных жителей, скажем, Северной Калифорнии - в США. 
Отказавшись от одномерного видения развития через призму "стреловидного прогресса", можно перестать сетовать на живучесть конгломератов и повернуться к их изучению как полноценных, а не исторически преходящих феноменов - тем более, что конгломеративность и конгломераты как общественно-государственные единицы в мире распространены шире, чем можно подумать. 
Примеры конгломератов с выраженной корреляцией анкловов "традиционного" и "чужеэтничного" - упоминавшийся Израиль и Турция с Турецким Курдистаном. К этой же группе можно причислить и Индию, где "современное" поведение коррелируется с принадлежностью к высшим кастам, а "традиционное" - к низшим.
Как ни странно, в этот же ряд в 90-х годах стало уместно помещать и Соединенные Штаты, на глазах утрачивающие способность оставаться "плавильным котлом" разноэтничных групп, которым они оставались долгие десятилетия. Можно только изумляться, но стоит и задуматься над тем, отчего с таким накалом латиноамериканское и черное меньшинства в США демонстрирует отсутствие у них желания следовать "современным" правилам-матрицам поведения и, напротив, тягу к тому, что в американской либеральной литературе именуется "традиционным образом жизни". Последнее же на деле выливается только в приспособление в самом деле архаичных архетипов бытования к американским законам: в итоге вывезенный, по-видимому, еще из Африки первыми поколениям рабов инстинкт собирательства трансформируется в не осуждаемое местной моралью и легислатурой воинствующее попрошайничество "афро-американцев" на улицах американских городов.
Группу этнически гомогенных конгломератов дают Япония и Южная Корея, в которых границы анклавов "современного" и "традиционного" поведения существуют в "перемежающейся" форме: одни и те же индивиды (или их группы) воплощают в зависимости от ситуации то "современный" (в бизнесе, в городе), то "традиционный" (в быту, в деревне). К этой второй группе есть основания отнести Россию и Китай, поскольку в обеих странах в пределах одних и тех же этнических массивов хорошо различимы анклавы "современного" ("меркантилистского" - по А.С. Ахиезеру6) и "традиционного" типов поведения с той лишь разницей, что в КНР условная ось соположения проходит по линии "побережье - внутренние районы", а в России она сопрягается с водоразделом "столицы - провинции". 
Многообразие форм конгломератов и их относительная автономность от "универсальных" закономерностей в их общественно-страновых и общемировых измерениях дают основание говорить о существование особого типа развития обществ и межгосударственного сообщества в целом. Как антипод "поглощающему" линейно-прогрессивному развитию его можно назвать "сберегающим" развитием через равноположение или равноположенным развитием.
Первое, линейно-прогрессивное, акцентирует неизбежность перехода одних форм (не-западных) самоорганизации обществ и мира в другие (западного или протозападного типа), "не оставляя места и перспективы" не-западным формам общностей и тем самым порождая теоретико-концептуальный тупик, очевидность которого нарастает по мере ускорившегося накопления материала об устойчивом вопреки модернизации воспроизводстве не-западных укладов и возрастании их мощи - как экономической (страны Восточной Азии, так и военной (Индия). 
Через второе - равноположенное - преодолевается или смягчается "историко-мессианская" воинственность западной цивилизации в отношении не-западных. Равноположенность постулирует возможность неразрушительных форм взаимовлияния помимо классической триады "слияние-отрицание-синтез" и задает альтернативную парадигму обновления общества и мира при сохранении автономии и многообразия скоростей и форм развития и на базе сочетания линейного и нелинейного движения сущностей во времени. Задается более органичное, ненасильственное обоснование цельности мира как общности, соединяющей противоположности, но не обрекающей их враждебному противостоянию в борьбе за сохранении идентичности каждой. 
Равноположенное развитие не представляет фронтальной оппозиции прогрессивному. Оно одновременно и противостоит, и дополняет его, подчеркивая, что разнорганизованные сущности могут равнополагаться, сохраняя каждая за собой достаточные перспективы на будущее. Но главное, признание равноположенности как альтернативы линейности означает преодоление "поглотительного", инструментально-наступательного взгляда на мир и историю в пользу "сберегающего", слитно-органического видения вселенной и своего места в ней. При внешнем благополучии нынешних "поглотительных" (в отношении природы и ресурсов) пост-индустриальной и информационной моделей "устойчивого развития", обе они обнаружили к концу ХХ в. относительную исчерпанность. Если ХХI в., как ожидают глобалисты неолиберальной школы, заставит человечество обратиться к "сберегающим" вариантам самоорганизации, которые могли бы обеспечить человечеству способность к восприятию новаций и усовершенствованию без расширения антропогенной экспансии в природно-вещный мир, то равноположенное развитие как вариант "щадящего" взаимоотношения противоположностей (человека и природы) может определять магистраль мирового процесса аналогично тому, как до сих пор ее определяла линейность.

3

Учет равноположенности развития уберегает от одномерного взгляда на мир, но и усложняет его картину. С одной стороны, не-Запад перестает казаться несообразной помехой для планетарного торжества "современной цивилизации". С другой - возникает потребность объяснить соотношение между унификацией, постулируемой глобализацией, и феноменом равноположенности, который своим существованием оспаривает однородность мира.
Равноположенность не опровергает глобализации как важнейшего из направляемых Западом процессов "сжатия" планеты во времени и пространстве и восхождения мира к единству и универсальности. Но она вносит в происходящее предостерегающую ноту: глобализация при ее нынешних формах представляет логику "поглощения" в то время как "обреченные быть поглощенными" составляющие мира, и сам этот мир стали иными, чем они были на протяжении последних двух-трех веков, когда "поглотительная" философия складывалась и безопасно срабатывала.
К началу XXI века не-западные секторы мира не без культурного влияния Запада выработали новые стандарты миро- и самовосприятия. Возросла самооценка не-Запада, что связанно с укреплением его позиций в мировой экономике (страны Восточной Азии), политике и военной сфере (Индия, Китай, исламские и латиноамериканские страны). Не-западные составляющие мира не готовы увидеть в себе лишь "предполье" Запада, которое хочет и, возможно ("если будет себе хорошо вести"), сможет стать его частью. Приобретение ядерного оружия Индией и Пакистаном - самые грозные аргументы против чрезмерного оптимизма на этот счет. 
Более того, опыт восточноазиатских (Япония) и ряда других стран отчасти девальвировал ценность западной модели и указал на реальность приобретения не-западными обществами новых характеристик (экономическая эффективность), не уподобляясь Западу, минуя теоретически обязательную в линейно-прогрессивной модели этап отрицания собственного предшествующего опыта и находя оригинальные формы самосоотнесения с новациями, обобщенным выражением чего и является "цистирование в конгломератах". Конгломеративная самоорганизация незападных обществ возникла как их имунный ответ на модернизацию, выступив в роли избирательно-проницаемой "защитной брони": с одной стороны, она позволяла обществам дозированно воспринимать и осваивать новации; с другой - предохраняла органические основы воспроизводства незападных обществ от полного разрушения; с третьей - смягчала противоречия по линии "Запад-не-Запад", предохраняя их от эскалации взаимной агрессивности и "взрывного" отторжения.
Признавая воздействие глобализации в широко понимаемой сфере экономики и финансов, не-западное сознание вряд ли готово воспринять глобализацию в качестве воплощения цельности мира. Уместно полагать поэтому, что реальная мироцелостность не равнозначна глобальности, если последнюю понимать как воплощение гомогенной планетарной общности, в основе которой - западное цивилизационное ядро.
Глобализация олицетворяет возникновение мощной сети общемировых связей, рост интенсивности которых придает международному сообществу качество глобальности как, во-первых, состояния возрастающей слитости, сплавленности стран и народов в планетарную общность, а во-вторых, осмысления и признания этой слитности и ее последствий. В той мере, как источником импульсов к глобализации является "индустриальное сообщество", она является вариантом "поглотительной", линейно-прогрессистской версии философии международных отношений.
Мироцелостность, напротив, воплощает одновременно и системное единство, и суммативность субъектов мировой политики. Она вбирает в себя идеи и общемировых связей как инструментов формирования единства, и анклавной автономности сопологающихся и равнополагающихся субъектов. Она не противопоставляет одно другому, а предоставляет каждому функциональную нишу. Достигается это за счет преодоления присущей концепциям глобализации одномерности в понимании природы связей в пределах мироцелостности. Согласно глобалистскому видению, общемировые связи - преимущественно всепроникающи "по толще пласта". Согласно мироцелостному - большая часть общемировых связей относится к разряду всеоплетающих. Но всеоплетающие связи не пронизывают всю глубь мировой материи, оставляя в ней место для анклавов и автономности. В таком прочтении целостность мира не обрекает его вестернизации, хоть и не отрицает моделеобразующей роли последней в современном мире. 
К ограничительному пониманию глобализации как преобладающей, но не безусловно позитивной и не безальтернативной тенденции развития, подталкивают изменения, которые происходят в природно-материальном мире. На протяжении тысячелетий человечество "вылуплялось" из естественной природной среды, а критерием развития считалась "удаленность от природы". К концу нынешнего века мир достиг крайней стадии самовыделения из природы, свидетельством чего стало торжество техногенной, покорившей природу цивилизации. Но начало нового тысячелетия, как предполагается, может стать конечным рубежом этого вектора7. И хотя контуры другого, органичного варианта отношения к среде просматриваются мутно, наступающий этап жизни планеты воплощает переход от эпохи инструменталистско-потребительского отношения к природной обрамляющей - к ненасильственному самовстраиванию в нее обществ. 
Связанная с этим переходом смена оценочной парадигмы низводит с пьедестала значимые для ХIХ-ХХ вв. героику борьбы противоположностей и умеряют ее привлекательность. Непривычным образом начинает терять актуальность присущая лучшим умам уходящей "старой современности" (modernity) от Маркса до Леви-Стросса и многожды доказывавшаяся свою продуктивность склонность осмысливать мир в бинарных оппозициях. Двоичность размывается, противопоставление и протиповоложность перестают быть стандартной матрицей анализа. Мир начинает опасаться бинарности и искать концепции, которые позволяли бы обосновать шансы неконфронтационного, если не вовсе бесконфликтного существования в новом, вольно или невольно отрешившемся от биполярности мире.
Если в структурно-политическом смысле рост международной конфликтности связан с распадом СССР, то с позиций философии международных отношений современную конфликтность можно понимать и как результат попыток регулировать отношения во всех секторах международной жизни с позицией односторонне постулируемой неизбежности исходить из нормативности опыта и этики Запада. 
По-своему, и еще неконкретно ощущая это противоречие пять лет назад, автор удручающе популярного положения о "конфликте цивилизацией" образно обозначил вероятный источник роста конфликтности. Равноположенность как альтернатива "поглощающей линейности" объясняет конфликтогенный механизм конкретнее, намечая путь к разработке версий преодоления "конфликтов равноположенности".
После пятнадцати лет упоения конвергентностью стоит критичнее взглянуть на проблему единства мира и перестать относиться к ему как к завлекательно абстрактной схеме. Феномен мироцелостности слишком сложен, чтобы его изучение возможно было оставить в рамках какой-то одной аналитической парадигмы8. Матрицы анализа требуется обогатить с учетом необходимости улавливать специфику всех составляющих современного мира - включая феномен России9.
Глобализация как форма распространения западной модели самоорганизации - глубинная тенденция. Но она не обязательно "обрекает" Россию на "трансформацию в нормальную часть цивилизованного мира". Ожесточенное внутреннее сопротивление российского материала вестернизации в форме радикально-либеральных реформ заставляет размышлять об исторических перспективах России в контексте не только ее единства-слияния с Западом или Востоком, но и конгломеративной со-равно-положенности с тем и другим. 
Равноположенное развитие не противоречит партнерству ни с Западом, ни с Востоком. Оно дает методологический ориентир для нахождения предельных рамок, вне которых попытки форсировать включенность России во внешний мир при игнорировании ее сущностных характеристик может иметь трагические последствия для России и оказаться контрпродуктивным для окружающего мира. 
Поэтому практический вывод состоит в том, что с точки зрения российского государственного интереса центральная проблема ориентации среди сложностей современного мира - выработка Россией выверенного отношения к глобализации как важнейшему международному процессу, которым однако не исчерпывается ни многогранное содержание мироцелостности, ни перспективы планетарного развития. 

* * *

Постановка проблемы о равноположенности как о равноценном варианте планетарной самоорганизации не ставит под сомнение фундаментальный факт: в мире доминируют типологически иное - линейно-прогрессистское видение мирового развития и воплощающая это видение модель мироустройства. Она победила в Новое время и подолжает преобладать, хотя перспективы ее доминирования перестали быть такими же ясно-благостными, как еще пятьдесят лет назад. Пафос сомнения адресуется поэтому не глобализации, а ее некритическому восприятию, которое угрожает дезориентацией относительно долговременных мировых тенденций: упрощения, заблуждения и зигзаги, которые могут позволить себя обладающие неограниченными ресурсами США, способны оказаться фатальными для стесненной в выборе средств России. 
Глобализация ставит перед ней дилемму: вхождение в Запад и сопряженная с этим вероятность саморазукрупнения до масштабов "среднезападной страны" или равноположенность по отношению к нему, но тогда - сопутствующие такому выбору самоограничения, умеренность и отказ от расточительности. Глобализация не отменяет фрагментаризации мира. Обе они оттеняют и дополняют друг друга, внося в мироцелостность гибкость и многообразие. Это две равноположенные, хотя и не равнозначные тенденции. И каждая способна дать парадигму встраивания национального интереса в мировую политику.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Наиболее распространенной в литературе остается "бинарная" типология обществ: "традиционные" - "современные". Например, британский исследователь Эндрю Вебстер в своей работе о социологии развития весьма подробно рассуждает об относительности понятий "традиционного" и "современного", подчеркивая их взаимную "диффузию" и сосуществование "внутри имеющихся социальных отношений". Но он не видит в "смешанных" обществах особого феномена. (См.: Andrew Webster. Introduction to the Sociology of Development. London: MacMillan, 1984. P. 57-58, 62.). Такой же логики придерживается большинство отечественных авторов. Например, любопытный анализ приводят в своей статье "В чем секрет "современного общества"" В.М. Сергеев и Н.И. Бюрюков, рассматривая взаимодействие "традиционного" и "современного" через призму становления общественных институтов (См.: Полис, 1998. № 2. С. 52-63). 
Гораздо больше параллелей с излагаемой в данной статье точкой зрения обнаруживает превосходная для своего времени и теперь уже классическая в отечественной традиции коллективная работа российских авторов "Эволюция восточных обществ. Синтез традиционного и современного" под ред. Л.И. Рейснера и Н.А. Симонии (М.: Наука - ГРВЛ, 1984). Ее участники не только точно зафиксировали устойчивость сосуществования "традиционной" и "современной" составляющих в обширной группе стран незападных ареалов, но и ввели понятие "смешанного типа" образований (с. 160), для обозначения которых они предложили термин "синтетические общество". По смыслу это выражение употребляется в цитируемой работе так же, как в нашей - слова "конгломерат" и "конгломеративность". 
Разница, очевидно, в несовпадающем понимании "синтеза". В классической и современной западных философских традициях, включая ортодоксально марксистскую, "синтез" прежде всего подразумевает "расплав" и "слияние". В "Эволюции восточных обществ" это обстоятельство было учтено по-своему: авторы оговорили в примечаниях, что они понимают "синтез" только в значениях "соединение", "единство" - т.е. в значениях, которые "формально-исходно" принадлежали ему в древнегреческом языке (с. 543). В этом смысле впервые термин "синтез" употребил Н.А. Симония в 1975 г. 
 2 Н.А. Симонией также удачно вброшено применительно к связям и отношениям в том, что он сам еще не называл "синтетическим обществом", определение "обволакивающие" (Симония Н.А. Страны Востока: пути развития. М.: Наука - ГРВЛ, 1975. С. 163.). 
 3 Bull H. The Anarchical Society. London: MacMillan, 1986.
 4 Из новых политологических публикаций на тему времени интереснее других - статья В.И. Пантина и В.В. Лапкина "Волны исторической модернизации в России", в которой авторы по сути дела говорят о "возвратно-поступательном" ("волнообразном", как они пишут) времени применительно к циклам российских реформ. Это любопытное прочтение, тем не менее, не выходит по сути за рамки (прямо) линейного понимания времени, хотя и отрицает его "стреловидность" (См.: Полис, 1998. № 2. С. 39-50). 
В отличие от упомянутых исследователей В.Л. Алтухов весьма энергично указал на необходимость учета нелинейных форм общественного развития (помимо спирали - зигзиг, маятниковая пульсация, петля, наложенные волны, взаимовложенные спирали и.т.д.) при постановке новых исследовательских задач в своей интеллектуально весьма насыщенной работе "О смене порядков в мировом общественном развитии". См.: Мировая экономика и международные отношения. 1995. № 4. С. 5-21, особ. с. 6.
 5 Показательно, что на взгляд европейцев, до проникновения Запада в Китай истории в Китае не было - он "спал". Возможность истории-развития появилась только в середине XIX в., когда произошел первый ощутимый контакт, столкновение традиционного китайского и современного европейского. Тогда - для европейцев в большей степени, для китайцев в меньшей - проблема виделась в нахождении форм перехода к прогрессивному, передовому типу социально-экономического устройства.
 6 Ахиезер А.С. Оппозиция типов сознания и феномен двоевластия. // Запад - Россия. Культурная традиция и модели поведения. / Научные доклады. Вып. № 55. М.: МОНФ, 1998. С. 9-20.
 7 Петрухин А. Откуда вышло и куда идет человечество. Как отвечает на эти вопросы русский ученый Никита Моисеев. // Независимая газета. 1998. 10 июня. С. 16. 
 8 Скептицизм по поводу способности системного подхода служить универсальной парадигмой исследования современных реалий в деликатной форме осмелился до сих пор выказать, кажется, только ведущий российский теоретик-методолог международных отношений М.А.Чешков. См.: Чешков М.А. Россия в мировом контексте. Глобальная общность человечества. Мир России. Социология, этнология, культурология. 1997. № 1. С. 107-125.
 9 Дискуссия с целью найти способ теоретически совместить концепцию "унифицирующей глобальности через глобализацию" с фактической невозможностью описать с ее помощью мирополитическую реальность (по счастью) не затухает. Более или менее удачный ее пример - круглые столы Центра сравнительных исследований России и Третьего мира в ИМЭМО РАН, материалы которых были опубликованы (См.: Запад-Незапад и Россия в мировом контексте. // Мировая экономика и международные отношения. 1996. № 12; 1997. № 1). Более прикладными (ознакомительно-аналитическими) были две статьи на тему глобализации, опубликованные, например, В. Кузнецовым (См.: Что такое глобализация? // Мировая экономика и международные отношения. 1998. №№ 2-3). 

П.М. Шорников 


ПОЛИТИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ 
МОТИВАЦИИ ВНУТРИ НАЦИОНАЛЬНОЙ 
АРМИИ МОЛДОВЫ В ПЕРИОД 
ВООРУЖЕННОГО КОНФЛИКТА 
В ПРИДНЕСТРОВЬЕ
Март-август 1992 г.


В начале 1992 г. в создании Национальной армии ока
	зались заинтересованы все политические силы Мол
	давии. В кулуарах парламента не раз звучало мнение, что только присутствие 14-й российской армии препятствует вводу румынских войск и аннексии Молдавии Румынией. Обязательство Российской Федерации вывести армию центристы и левые расценивали как угрозу суверенитету республики, соотношение сил в парламенте позволяло им блокировать инициативы правых радикалов, выступающих за "объединение" Молдавии с Румынией. В то же время все политические силы стремились создать силовую опору молдавской государственности.
Начавшийся 1 марта вооруженный конфликт с Приднестровьем, способный ускорить формирование Вооруженных сил Молдовы, на деле осложнил его. Не желая давать унионистам шанс превратить конфликт в полномасштабную гражданскую войну, умеренные патриотические силы, представленные в парламенте фракциями "Сельская жизнь" и "Согласие", отнеслись к созданию Национальной армии настороженно. Благодаря их усилиям принятый 17 марта 1992 г. Закон "О Вооруженных силах" предусматривал использование армии только для отражения внешней агрессии. Тем не менее, формирование Национальной армии началось. Началась и борьба по вопросу о ее политической ориентации.
Мобилизация в Вооруженные силы была начата в обход парламента, на основании Указов президента РМ М.И. Снегура: № 70 от 15 марта 1992 г. "О некоторых мерах по обеспечению государственной безопасности и общественного порядка на территории левобережных приднестровских районов Республики Молдова", № 77 от 28 марта 1992 г. "Об объявлении чрезвычайного положения по всей территории Республики Молдова" и № 84 от 5 апреля 1992 г. "Об объявлении мобилизации граждан Республики Молдова из числа военнообязанных запаса". Конфликт начался из-за нападения на российскую воинскую часть, дислоцированную в селе Кочиеры.
Численность вооруженных формирований ПМР на 17 марта оценивалась МВД Молдовы в 12-12,5 тыс. солдат и офицеров. По неофициальным данным, в Молдове предполагалось поставить под ружье 60 тыс. резервистов. Однако социальная база национал-радикалов оказалась узкой. Проводимые их главной организацией, Христианско-демократическим народным фронтом (ХДНФ), митинги не были особенно многочисленными. "Очень много желающих, требующих оружия на улице, - отметил на закрытом заседании парламента 17 марта президент, - но они быстро исчезают, когда их направляем в Министерство внутренних дел пройти определенные формальности"1. Под лозунгом защиты территориальной целостности Молдавии в окопы были направлены полицейские. Силами МВД на восточном берегу Днестра, у сел Кочиеры и Кошница, были созданы "плацдармы". Однако общественного подъема идея вторжения в Приднестровье не вызвала.
Противодействуя расширению боевых действий, политическое представительство нетитульного населения Молдавии - Движение за равноправие "Единство" - выступило 10 апреля 1992 г. с заявлением о недопустимости призыва на военную службу лиц, не принявших гражданства Республики Молдова. Ссылаясь на предложение правозащитных организаций объявить отказ от участия в гражданской войне фундаментальным правом человека, Движение потребовало от правительства прекратить мобилизацию военнообязанных для участия в вооруженном конфликте. По-своему оценив эффект заявления "Единства", национал-радикалы с парламентской трибуны объявили входивших во фракцию "Согласие" депутатов-участников Движения руководителями "пятой колонны сепаратистов", а в кулуарах угрожали им тюрьмой и виселицей. В ночь на 26 апреля помещение "Единства" в Кишиневе было сожжено.
Уклоняющиеся от призыва получили законодательный аргумент. Но мобилизация и без того встретила широкое сопротивление. Не желая участвовать в братоубийственной войне, резервисты отказывались от службы, ссылаясь на отсутствие у них республиканского гражданства, обзаводились медицинскими справками, уезжали из Молдавии. Молдавская молодежь, подлежащая призыву, сообщил 25 мая в парламенте полковник полиции депутат А.Н. Симак, разбегается. В вооруженной защите Приднестровья приняли участие не только местные молдаване, но и молдавские добровольцы с Правобережья Днестра. Свои мотивы они объясняли просто: "Не хотим присоединения Молдовы к Румынии!"2.
Решительно уклонялись от участия в войне с Приднестровьем русские и украинцы, составляющие 25% населения. Украинские села, сообщил на том же заседании президент М.И. Снегур, отказываются давать призывников3. В населенном болгарами Тараклийском районе правительство было вынуждено отказаться от проведения мобилизации. Гагаузия вообще находилась вне сферы политического контроля Кишинева. К концу мая в Вооруженные силы были мобилизованы всего 7365 резервистов, а в июне - еще 5532 человек. Хотя повестки о мобилизации им вручали, а затем сопровождали их в части люди в форме, из пропагандистских соображений всех призванных в Национальную армию и силы МВД унионистская пресса именовала "волонтерами". Возможность получить оружие и перспективы грабежа в зоне боевых действий привлекли в Вооруженные силы большое количество лиц, отбывших ранее наказания за совершение уголовных преступлений. Добровольцев, вступивших в армию по патриотическим мотивам, было мало4.
Особой проблемой являлось для радикалов формирование офицерского корпуса. К весне 1992 г. на территории Молдавии дислоцировались соединения Советской Армии общей численностью 25 тыс. солдат и офицеров. Проявляя гражданскую ответственность, многие офицеры пытались затормозить сползание Молдавии к гражданской войне. 16 марта 1992 г. командир дислоцированного в городе Унгены артиллерийского полка подполковник Скамин, подполковник Снегирев и майор Ермаков вертолетом отправили в Приднестровье несколько ящиков с орудийными прицелами и спусковыми механизмами. Десятки орудий были, по выражению одного из румынских журналистов, "превращены в металлолом". В Кишиневе личный состав 300-го парашютно-десантного полка переходу под республиканскую юрисдикцию предпочел передислокацию в Сибирь; подходы к складам с имуществом были заминированы. В Бельцах в расположении воинской части, переведенной под молдавскую юрисдикцию, в разгар вооруженного конфликта вывешивали красно-зеленый флаг Приднестровской республики5.
Не желая участвовать во внутригосударственном конфликте, большинство офицеров частей, переведенных под юрисдикцию Молдовы, отказалось принести военную присягу. Многие уволились в запас, другие предпочли продолжить службу за пределами Молдавии. С 1 марта по 13 августа 1992 г. только приказами министра обороны Республики Молдова 412 офицеров были переведены в Вооруженные силы России, Украины и Белоруссии. Многие офицеры были переведены на службу в Россию приказами командующего Объединенными Вооруженными Силами СНГ и командующих родов войск. Контракты на прохождение военной службы в Национальной армии заключили 278 офицеров. В основном это были работники военных комиссариатов.
 За пределами Молдавии в частях Советской Армии служили 2600 офицеров-молдаван. Но угроза внутренней войны, насильственного "объединения" Молдавии с Румынией, предъявление офицерам требований по части владения государственным языком не позволили национал-радикалам удовлетворительно использовать и этот кадровый потенциал. С марта по июнь 1992 г. в Национальную армию вступили всего 155 офицеров, прибывших из других бывших советских республик. Были мобилизованы также 88 офицеров запаса. Национальная армия, по признанию министра, начала формирование в условиях острой нехватки офицерских кадров, особенно в звене: взвод - рота - батальон, то есть в подразделениях, от действий которых непосредственно зависит успех на поле боя6. В батальонах, участвовавших в боевых действиях, кадровые офицеры составляли лишь 20% их командного состава7.
В силу политических причин представительство национальных меньшинств в армии уступало их доле среди населения. Подавляющее большинство солдат составляли резервисты, мобилизованные в молдавских селах. "94-96 процентов солдат на позициях, - свидетельствует участник событий, - крестьяне, механизаторы... Впечатление таково, что налицо бойкот Национальной армии военными комиссариатами. Это идет сверху, делается умышленно. Большинство даже во время службы в Советской Армии были слесарями, строителями, только не военными. Не держали оружия в руках"8. Но в составе сил МВД и Национальной армии радикалам служили и некоторое число русских. "Есть, очень мало, но есть", - ответил министр обороны на вопрос депутата о наличии этнических русских в армии9.
Будучи большей частью военными профессионалами, именно русские дали главных "героев" конфликта с молдавской стороны. Русскими оказались полковник и рядовой, несмотря на бегство артиллеристов отразившие танковую атаку приднестровцев на бендерском мосту, майор, командовавший молдавской артиллерией на Кошницком плацдарме, полицейский комиссар, во главе своих подчиненных, кстати, в основном русскоязычных, отстоявший от приднестровских гвардейцев здание городского отдела полиции в Вендорах. Но и эти люди не принимали идею присоединения Молдавии к Румынскому государству. Поэтому унионисты в принципе не доверяли русским.
Унионисты пытались насаждать в войсках идеологию румынизма. Их газеты публиковали материалы о "волонтерах", требующих наступления, поскольку в их сердцах "пробудился румынский дух". Министр обороны И.Г. Косташ, близкий к национал-радикалам, имел возможность расставлять в армии кадры исходя из политической целесообразности. И все же политическую ориентацию большей части личного состава определили не унионисты, а молдавское крестьянство и офицерский корпус. Кадровые офицеры-молдаване были советскими офицерами, с их недостатками, но и достоинствами. В их сознании защита территориальной целостности Молдовы не сочеталась с перспективой ее включения в состав Румынии. Крестьянство находилось в конфликте с частью интеллигенции, отказавшейся от молдавской самобытности и выступающей за объединение Молдавии с Румынией. Этот конфликт захватил и армию.
Оценивая политическую ситуацию, большинство военнослужащих обоснованно расценивало конфликт с Приднестровьем как междоусобицу, спровоцированную унионистами. Реальной они считали угрозу аннексии Молдавии Румынией, и воспитание личного состава Вооруженных сил пошло преимущественно в этом духе. "Борьба против приднестровского сепаратизма, - уже весной 1992 г. отмечали унионисты, - деградирует в антирумынский сепаратизм"10. "Не думаю, что вы найдете среди них тех, кто поддерживает идею соединения с Румынией", - говорил о солдатах ОПОНа полицейский комиссар М. Ктитор, командовавший силами МВД на Кошницком плацдарме11. В Национальной армии, свидетельствовал один из членов ХДНФ в статье "Страх перед братом и любовь к захватчикам", "фронтистское движение подвергается резкой критике. О воссоединении (с Румынией - П.Ш.) не заводят и речи, чувствуется антирумынская "бравада". Раздали оружие, прибыли бронетранспортеры. Да, все это - из Румынии, не от красного дьявола. Все "специалисты" говорят, что "наша" техника (то есть советская) лучше "ихней" (то есть румынской)"12.
К лету 1992 г. сами унионисты признали свою политическую изоляцию в войсках. Характерный случай припомнили молдавский поэт Г. Виеру и румынский литератор А. Пэунеску, член Сената Румынии, побывавшие, по их словам, "в 300 метрах от казаков": опасаясь, что его подчиненные пристрелят именитых визитеров, командир молдавского подразделения попросил их "не заводить с солдатами разговоры об объединении с Румынией"13. Примечательный эпизод, характеризующий национально-политическую ориентацию армии, попал на страницы органа ХДНФ газеты "Цара". Некий Н. Попеску, заговоривший в центре Кишинева на литературном румынском языке, был избит группой солдат-молдаван. Затем со словами "Значит, ты румын. С румынами надо кончать" солдаты поставили его к стенке и имитировали расстрел14. На позициях активисты правящей партии чувствовали себя травимыми. "Узнав, что являюсь членом ХДНФ, - жаловался другой фронтист, - 26 июня меня попытались ликвидировать". Деятель ХДНФ С. Мокану, другие активисты "Фронта" утверждали, правда, не называя фамилий, что "очень много людей были застрелены в спину" антирумынски настроенными сослуживцами15.
Армия пополнялась, вооружалась, обретала выучку, но оставалась по существу непригодной для гражданской войны. Обвиняя офицеров в распространении "антирумынских" взглядов, а также симпатий к приднестровцам, в создании неразберихи в тылу и во вредительстве на позициях, унионисты готовили политическую чистку в армии. "Все зло исходит от них, - повторял автор редакционной статьи органа ХДНФ, - от офицеров из бывшей армии СССР, а теперь национальной армии Молдовы". Офицеров-молдаван, десятилетиями служивших в разных концах Советского Союза и за границей, радикалы упрекали в незнании румынского языка, румынских команд. Стремясь открыть "путь наверх" немногим своим сторонникам из числа офицеров, унионисты требовали политической и этнической чистки армии16. Эти требования лишь усиливали в частях враждебность к румынизму.
Политическое состояние армии исключало ее нейтралитет в случае иностранной интервенции. Совершившая в мае 1992 г. поездку в молдавские части под Бендеры румынская журналистка отмечала: на вопрос об уместности вооруженного вмешательства Румынии в приднестровский конфликт все молдаване отвечали одинаково: "Нет. Интервенция Румынии еще больше осложнила бы дело"17. Отвергая курс на гражданскую войну, а румынскую интервенцию расценивая как угрозу, общественность Молдавии желала поддержки Российской Федерации. При опросе, проведенном 10-14 мая 1992 г. Национальным институтом социологии, лишь 18% респондентов согласились с применением силы против Приднестровья, в то же время 77% респондентов выразили готовность защищать целостность республики. Россию большинство населения не считало иностранным государством. 55% респондентов одобрили возможное вмешательство 14-й армии в конфликт с целью прекращения кровопролития, не были согласны с таким вмешательством лишь 28%18. 
Патриотически настроенные военнослужащие предпринимали действия, направленные на прекращение конфликта. Офицеры молдавских подразделений устанавливали телефонную связь с командирами формирований Приднестровья, фактически заключая на своих участках перемирие. 24 мая 1992 г. заместитель командующего силами Молдовы на Кочиерском плацдарме полковник А.М. Горган подписал с командиром противостоящего формирования ПМР и форменную "конвенцию о перемирии". Было организовано совместное патрулирование "нейтральной" территории приднестровскими гвардейцами и солдатами Национальной армии. В течение почти десяти дней на плацдарме не был убит или ранен ни один человек. На плацдармах, по позднейшим признаниям участников событий, дошло до братания и совместных с гвардейцами Приднестровья и казаками пирушек на нейтральной полосе19. Не желая воевать против соотечественников, Национальную армию Молдовы покинули (и были переведены в запас) 54 офицера. Солдаты, случалось, самовольно уходили с оружием даже с боевых позиций20. 
В то же время в зоне боевых действий участились трагические события, подрывающие взаимное доверие. По данным МВД РМ, на правом берегу Днестра, не считая Бендер, за период конфликта исчезли 28 гражданских лиц; было обнаружено также 18 неопознанных трупов, некоторые со следами пыток, со связанными руками. Наличие в частях лиц, совершавших в прошлом уголовные преступления, распространившиеся в армии пьянство, воровство, мародерство военнослужащих, то обстоятельство, что жертвами насилий и грабежей являлось гражданское население, позволяли подозревать в совершении этих преступлений "волонтеров". Прокуратура Молдовы возбудила по фактам преступлений, совершенных военнослужащими, 214 уголовных дел, 15 "волонтеров" были арестованы.
Но они были явно непричастны к подавляющему большинству убийств. Пропаганда радикалов эти и подобные преступления, происходившие на Левобережье Днестра, представляла делом рук "сепаратистов и казаков". Но в конце мая - начале июня 1992 г. в Чадыр-Лунге была задержана оперативная группа МНБ Молдовы, направленная в Гагаузию с террористическим заданием, а в Тирасполе - группа "Бужор", убившая двоих деятелей Приднестровья, в том числе депутата парламента Молдовы и Верховного Совета ПМР Н.И. Остапенко. В молдавском парламенте возобладало мнение, что большинство актов террора было совершено по приказам министра национальной безопасности, провоцирующего расширение боевых действий. Министр не смог опровергнуть обвинений, и депутаты-государственники потребовали его смещения.
Патриотические силы добивались урегулирования конфликта путем переговоров. В мае 1992 г., используя методы народной дипломатии, руководители местных органов власти городов и районов по обоим берегам Днестра провели несколько встреч и подписали соглашение "Об основных принципах мирного урегулирования вооруженного конфликта...". Уже 26 мая 60 депутатов из влиятельной в молдавском парламенте фракции "Сельская жизнь", договорившись с руководством Приднестровья, выехали в Тирасполь и в неформальной обстановке обсудили пути урегулирования конфликта с коллегами из Верховного Совета ПМР. 18 июня парламент Республики Молдова принял постановление, позволявшее урегулировать конфликт на компромиссной основе. В парламенте понимали, что эскалация боевых действий могла сорвать процесс урегулирования и даже превратить Национальную армию в инструмент "объединения" Молдавии с Румынией. Крупное поражение Вооруженных сил Молдовы могло создать политические условия для румынской интервенции.
Решение о вводе войск Молдовы в приднестровский город Бендеры было принято в обход армейского командования, лично президентом М.И. Снегуром; для начальника штаба при главнокомандующем генерала П.К. Крянгэ оно явилось полной неожиданностью. Не поддержал этого решения и министр обороны И.Г. Косташ. Версия об эмоциональном порыве верховного главнокомандующего, якобы "поддавшегося на провокацию", противоречит фактам. Предназначенные для атаки подразделения были стянуты к городу заблаговременно. Операция была продолжена даже после того, как выявилась ее военная и политическая бесперспективность. Для Национальной армии Бендерская операция стала самой скорбной страницей в ее короткой истории.
Участвовавшие в боях в Бендерах части армии и МВД потеряли более половины личного состава. Из 605 введенных в город солдат и офицеров Национальной армии погибли 50, а около 300 получили ранения; среди 320 солдат и офицеров элитной бригады спецназа МВД оказалось 32 убитых и 156 раненых, понесли потери и другие части МВД РМ. Эти потери деморализовали уцелевших. По свидетельству участника событий Т. Штофана (впоследствии - лидер "Движения волонтеров"), часть вырвавшихся 20 июня из города молдавских солдат плакала от страха, другие ругались, третьи искали в пригородном селе Варница командовавшего операцией генерала Ф. Дабижу-Казарова, чтобы расправиться с ним21. Полицейские, признает генерал П.К.Крянгэ, также были "в глубоком отчаянии от происходящего"; виновным в гибели товарищей и они считали генерала Дабижу. Опасаясь быть убитым подчиненными, последний обратился в штаб при главнокомандующем с просьбой отозвать его из Варницы22.
Полиция, получившая в 1990-1992 гг. националистически настроенное "пополнение", и прежде избивала задержанных. В поведении солдат и офицеров Национальной армии в Бендерах проявились и отмеченные особенности ее комплектования, и нехватка кадровых офицеров, способных контролировать рядовых, и спровоцированное потерями ожесточение. Взятых в плен приднестровских ополченцев "волонтеры" и карабинеры избивали прикладами и дубинками. В селе Гиска сотрудники МВД и "волонтеры", захватив в плен, забили насмерть несколько бойцов местного отряда самообороны, в том числе раненых. В период боев в Бендерах погибли многие мирные граждане, однако, считает правозащитный центр "Мемориал", преднамеренного уничтожения жителей все же не было, как и случаев преднамеренного тяжкого насилия над жителями.
Повальный характер приобрело в городе разграбление магазинов, складов, личного имущества жителей. В грабеже участвовали должностные лица некоторых сел и офицеры; награбленное вывозили из города грузовиками и даже бронетранспортерами. Расхищение материальных ценностей в значительной степени носило организованный характер23. Сведения о совершенных жестокостях и мародерстве были своевременно преданы гласности и, несомненно, укрепили в Приднестровье дух сопротивления, способствовали осознанию общественностью Молдавии и за ее пределами масштабов и истинного характера конфликта.
В целом Бендерская операция обернулась для национал-радикалов политическим поражением. Трагические события в Бендерах создали в молдавском обществу комплекс вины перед населением этого города и Приднестровья в целом. Молдавские участники операции расценили ее как глупость и преступление, указывали на тяжкие политические последствия: она восстановила против властей Молдовы все население города, скомпрометировала республику в глазах зарубежной общественности24. Из провала вторжения в город военнослужащие Национальной армии делали политические выводы. "Нужно поскорее кончать эту никому не нужную игру!" - выразил распространенное мнение А.Журко, командир одного из дислоцированных на Днестре пехотных батальонов25. Уклонение от участия в боевых действиях приобретало все более отчетливый политический характер приобрело. Бежавшие из армии солдаты не считали себя дезертирами и гордились тем, что не участвовали в "спектакле" на Днестре, и других отговаривали от этого. Уклонившиеся от мобилизации заявляли: "Мы имели смелость не пойти на эту войну!"26 Устроив митинг, под благовидным "патриотическим" предлогом с оружием покинул Кочиерский плацдарм и отправился в Кишинев целый мотопехотный батальон (70 человек).
Боевые действия вынудили к бегству половину 140-тысячного населения Бендер. Сообщения о боях с использованием тяжелого вооружения, о совершаемых в городе жестокостях вызвали в Российской Федерации, на Украине, в Белоруссии волну солидарности с Приднестровьем. Под ее воздействием в защиту населения региона высказались вице-президент, а затем и президент РФ. Был смещен нерешительный командующий 14-й российской армией. В ночь на 3 июля российские артиллеристы ликвидировали батареи Национальной армии, выдвинутые для обстрела Тирасполя и Григориополя. Переход несколькими днями ранее двух частей 14-й армии под юрисдикцию ПМР показал, что российские войска способны действовать и без приказа из Москвы. В дислоцированные в Приднестровье российские части были призваны из запаса и вооружены 12 тыс. солдат и офицеров27. 
В Кишиневе двух мнений по поводу готовности 14-й армии сражаться не было. 80% ее личного состава, заявил министр национальной безопасности А.Ф. Плугару, поддерживают приднестровцев. Получив приказ, пугал министр, "на помощь сепаратистам выступят все"28. Не было у руководящей группы и оснований сомневаться в том, что после Бенер выступление 14-й армии будет приветствовать подавляющее большинство населения Молдовы. Мысли о допустимости вооруженной борьбы против российских войск в Национальной армии не высказывал, кажется, никто. Продолжение войны против Приднестровья также не сулило победы. 21 июля 1992 г. соглашение "О принципах мирного урегулирования вооруженного конфликта в Приднестровском регионе Республики Молдова" было подписано, огонь прекращен.
В принятии этого решения важную роль сыграл внешнеполитический фактор. Вместе с тем, не следует недооценивать воздействие факторов внутренних, одним из которых являлось неприятие Национальной армией курса на гражданскую войну. Ее командование не запятнало себя какой-либо агрессивной инициативой. Судя по имеющимся материалам, оно оказалось в оппозиции вводу войск в Бендеры, не применило наиболее разрушительных из имеющихся в его распоряжении видов тяжелого оружия, например, реактивные установки "Ураган". Военная авиация была использована только один раз, с ограниченными целями и минимальным эффектом. В целом армия продемонстрировала нежелание и неспособность воевать против соотечественников.
Связанные с формированием Национальной армии Республики Молдова политические расчеты праворадикальных унионистских сил провалились. В конечном счете политическую ориентацию армии определили патриотические силы молдавского общества. Радикалам не удалось использовать армию в целях превращения вооруженного конфликта с Приднестровьем в полномасштабную гражданскую войну.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Стенограмма заседания парламента Республики Молдова 25 мая 1992 г. С. 2535.
 2 Literatura si arta. 1992. 23 aprilie.
 3 Стенограмма заседания парламента Республики Молдова 25 мая 1992 г. С. 3296, 3355, 3362.
 4 Днестровская правда. 1992. 30 сентября; Tineretui Moidovei. 1998. 18 aprilie.
 5 Tara. 1992. 5 mai.
 6 Крянгэ Павел. Я хочу, рассказать... (Воспоминание с острым сюжетом). Кишинэу, 1998. С. 153.
 7 Conflictui din Transnistria: adevarul asa cum a fost el. Materialele Conferintei stiintifico practice. Chisinau, 12-13 ianuarie 1993. Logos. P. 106.
 8 Tara. 1992. 4 august.
 9 Стенограмма заседания парламента Республики Молдова 22 июня 1992 г. С. 15; Tineretui Moidovei. 1998. 18 aprilie.
 10 Sfatui Tarii. 1992. 13 mai.
 11 Известия. 1992. 31 марта.
 12 Цара. 1992. 18 августа.
 13 Кишиневские новости. 1996. 16 марта.
 14 Tara. 1992. 21 iulie.
 15 Цара. 1992. 25 августа. Tara. 1994. 1 ianuarie.
 16 Стенограмма заседания Парламента Республики Молдова 22 июня 1992 г. С. 51; Цара. 1992. 28 июля.
 17 Glasul natiunii. 1992. 17 aprilie.
 18 Сфатул Цэрий. 1992. 10 июня.
 19 Tineretui Moidovei. 1998. 18 aprilie.
 20 Крянгэ П. Указ. соч. С. 131; Tara. 1992. 19 mai.
 21 Цара. 1993. 21 декабря.
 22 Крянгэ П. Указ. соч. С. 139.
 23 Патриот (Москва). 1995. № 15; Днестровская правда. 1992. 26 сентября, 29 сентября, 30 сентября.
 24 Coflictui din Transnistria: adevarul asa cum a fost el. P. 23; Крянгэ П. Указ. соч. С. 131; Tara. 1993. 1 ianuarie.
 25 Независимая Молдова. 1993. 1 января.
 26 Tara. 1994. 1 ianuarie.
 27 Крянгэ П. Указ. соч. С. 127.
 28 Moldova suverana. 1992. 1 iulie.



























О.Н. Барабанов 


ОБЕСПЕЧЕНИЕ МЕЖДУНАРОДНОЙ 
БЕЗОПАСНОСТИ В СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ


Напряженность нынешней внутриполитической ситуа-
	ции в России обуславливается и рядом внешних фак-
	торов. После распада СССР внешняя политика России во многом утратила свою целостность и отчасти свелась к попыткам реагировать в пожарном порядке на те или иные международные инициативы Запада (к примеру, на расширение НАТО). Происходит и вытеснение России из целого ряда регионов мира, в которых СССР имел свои четкие интересы. Подобное международное положение негативным образом влияет и на внутриполитическую полемику в нашей стране. Поэтому представляется целесообразным выделить основные закономерности развития в значимых для нас регионах мира после окончания холодной войны, чтобы на основе этой сводной информации Россия могла бы проводить более целенаправленную политику по своему "возвращению" и закреплению своих позиций в таких регионах. К их числу, несомненно, относится и Средиземноморье.
Вопросы безопасности в этом регионе приобретают сейчас все более усиливающееся значение как для поддержания глобальной стабильности, так и для национальных интересов России. В первую очередь потому, что именно от того, как будут протекать геополитические и геоэкономические процессы в этом регионе (пограничном между Севером и Югом, западным и исламским миром), зависит то, какой сценарий глобального развития возобладает в ближайшей перспективе. Их условно можно выделить три:
??сознательная или спонтанная реализация своего рода "стратегии напряженности" в Средиземноморье может спровоцировать возникновение и усиление нового глобального противостояния в мире, теперь уже по линии Север-Юг (и пограничной чертой в котором станет как раз Средиземноморье);
? в случае налаживания эффективного средиземноморского диалога он сможет стать катализатором общемирового сотрудничества как по линии Север-Юг, так по иным направлениям;
??при наличии ряда объективных условий не исключена и возможная маргинализация этого региона в глобальном смысле, когда Средиземноморье с его неурегулированными субрегиональными проблемами останется на долгий срок "аркой кризиса", как его уже назвали, но при этом не окажет серьезного воздействия на ход мировых процессов.
Естественно в интересах России - правильно спрогнозировать, а по возможности и направить в нужное русло развитие ситуации в Средиземноморье, поскольку геополитические реалии этого региона могут ощутимо повлиять на ход нашего диалога с Западом, прежде всего с Западной Европой.  Учет и активное использование средиземноморского фактора может привести, при правильном построении политики, к реализации наших задач и в общем евро-атлантическом измерении. Вот почему различные аспекты безопасности в Средиземноморье должны стать предметом серьезного анализа для России.
Такой подход оправдан еще и тем, что Россия в настоящий момент объективно не является "игроком", непосредственно вовлеченным в развитие ситуации в Средиземноморье и влияющим на его ход. Наше действенное в широком смысле участие здесь можно отметить лишь в попытках урегулирования двух субрегиональных конфликтов (Ближний Восток и Балканы). По большому же счету Россия сейчас объективно является скорее заинтересованным наблюдателем по отношению к Средиземноморью.  Заинтересованным, поскольку развитие тех или иных процессов здесь может ощутимо затронуть наши собственные политические и экономические интересы, причем отнюдь не только регионального масштаба.



Основные факторы нестабильности в регионе

Парадоксальным образом сразу после окончания холодной войны Средиземноморье отнюдь не усилило свое значение в глобальном геостратегическом смысле для западного мира, но в чем-то даже его утратило. Если в предшествующую эпоху это был один из ключевых регионов глобального противостояния двух сверхдержав, выразившегося в присутствии здесь флотов США и СССР, то сразу после исчезновения глобальной биполярности Средиземноморье, взятое само по себе, не стало объектом первостепенного стратегического внимания Запада в целом, а имеющиеся в этом регионе свои угрозы и риски рассматривались либо как частные, либо как и вовсе квазивиртуальные1.  
В то же время факторы нестабильности этого региона приобрели гораздо более весомое значение для конкретной группы южно-европейских членов НАТО, побуждая их в первую очередь на национальном уровне искать приемлемые пути для того, чтобы быть готовыми достойно принять и отразить их. При этом проведенный военными экспертами этих стран анализ показал, что в регионе после краха биполяризма возникли совершенно новые факторы, влияющие на ситуацию. Поэтому их оценка и адекватное восприятие стали для них первоочередной задачей.
К примеру, западными аналитиками в геостратегической ситуации в Средиземноморье выделяются следующие новые аспекты:
? радикальное изменение роли Турции, переставшей быть только лишь юго-восточным бастионом НАТО в холодной войне. В результате событий последних лет "удельный вес" Турции в региональном масштабе значительно увеличился, и более того, внешнеполитическая линия страны стала приобретать все более автономный характер. Это вызвано, с одной стороны, очевидным отдалением Турции от Европы в результате невключения ее в программы ближайшего расширения ЕС, конфликта с Грецией и пр.; с другой стороны, определенным дистанцированием Турции от Ирана и арабских стран. В результате все явственней вырисовываются претензии Турции играть лидирующую роль в регионе, что сопровождается и собиранием вокруг себя наиболее удобных партнеров (к чему стоит отнести недавние военные соглашения Турции с Израилем, Болгарией и Албанией, создание исламской "восьмерки" (D-8) по образцу "большой восьмерки" (G-8) и пр.);
? усиление фрагментации Средиземноморья на субрегионы, поскольку при отсутствии глобального противостояния Средиземное море перестало восприниматься единым целым;
? своего рода соревнование между Средиземноморьем и Центральной и Восточной Европой за получение масштабной западной помощи и поддержки на развитие. Это затрудняет европо-арабский экономический диалог, поскольку нет ясности, что ресурсы ЕС будут направлены именно в Средиземноморье. А эта неясность вызывает в т.ч. и рост миграции из "третьих" стран региона в ЕС, поскольку надежды на быстрое развитие "третьих" стран кажутся их населению призрачными;
? в силу вышесказанного - относительное уменьшение со стратегической точки зрения связи между Югом Западной Европы и ее Центром, а также еще более относительное расхождение во взглядах на средиземноморскую политику между Европой и США;
? усиление внутренней конфликтности и нестабильности в ряде исламских стран региона вследствие прекращения советской экономической и военной помощи, что вызвало кризис доверия и к прежним националистическим элитам, обученным в СССР и ориентированным на него (не случайно, что лидеры Фронта исламского спасения в Алжире являются выходцами из французских университетов). Развитие этих тенденций приводит к росту фундаментализма и панарабской солидарности, что связано и с большей неприязнью к Западу2; 
? ограниченный (реально или потенциально) доступ к жизненно важным ресурсам (нефтяным - для западных стран; водным - для "третьих" государств);
? демографическая проблема (которую в наиболее пессимистических разработках характеризовали как стоящую "на грани взрыва");
? панарабизм (поскольку, как говорилось, колониальные режимы заложили в местном населении идею о взаимосочетании Нации и Государства, то исходя из этого, теория о том, что арабская нация должна найти свое воплощение в панарабском государстве, получила себе дополнительную аргументацию);
? исламский интегрализм (согласно западному стереотипному пониманию этого термина весь мир делится на две части: зону верных и мира, и зону неверных и священной войны, что связывается и с распространением международного терроризма в регионе);
? проблемы регионального и национального лидерства в "третьих" странах, где большое влияние приобретает борьба кланов и т.п.;
? распространение военных и двойных технологий в этих странах (в этом случае парадоксальные последствия имели операции против Ирака, поскольку после них страны региона убедились в полной бесперспективности своего конфликта с Западом только с помощью обычных вооружений, какие-либо шансы у них появлялись только в случае обладания оружием массового уничтожения);
? значительный экономический дисбаланс внутри этих стран (с милитаризацией экономики и концентрацией только на добыче нефти и газа - там, где они есть).
Весь этот комплекс факторов и зон нестабильности для Запада в Средиземноморье формирует и наиболее важные стратегические угрозы для Запада с этого направления, т.е. то, чего Средиземноморская Западная Европа опасается в первую очередь. Аналитики здесь выделяют следующее:
? внутренняя дестабилизация в наиболее прозападных исламских странах, таких, как Египет и Турция;
? блокирование поставок энергоресурсов в Европу из "третьих" стран;
? массированный наплыв беженцев в Западную Европу с Южного берега моря;
? широкомасштабные военные конфликты на Балканах, между арабами и Израилем, потенциально и между Турцией и Россией (или масштабная кавказская война), Турцией и Ираном.
? международный терроризм.
Политика главных заинтересованных сил в Средиземноморье

Далее стоит обратиться к анализу позиций основных действующих сил в Средиземноморском регионе. Начнем с США. 
Мы уже указали на непервостепенный характер интереса США к Южной Европе и Магрибу сразу после холодной войны. Сейчас же регион Средиземноморья в целом начинает приобретать для США самозначимую ценность. По оценкам ряда американских аналитиков, интересы США в регионе концентрируются в трех плоскостях: 
? во-первых, в распространении на Средиземноморье "западной" общественно-политической среды и углублении в связи с этим трансатлантических отношений. Этому способствует и то обстоятельство, что с окончанием биполярной конфронтации в Европе основной фокус трансатлантического диалога переносится с центра европейского континента на его края - в большей степени на Восток, но также и на Юг; 
? во-вторых, в том, что Средиземноморье в целом приобретает все большую важность как инструмент проведения американской политики по отношению к Ближнему Востоку (использование средиземноморских "рычагов" для арабо-израильского урегулирования, обеспечения региональной стабильности и конструктивных отношений США с мусульманским миром). Особую значимость для США в этой связи приобретает "умеряющая" роль Марокко и Туниса в арабском мире;
? в-третьих, в предотвращении возможных кризисов и в обеспечении соответствующего интересам США управления процессом изменений, происходящих сейчас в Средиземноморье. 
Надо отметить, что особенно значим последний фактор, поскольку в данной геополитической ситуации именно развитие южного приграничья Европы оказывает наиболее существенное влияние на то, смогут ли США сохранить свою теперешнюю степень вовлеченности в европейские дела. Фактически эта проблема сводится к тому, смогут ли западноевропейцы самостоятельно наладить эффективную защиту своих южных побережий, или же для обеспечения этого по-прежнему будет требоваться определяющая поддержка США. Также немаловажно для Америки, как поведут себя ее южно-европейские союзники в случае возможного масштабного кризиса в Средиземноморье. Поскольку уже сейчас можно наблюдать попытки своеобразного торга между США и южно-европейскими странами, когда последние требуют от Америки в обмен на поддержку ее политики в Центральной Европе ответных уступок США в Средиземноморье. Пока, правда, по большому счету такой торг заканчивался для южно-европейцев ничем (можно привести примеры и с попыткой расширения НАТО на Словению и Румынию, и с вопросом о командующем Южного фланга НАТО). Но в то же время нельзя исключать, что в будущем это давление может стать более эффективным.
Что касается прямого присутствия в регионе, то США, как известно, располагают в Средиземноморье своим южноевропейским штабом в Италии и шестым флотом. Надо отметить, что в настоящее время происходит перестройка плана действий этого штаба, который, по замыслу, должен стать более "миссионно-направленным", т.е. служащим в первую очередь для проведения миротворческих и иных миссий.
Отметим, что такая переориентация характерна не только для американцев, но и для их союзников в Южной Европе. Так, почти аналогично американским контингентам в регионе сейчас проходит реструктуризация и итальянской армии, целью которой также является приспособление ее в первую очередь к проведению миротворческих и иных операций, связанных с быстрой переброской и развертыванием в зоне действий. В связи с этим происходит и переформирование командной структуры армии и ее штабов. Штабы теперь в гораздо меньшей степени привязаны к конкретной территории, чем было раньше, их главной задачей стало оперативное командование войсками, предназначенными для "быстрых" акций вне национальной территории. Военные оборонительные районы в свою очередь потеряли многие из возлагаемых на них ранее задач, из их подчинения выведены оперативные соединения и все средства логистики3.  Таким образом, можно отметить целенаправленную перестройку военных структур Запада в Средиземноморье. Их главной задачей становится переход от обычной защиты своих территорий к формированию готовности к осуществлению миротворческих и иных "быстрых" акций за пределами страны.
Даже Франция, которая в целом не участвует в военной структуре НАТО, предусматривает передачу в альянс в случае необходимости своих ВМС именно в Средиземном море, что подчеркивает приоритетность организации обороны на этом направлении.
Если говорить о международных организациях, то НАТО по-прежнему остается основным выразителем западных интересов в сфере безопасности в Средиземноморье. В январе 1994 г. альянс принял официальное решение обратить более серьезное внимание на процессы в этом регионе и свою роль в их регулировании. В феврале 1995 г. Совет НАТО решил пригласить Египет, Израиль, Тунис, Марокко и Мавританию к обсуждению возможных форм такого диалога и их участия в нем. Ряд таких встреч был впоследствии проведен, присоединилась к ним и Иордания. Их основной темой стала совместная борьба с распространением оружия массового уничтожения в регионе - наиболее "больной" для НАТО вопрос.
Кроме того, подчеркивая особость своей роли в Средиземноморье, НАТО официально заявляет, что именно этот альянс привносит в обеспечение региональной безопасности трансатлантическое измерение, делая локальный процесс более стабильным на глобальном уровне4. 
С другой стороны, нужно отметить, что НАТО находится сейчас, как отмечают западные эксперты, в стадии двойного расширения, выражающегося в приеме новых членов и в резко возросшей активности альянса по участию в миротворческих и иных миссиях вне непосредственной зоны ответственности НАТО. Все это требует затрат, поэтому активизация средиземноморской деятельности альянса может быть сопряжена лишь с усилением его финансирования странами-членами.
Однако НАТО, несмотря на свою активность, является сейчас хотя и основной, но не всеобъемлющей силой Запада в Средиземноморье. Не в последнюю очередь это вызвано тем, что для многих людей в арабских странах НАТО не перестает представляться в виде потенциальной угрозы, к инициативам которой предпочтительней относиться с настороженностью. Эффект, произведенный известным заявлением бывшего генерального секретаря НАТО В. Класа, что по окончании холодной войны именно исламский экстремизм является основной угрозой для НАТО, все еще сохраняется, несмотря на то, что оно было затем неоднократно опровергнуто и сглажено. Именно поэтому западноевропейские страны Средиземноморья, являясь непосредственными визави арабского мира, стараются не ограничиваться американско-натовским "зонтиком" для обеспечения своей безопасности в этом регионе, но начинают действовать в той или иной степени самостоятельно. Среди этих мер можно выделить ряд военных соглашений между Италией и Францией, которые включают в себя создание новой спутниковой системы по контролю за регионом в целях раннего предупреждения возможных конфликтов. Двусторонние военные соглашения по средиземноморской тематике были заключены также между Францией и Испанией и между Испанией и Италией. Важное место во всех них занимают также вопросы обмена информацией. Интерес представляет и организация в последние годы центра Западноевропейского союза (ЗЕС) по анализу спутниковых фотографий в Торрехоне в Испании. Новой тенденцией в формировании военного ответа Запада на "риск с Юга" является также идея создания оборонительных европейских сил, поддерживаемых с помощью спутниковых сетей.
В 1998 г. оперативной готовности достигли две самых крупных коалиции ЗЕС: Еврофор и Евромарфор (совместные сухопутный и морской контингенты Италии, Испании, Франции, Португалии при определенном участии Греции). Официальная причина создания Еврофор и Евромарфор и нетипичного для ЗЕС доведения этих подразделений до состояния оперативной готовности декларируется в том, что главной их задачей считаются миротворческие функции, проведение гуманитарных операций по вывозу из стран региона европейцев в случае резкого конфликта и пр. Однако надо отметить, что слишком большая численность Еврофор в случае его использования только для гуманитарных акций, а также крайняя незначительность европейцев, проживающих в наиболее дестабилизирующих для Запада Алжире и Ливии, приводит ряд наблюдателей к выводу, что задачей этих соединений может являться и установление контроля над нефтегазоносными районами Магриба в случае эскалации кризисов.
Кроме того, не стоит упускать из виду того, что конфликтный потенциал по крайней мере Западного Средиземноморья лишь в небольшой степени носит военный характер. По большей части он обусловлен экономическими и политическими причинами. И исходя из этого, ряд западных экспертов считает, что проводить кризисное регулирование в Средиземноморье лучше сможет не НАТО, а ЕС, поскольку именно ЕС обладает инструментарием для решения экономических проблем.
Наконец, помимо деятельности НАТО и отдельных европейских стран в регионе, последнее десятилетие отмечено выраженной тенденцией сформировать в том или ином виде общерегиональную структуру по обеспечению безопасности в Средиземноморье. 
Впрочем, на настоящий момент большинство этих проектов не имело успеха. Причина этого кроется в том, что и до сегодняшнего времени Средиземноморье само по себе понимается многими и в Западной Европе, и на Юге не как самодостаточный полюс притяжения, а напротив, как стена, разделяющая два мира и служащая потому источником опасности. Именно от того, насколько удастся преодолеть этот стереотип, и будет зависеть успех общесредиземноморских проектов.
Наиболее масштабным из всех них был план организовать Совещание по безопасности и сотрудничеству в Средиземноморье (СБСС). В 1990-1991 гг. этой идее был посвящен ряд международных встреч, проводимых на высоком государственном уровне. Впрочем, ощутимого успеха все они не имели. СБСС как постоянно действующий форум так и не было создано.
Многие аналитики вообще считают идею СБСС слишком амбициозной и потому нереалистичной в ближайшем будущем. Более продуктивными оказываются отдельные ее составные части. К примеру, Межпарламентским союзом претворяется в жизнь идея "межпарламентского СБСС", нацеленного на активизацию связей между законодателями региона. Она проводится в форме Межпарламентских конференций по безопасности и сотрудничеству в Средиземноморье. На 2000 г. запланирована очередная такая конференция в Тунисе.
В силу этой неудачи идеи СБСС, в последние годы все большее распространение получили более частные инициативы средиземноморского сотрудничества. Анализируя их, можно отметить, что общим их свойством является то, что все они строятся по одному и тому же принципу. Он заключается в том, что, как правило, та или иная международная "западная" организация или коалиция стремится избирательно подобрать для себя группу наиболее удобных средиземноморских партнеров и организовать с ними диалог, целью которого для западной стороны является в первую очередь упрочение влияния этой организации в отдельных странах Средиземноморья, а через них - в регионе в целом. Примерами таких инициатив являются: упомянутая выше средиземноморская инициатива НАТО; "Барселонская" инициатива ЕС; инициатива "пять плюс пять" (реже называемая Совет сотрудничества Западного Средиземноморья), представляющая собой диалог пяти европейских стран (Франции, Португалии, Испании, Италии и Мальты) с пятью африканскими (Мавританией, Марокко, Алжиром, Тунисом и Ливией).
Предпринимаются также исходящие с Запада и попытки создать в отсутствие СБСС его некий прообраз в виде той или иной формы общесредиземноморского диалога, не зацикленного лишь на определенную организацию. Среди них стоит выделить следующие инициативы: "Средиземноморский форум", созданный по инициативе Франции и состоящий из Португалии, Испании, Франции, Италии, Греции, Турции, Египта, Туниса, Алжира, Марокко, а также "Средиземноморская хартия" - декларация основополагающих принципов средиземноморского сотрудничества, разрабатываемая международной группой аналитиков с начала 1990-х гг. Ее заключительный текст был обнародован в 1997 г. Основным проводником этой инициативы является Испания.
Также стоит выделить, что деятельность большинства указанных групп носит по большей части спорадический характер. На более же высокий уровень своего развития и по общественному резонансу и по значимости принятых решений вышла только одна из них - "Барселонская" инициатива ЕС. История появления этого проекта, как известно, такова. Во время саммита Европейского Совета на Корфу в июне 1994 г. главы государств и правительств ЕС поручили Еврокомиссии проработать вопросы по углублению евро-средиземноморского сотрудничества. Вследствие этого Комиссия ЕС представила в октябре 1994 г. доклад "Усиление средиземноморской политики ЕС: установление евросредиземноморского партнерства", в котором нашла свое отражение концепция "много-двустороннего" сотрудничества (между ЕС и отдельными "третьими" странами), реализованная затем на Барселонской конференции 1995 г. и после нее. Именно инициатива "много-двусторонних" связей получает сейчас свое реальное развитие.
Наконец, характеризуя роль различных международных организаций в обеспечении средиземноморской безопасности, имеет смысл вкратце оценить с этой точки зрения Черноморское экономическое сотрудничество (ЧЭС), которое, хотя и не рассматривается многими как средиземноморская организация, тем не менее может внести весомый вклад в обеспечение и средиземноморской безопасности.
Прежде всего представляется необходимым осознание важности средиземноморского измерения ЧЭС. Облегчают эту задачу и два объективных фактора. Во-первых, это географическая открытость ЧЭС как организации. Ведь с самого начала ее деятельности полноправными членами ЧЭС стали государства, не имеющие с Черным морем ничего или мало общего и принадлежащие к другим субрегионам Средиземноморья (Албания и Греция). Еще ряд "чисто" средиземноморских стран изначально получил статус наблюдателей в ЧЭС (Италия, Тунис, Египет, Израиль). Во-вторых, на пользу этому служит то обстоятельство, что членами ЧЭС принято решение о трансформации этого объединения в международную организацию регионального сотрудничества. Это позволяет в большей степени делать акцент на том, что развитие сотрудничества, укрепление мер доверия и безопасности в Причерноморье невозможно осуществлять изолированно от общесредиземноморского процесса.
Более того, за последние годы все больший круг стран, весьма далеких от Черного моря, тем не менее официально выразил свое намерение в той или иной форме присоединиться к деятельности ЧЭС (из стран средиземноморского ареала Югославия и Македония хотели бы стать полноправными членами ЧЭС, а Босния и Герцеговина, Словения, Хорватия, Кипр и Иордания - наблюдателями). Кроме того, на сегодняшний день ЧЭС является по сути единственной международной организацией, которая институционально структурирована (в отличие от разнообразных форм Евро-Средиземноморского партнерства, "Диалога 5+5" и пр.) и действует в зоне "Большого Средиземноморья" и исключительно в ней (в отличие, к примеру, от ЕС и НАТО).
Поэтому, на основе всего вышеизложенного, можно было бы выдвинуть и более амбициозный проект - предложить рассматривать ЧЭС как оптимальную модель сотрудничества для всего Средиземноморья и постепенно распространить его на весь этот большой регион (или создать похожую организацию по его образцу). Большую роль в этом может сыграть и Парламентская Ассамблея ЧЭС, поскольку на парламентском уровне готовить почву для продвижения такого рода идей проще, чем на министерском или коммерческом.
В заключение необходимо отметить, что учет вышеперечисленных проблем средиземноморской безопасности в российской внешней политике может оказать серьезное позитивное влияние и на закрепление наших собственных позиций в этом регионе. Кроме того, поскольку средиземноморские процессы неразрывно связаны с общеевропейскими и евроатлантическими, то осознанное использование "средиземноморского фактора" может принести пользу России и при решении нашей дипломатией более глобальных проблем.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Rischio da Sud. Geopolitica delle crisi nel bacino mediterraneo. / A cura di Santoro C.M. Milano: Centro militare di studi strategici, 1996. P. 70.
 2 Jean C. Il nuovo ordine internazionale e di problemi del Mediterraneo / Relazione alla Riunione Ueo. Roma, aprile 1993.
 3 Valpolini P. The Italian army: restructuring aims to meet changing roles. // Jane's Defence Weekly. 1998. 11 February. P. 22.
 4 Larrabee F.S., Thоrson C. Mediterranean Security: new issues and challenges. Brussels-Santa Monica: RAND-NATO, 1996. P. 6.








М.А. Троицкий


СОВРЕМЕННОЕ МИРОСИСТЕМНОЕ 
РЕГУЛИРОВАНИЕ И ИНТЕРЕСЫ РОССИИ


Вопрос об обеспечении порядка на международной аре
	не звучит сегодня как никогда остро. Мир движется 
	по узкой тропинке, справа и слева от которой - "болото" хаоса. Соскользнуть с нее - значит погрузиться в хаос. На возрастание опасности именно подобного развития событий указывают многие политологи и исследователи международных отношений1. Снижается устойчивость мировых политических и экономических процессов. Это выражено в том, что относительно небольшое возмущение (например, изменение в политике какой-либо влиятельной державы, локальная война или экологическая катастрофа, изменение цен на сырье) может привести к серьезной дестабилизации обстановки в громадных политических и экономических пространствах. Причинами, возможно, являются лавинообразное усложнение мировых процессов в результате технологического прогресса, возрастающих требований индустриальных и постиндустриальных обществ, а также объективное увеличение разрыва между уровнями развития различных субъектов международных отношений. Чем сложнее и организованнее система, тем больше ее отклонение от наиболее вероятного состояния - хаоса - и тем значительнее силы, толкающие ее в направлении увеличения вероятности, то есть к хаосу2. С другой стороны, чем шире разрыв в уровне развития и структурированности между подсистемами - элементами системы (к примеру, отдельными регионами или странами), тем вероятнее фрагментация последней, появление внесистемных объектов - "черных дыр" (терминология Збигнева Бжезинского3) - со всеми вытекающими отсюда последствиями.
В такой ситуации особую значимость приобретает действенность механизмов миросистемного регулирования. Именно они позволяют сохранять мировое развитие в русле стабильности, ослаблять деструктивные воздействия до неугрожающего общей стабильности уровня, приближать систему к состоянию "самоподдерживающегося развития" (sustainable development). Важно отметить, что регулирование осуществляется непосредственно, или соответствующие механизмы создаются теми, у кого имеются на это средства, кому "есть, что терять" и кто глубже других осознал свою ответственность за судьбу мира. Под миросистемным регулированием понимаются действия субъектов мировой политики, направленные на контроль за развитием миросистемных процессов и предотвращение сценариев, угрожающих как миру в целом, так и интересам самих субъектов регулирования.
Кризису миросистемного регулирования в постбиполярном мире уже посвящено обширное количество работ4. В них обращается внимание на то, что после разрушения послевоенной жесткой структуры международных отношений до сих пор не выкристаллизовались новые механизмы регулирования взамен старых, отличавшихся высокой эффективностью. Вместе с тем ряд авторов отмечает, что жесткая организация системы (в смысле, например, ее четкой структурированности) не обязательна для поддержания стабильности5. Данный тезис поддерживается, в частности, тем фактом, что эффективное регулирование даже в слабо структурированном мире вполне способно обеспечивать его стабильность, а значит, выживание. Отдельные части (например, Африка) или комплексы отношений (например, валютно-финансовые) в рамках мировой системы могут быть плохо организованы, но, если регулирующие импульсы в состоянии не допустить "переливания нестабильности через край", угроза для системы в целом снимается.
Рассмотреть интересы России в контексте проблемы миросистемного регулирования важно потому, что даже несмотря на тяжелейший экономический и политический кризис, охвативший Россию, активная внешняя политика, как заявляет руководство страны, остается для Москвы одним из важнейших приоритетов. Совершенно верно отмечается, что сам статус России на международной арене, пристальное внимание к ее курсу со стороны других ведущих мировых держав подразумевают проведение такой политики. Постоянное напоминание о себе (в хорошем смысле) является не последним из инструментов в отстаивании российских национальных интересов. Активная же внешняя политика, в свою очередь, ставит Россию перед необходимостью определения своего отношения к миросистемному регулированию. От того, как будет сформулировано это отношение, зависит место, которое Россия займет в мировой системе.
Насколько важно для России содействие регулированию и непосредственное в нем участие? Попытаемся соединить общетеоретические рассуждения с прикладным анализом мирового развития и внешней политики государств, чтобы выйдти к выводам о теоретических и практических аспектах таких методов регулирования, как военно-силовой, дипломатический, экономический и идеологический.

Военно-силовое регулирование

Через призму этого вида регулирования часто наиболее целесообразно рассматривать происходящие на международной арене события. Показательным примером, на наш взгляд, являются ракетные удары, нанесенные США по объектам в Судане и Афганистане в августе 1998 г. Не вступая в полемику с теми, кто утверждает, что не было достаточной ясности в вопросе о назначении объектов, подвергшихся ракетному нападению, и что поводом для ударов стало тяжелейшее внутриполитическое положение американского президента, можно охарактеризовать силовую акцию США именно как меру регулирования. Здесь мы имеем дело с одной из сложнейших практических и академических проблем современной мировой политики, которую ставит широкомасштабная демократизация и суверенизация мирового сообщества: как лидерам последнего поступать в случае внутреннего краха субъектов сообщества, чаще всего находящихся на его периферии? (В англоязычной литературе принято называть такие государства, обладающие лишь внешним суверенитетом, т.е. правительства которых не в состоянии обеспечить внутренний порядок, failed states, "неудавшимися государствами".)
Афганистан представляет собой великолепную иллюстрацию как failed state, так и дилеммы лидеров. В связи с фактическим отсутствием эффективной государственной власти на его территории он стал отличным местом для развертывания подготовки террористической деятельности по всему миру, представляющей реальную угрозу безопасности не только развитых (западных) стран, против которых действуют террористы, но и тех государств (даже исламских), чья территория используется для проведения терактов. В этом смысле показателен пример взрывов в столицах Кении и Танзании, где пострадали, в основном, местные жители.
Кроме того, пользуясь привилегиями формально независимого члена мирового сообщества, Афганистан практически не препятствует выращиванию на своей территории сырья для наркотических средств, его переработке и вывозу готовой продукции. Как известно, производство наркотиков стало основным занятием значительной части населения страны. Это положение вещей легко выявляется хотя бы с помощью спутниковой разведки, фиксирующей на снимках из космоса поля, засеянные маком. Как должны действовать в такой ситуации те страны, против которых направлена террористическая деятельность или которые уже несколько десятилетий ведут борьбу с употреблением и транзитом наркотиков? Следует подчеркнуть, что эта проблема гораздо фундаментальнее тех, пусть даже беспрецедентных разоблачений, связанных с личной жизнью президента США, для отвлечения внимания от которых он мог принять решение о проведении громкой внешнеполитической акции.
Аналогичные дилеммы ставят государства с достаточно эффективной государственной властью, в отношении которых имеются веские подозрения в их причастности к подрывным действиям в других странах (Судан, Ливия и др.).
Если спорен даже тезис о том, что в современном мире война становится нерентабельной (для кого?), то вряд ли можно утверждать, что силовые действия отходят на второй план как средство регулирования мировых процессов. После окончания "холодной войны" это видно на примерах Ирака и Боснии. Безусловно, следует признать, что оказалась безуспешной попытка военного вмешательства США в Сомали; неясно, когда (если вообще когда-либо) будет решена проблема Афганистана; до сих пор сохраняется опасность возобновления страшного масштаба этнических чисток в Экваториальной Африке. Тем не менее на современном этапе любое развитие событий в Африке южнее Сахары не затрагивает в значительной степени интересы мирового сообщества в целом или его лидеров (что никак не снимает с них обязанность предотвращать истребление сотен тысяч ни в чем не повинных людей). Только лишь стабильность в Афганистане представляет собой интерес в связи с возможной прокладкой через него нефте- и газопроводов из Центральной Азии к Индийскому океану в обход Ирана и с контролем за производством наркотиков, однако непрозрачность этой страны для внешних воздействий настолько велика, что вряд ли мировому сообществу или отдельным его представителям в ближайшее время удастся достичь там своих целей.
Прежде чем перейти к анализу позиции, которую России целесообразно занять в отношении военно-силового регулирования миросистемных процессов, отметим, что моральная оправданность внешней политики государств после эпохи жесткого идеологического и военного противостояния становится важной опорой правительств в их диалоге с другими субъектами международных отношений. А в смысле морали силовые акции по регулированию оправданы даже для демократических стран (которые, как утверждает ряд исследователей, не развязывают войну друг против друга6) диалектикой субъекта и объекта регулирования. Страна, против которой предпринимаются действия, рассматривается как пассивный объект влияния в целях поддержания порядка в понимании и по правилам игры активного субъекта регулирования и его союзников.
Сразу после нанесения США ракетных ударов по Судану и Афганистану президент России выступил с резким осуждением этой военно-силовой меры регулирования. Его претензии к американскому руководству, в основном, сводились к тому, что Соединенные Штаты не проконсультировались с Россией и даже не поставили ее в известность, произвольно применив силу против суверенных государств. Кроме того разъяснялось, что в будущем такие действия могут войти в норму, резко дестабилизируя обстановку на международной арене.
Представляется, что нельзя считать реакцию Москвы полностью адекватной.
Это связано, во-первых, с обсуждавшимися выше проблемой "фиктивного" суверенитета и степенью достоверности информации об угрозе национальным интересам США. Во-вторых, правомерно задаться вопросом о том, кто еще в мире, кроме Соединенных Штатов Америки и их союзников, сегодня в состоянии прибегать к подобным акциям далеко за пределами своей территории. Именно способность реально проецировать свою мощь на отдаленные от национальной территории регионы мира есть один из ключевых признаков сверхдержавы, единственным примером которой в постбиполярном мире являются США. Таким образом, в соответствии с логикой российского руководства, крупномасштабной дестабилизации можно ожидать только с их стороны (безусловно признавая, что ряд региональных лидеров может решиться на похожие шаги, но - только в пределах своего региона). России же, чей внешнеполитический статус серьезно подорван усугубившимся внутренним кризисом, не имеет смысла опасаться, что военно-силовой произвол со стороны Запада способен нанести ущерб ее национальной безопасности. Вызов Запада для России скорее лежит в морально-психологической и экономической областях7.
Одновременно Россия сталкивается с военно-силовым противостоянием на юге и, отчасти, юго-востоке. Одна из самых наболевших проблем регулирования процессов, протекающих на региональном уровне (но от этого не менее значимых для Москвы) существует на Кавказе и в Закавказье. Война в Чечне при всей ее трагичности и авантюризме - сюжет именно военно-силового регулирования. Неспособность поддерживать порядок в одном из своих субъектов силовыми средствами вовсе не означает, что применение силы как способ обеспечения национальной безопасности потеряла свою актуальность для Российской Федерации. Напротив, представляется, что в Чечне и Дагестане, и, возможно, в некоторых других республиках южной российской периферии силовое воздействие было и остается практически безальтернативной основой поддержания целостности и безопасности страны.
В Центральной Азии, где российские пограничники с трудом и не всегда успешно сдерживают натиск нестабильности и хаоса, силовое регулирование не имеет реальных альтернатив в деле защиты русского населения и хотя бы частичного ослабления трансграничного потока оружия и наркотиков в северном направлении.
Аналогично на Дальнем Востоке без тщательно продуманной и взвешенной демонстрации собственной уверенности, основанной на достаточной военной защищенности российской территории, Москве не обеспечить того, чтобы ее интересы принимались во внимание Китаем, демографический и экономический "перепад потенциалов" с которым у России в данном регионе крайне велик. Нет смысла говорить о значении силового фактора в выгодной для России стабилизации обстановки в Закавказье - за российской границей, но в жизненно важном для Москвы регионе.
Наконец, рискнем предположить, что и внутри Россйской Федерации - огромного по размерам государства, увязшего в кризисе, - за пределами Северного Кавказа может стать реальностью ситуация (возникновению которой следует всячески препятствовать), когда силовое воздействие на отдельных региональных лидеров будет единственной возможностью обеспечения национальной безопасности страны.
Вывод, напрашивающийся из вышеизложенного, заключается в том, что России нецелесообразно выступать с осуждением военно-силового регулирования мирополитических процессов со стороны Запада, в то время как для нее самой сила остается одним из основных средств поддержания порядка даже в непосредственной близости от собственной территории. Такие выступления крайне отрицательно сказываются на важных отношениях с Западом, без всякой необходимости дают оппонентам Москвы в руки дополнительные козыри. В конкретном случае с Афганистаном интересам России явно соответствует установление в этой стране статус-кво и устранение из нее баз террористов, обращающих свои взоры и в северном направлении.
Вместе с тем Москва должна различать силовые регулирующие действия, направленные на борьбу с очевидными угрозами, и произвольное применение силы там, где угрозы не существует. Если силовое давление на Ирак, якобы разрабатывающий оружие массового уничтожения, но от этого не менее привлекательный для иностранных инвесторов, затруднительно отнести к одной или другой категории ввиду недостатка информации, то действия НАТО в отношении Югославии никак нельзя назвать стабилизирующими. За угрозами применения силы против официальных властей суверенной страны, видимо, стоит намерение продемонстрировать боеспособность частей Североатлантического альянса и оправдать сохранение и расширение мощной военной инфраструктуры блока в Европе в кардинально изменившихся после окончания "холодной войны" обстановке на континенте. В этой ситуации Россия совершенно обоснованно настаивает на использовании рассматриваемых ниже дипломатических методов разрешения конфликта, никак не требующего вмешательства самого сильного и эффективного на планете военного альянса.

Дипломатическое регулирование

Активная внешняя политика на всех направлениях подразумевает участие России в миросистемном регулировании дипломатическими средствами. В условиях, когда российский ядерный потенциал в качестве критерия отнесения России к группе мировых лидеров быстро теряет свое значение, а по экономическим показателям Россия с трудом может рассчитывать на место в первой двадцатке, особую важность приобретает еще не растраченный политический капитал, который в состоянии придать позиции Москвы по ряду актуальнейших проблем регулирования особое звучание и вес. Участие в дипломатическом регулировании остается, пожалуй, единственным случаем, когда Россия в состоянии отстаивать свои национальные интересы в диалоге с Западом при условии поддержания высокого качества российской дипломатии.
Активность в нахождении политических решений по урегулированию ближневосточного и югославского конфликтов позволит России заработать дополнительные очки и получить конкретные экономические выгоды - от контрактов на разработку нефтяных месторождений в Ираке до торговли с Ираном и Югославией. Мировой значимости проблема нахождения статус-кво в мире, где де-факто не пять, а семь держав, обладающих соответствующим оружием, дает России шанс продемонстрировать необходимость своих услуг в ее разрешении. Предпосылка для этого - позитивный капитал российско-индийских отношений.
Следует осознавать, что самоустранение от участия в урегулировании какой-либо важной международной проблемы всегда приводит к быстрому заполнению образовавшегося политического вакуума. Желающих сделать это вполне достаточно. К их числу можно отнести такие без преувеличения мировые державы, как Япония и Германия, последняя из которых, окончательно эмансипировавшись экономически, ищет пути к восстановлению адекватного политического влияния на международной арене.
Являясь членом Совета Безопасности Организации Объединенных Наций, Россия стремится к укреплению роли ООН в миросистемном регулировании. Международное право - один из наиболее желательных для России инструментов регулирования, способных компенсировать слабость Москвы в других областях. Как отмечает бывший председатель Госсовета Татарстана, а ныне постоянный представитель РФ при европейских сообществах В. Лихачев, повышение престижа международного права как инструмента регулирования вместе с идущим параллельно утверждением "международно-правового компонента государственного статуса страны" создает предпосылки для увеличения убедительности и моральности внешней политики России в глазах мирового сообщества8.
Надо констатировать, что в международно-правовой сфере далеко не все возможности были Россией исчерпаны. Представляется, что во время чеченской войны федеральные власти недостаточно красноречиво доказывали мировому сообществу необоснованность притязаний Чечни на суверенитет. Задействовав международно-правовые рычаги, Россия была близка к успеху в отстаивании выгодного для себя режима разработки природных ресурсов Каспийского бассейна. Лишь рассогласованные действия государственных органов и непоследовательность привели к тому, что шанс был упущен.
Тем не менее возможно говорить о предварительных успехах Москвы на прибалтийском направлении в плане уступок со стороны правительств стран Прибалтики в вопросе о статусе русскоязычного населения и неграждан. Этого удалось достичь посредством умелого применения норм международного права с целью привлечь к указанной проблеме внимание мирового сообщества. По нашему мнению, одна из наиболее плодотворных стратегий России в СНГ, направленных на предотвращение размывания структурообразующих связей этого интеграционного объединения, заключается в акцентировании роли международного права в диалоге Москвы с партнерами по Содружеству. Это позволит давать отпор тем силам в государствах-членах, которые, желая ослабления СНГ, указывают на "имперские амбиции" и стремление установить контроль над Содружеством со стороны России.
Если позиция и приоритеты Москвы в области применения дипломатического регулирования достаточно ясны, то гораздо труднее однозначно сформулировать отношение России к экономическим средствам регулирования.

Экономическое регулирование

В этой первостепенной важности в современном мире сфере регулирования на роль субъектов могут претендовать лишь наиболее мощные экономические системы планеты. К их числу, несомненно, относятся страны "большой семерки", ряд транснациональных объединений (международных неправительственных организаций и транснациональных корпораций) и даже образований теневого сектора мировой экономики9. Специфика экономического регулирования связана с высокой степенью однородности экономического пространства в мировом масштабе как результатом усиления глобальной взаимозависимости в последние несколько десятилетий. Уровень, к примеру, глобальной политической или культурно-идеологической гомогенности значительно уступает уровню экономической. Таким образом, возможно говорить о наличии некоторого (еще не вполне жесткого и структурированного) каркаса мировой экономической системы.
Приняв такую схему, заметим, что наиболее эффективно регулирование могут проводить активные структурообразующие (несущие) элементы каркаса. Периферия системы мирохозяйственных связей практически полностью открыта для регулирующих импульсов центра. Попытки создать защитные приспособления лишь оттеняют тот факт, что отгораживание от наиболее мощной и эффективной подсистемы, функционирующей по законам рынка, в средне- и долгосрочной перспективе ни к чему хорошему не приводят. Экономическое регулирование (включающее в арсенал своих средств манипулирование курсами основных резервных валют, процентными ставками в ведущих экономиках, ценами на сырье; установление режима международной торговли; предоставление внешних кредитов; осуществление инвестиций, совместных проектов на четко оговоренных условиях; биржевые спекуляции и т.д.), дополненное военно-силовыми, дипломатическими, идеологическими средствами выходит на рубеже XXI века на первый план по эффективности. Глобальные экономические механизмы обладают еще и тем преимуществом, что их задействование зачастую остается незамеченным для многих "непосвященных".
Вместе с тем на развитие событий в экономическом пространстве воздействуют многочисленные как политические, так и культурные факторы, что сильно усложняет для субъектов регулирования расчет последствий тех или иных действий. Например, недооценка Западом культурного фактора стоила краха экономических мер по встраиванию новой России в мирополитическую систему. Экономические и финансовые механизмы здесь дали сбой, что, кажется, начинает приводить Запад к пониманию необходимости модифицировать свои правила игры10. Только лишь общая мощь китайской экономики заставляет Запад осторожно подходить к регулированию процессов, связанных с Китаем, экономическими рычагами.
Появление фундаментального раскола, угрожающего механизмам экономического регулирования, среди "несущих" элементов каркаса мирохозяйственной системы (схематично: США, Западная Европа, Япония) представляется маловероятным. Конкуренция между ними, возможно, будет усиливаться, однако своим процветанием они обязаны прежде всего теснейшей взаимосвязи друг с другом и общей стратегии ведения диалога с периферией.
В мировом экономическом регулировании Россия практически полностью выступает в роли объекта, поскольку даже собственный сырьевой капитал обратила скорее в свою слабость, чем в сильную сторону, попав почти в стопроцентную зависимость от экспорта сырья. Следовательно, в этой области вопрос для России заключается не в том, как оказывать влияние на соответствующие механизмы, а в том, как избежать наиболее губительных для себя последствий мирового экономического регулирования. Ныне сложилась странная ситуация, когда российская экономика не сумела, к примеру, привлечь сколько-нибудь значительный объем иностранных инвестиций в реальный сектор, но одновременно оказалась совершенно прозрачной и открытой для негативных воздействий со стороны мировой экономической системы (кризиса в Юго-Восточной Азии, колебаний цен на нефть и т.д.). При этом в качестве объекта экономического регулирования Россия не является первым приоритетом ввиду ее непропорционально низкой роли в мировом производстве и финансах.
России предстоит выработать и приступить к практическому применению стратегии реальной интеграции в систему мирохозяйственных связей и постепенного обретения там статуса полноправного игрока при минимальных внутренних издержках.
В этой связи представляют интерес работы российского исследователя Э.Г. Кочетова, предложившего довольно стройную и аналитически красивую концепцию развития мировой экономики в постиндустриальную эпоху. Автор, не пользуясь в анализе понятием "экономическое регулирование", указывает на появление в современном мире "интернационализированных воспроизводственных ядер" - транснациональных частей глобального экономического пространства, границы которых определяются мощнейшими конгломератами тесно связанных между собой компаний11.
В этих условиях решение задачи встраивания национальной экономики в глобальную возможно двумя способами. Первый заключается во внедрении в уже функционирующее ядро, но лишь на подчиненных ролях. Альтернатива - создавать собственное "ядро", что, по мнению исследователя, весьма реально для России на просторах СНГ и даже Центральной и Восточной Европы, учитывая наличие в этом регионе сохранившихся со времен СССР хозяйственных связей12. В рамках такого "ядра" Россия будет обладать гораздо более широкими возможностями определения стратегии развития всего комплекса связей, закрепляя за собой, таким образом, роль экономического "регулятора".

Идеологическое регулирование

Под идеологическим регулированием понимаются деятельность по занесению в сознание социальных групп и отдельных индивидов идей, представлений, ценностей, относящихся к сфере религии, экономики, политики, морали и т.д., воздействие которых на регулируемые группы приводит к желательному для субъекта регулирования результату. Процесс идеологического регулирования какой-либо социальной группы можно условно разделить на два этапа: "прививание" идей и последующее их использование в целях регулирования.
Идеологическое регулирование носит во многом превентивный характер. Оно малоэффективно в борьбе с острыми политическими или экономическими кризисами, в особенности, когда первый этап не доведен до конца и не позволяет перейти ко второму. В данном случае "нажатие" на рычаги воздействия не дает немедленного эффекта, а скорее способно обеспечить достижение долгосрочных целей "регулятора".
Идеологическое регулирование может заключаться, например, в распространении ценностей демократии, принципов государственного управления экономической системой или норм внешнеполитического поведения. К нему также относится содействие продвижению мировых религий, крупных политических идеологий. Среда распространения в результате становится более контролируемой и конформистской.
Оговоримся, что нормальный культурный обмен между народами никак не подпадает под категорию "идеологического регулирования". Речь идет только о направленном "пересаживании" культурно-психологических особенностей в среду, которая изначально предполагается более рыхлой и доступной целенаправленному воздействию извне. С другой стороны, не следует отождествлять идеологическое регулирование и психологическую войну. Ведение последней требует общего конфронтационного контекста, ее приемы носят характер агрессивной пропаганды. Регулирование же, как было отмечено, происходит по линии "субъект-объект", противостояние между которыми по определению не может быть сколько-нибудь серьезным.
К примеру, с помощью распространения ценностей демократии и рынка в слаборазвитых странах независимо от экономических и политических последствий их применения, как правило, достигается общность "языка" между объектом регулирования и Западным миром. Затем последний, используя обусловленную своим технологическим превосходством однонаправленность распространения информации, укрепляет свой позитивный образ и авторитет и использует доскональное знание демократических и рыночных механизмов для нужного ему воздействия на объект. Аналогичная схема имеет место и с религией в качестве инструмента регулирования.
Бесспорно, Россия представляет собой нечто большее, чем просто государственное образование или даже национальное государство. Этот сюжет нашел отражение в многотомных исследованиях, авторы которых детально рассмотрели проблему с точки зрения различных областей знания. Здесь важно лишь заострить внимание на некоторой особой культурно-цивилизационной идентичности России, с чем мир не может не считаться. В связи с этим невозможно признать Россию просто субъектом идеологического регулирования, однако нельзя отрицать и наличие соответствующего давления ("вызовов") с разных сторон. Опять же нет смысла подробно здесь на них останавливаться - характеристика этих "вызовов" не входит в задачу настоящей работы. Целесообразнее поставить вопрос: каков может быть ответ России?
Альтернативы "открытому обществу" в стране сегодня явно не просматривается. В таком обществе индивиды вольны самостоятельно выбирать религиозные, моральные, трудовые и иные принципы и ценности и их придерживаться. Любое отклонение от этого принципа чревато "замыканием России в себе" на базе своей "исключительности", усматриваемой совсем не в том, в чем она действительно заключается. Вместе с тем, для того чтобы не допустить деградации России до уровня объекта идеологического регулирования, требуется противодействие грубым и деструктивным формам последнего. Задача - сделать российскую культуру, исторический опыт, образ жизни привлекательными не только для тех, кто непосредственно населяет территорию РФ, но и для максимально широких социальных групп за ее пределами и особенно в "ближнем зарубежье", где такая гуманитарная политика может оказаться гораздо действеннее попыток различных сил "растащить" бывшие союзные республики.
Необходимо делать шаги к устранению необъективного имиджа России в глазах мирового сообщества как страны кризисов, скандалов, коррупции, чрезвычайных происшествий. Вместе с тем, к сожалению, приходится констатировать, что престиж "российской идентичности" напрямую зависит от успехов России на пути экономического и политического развития. 

	 	 
* * *

На методологическом уровне концепция регулирования может служить "мостиком", связывающим неореалистические и либеральные теории.
С одной стороны, теоретики либерального направления исследуют соотношение суверенитета государств и оправданности интервенций в ряде случаев. Подразделяя "неблагополучные" государства на "несостоявшиеся" (failed), "неспокойные" (troubled) и "злонамеренные" (murderous), эти исследователи приходят к выводу об оправданности вмешательства во внутренние дела подобных стран13. В качестве обоснования указывается на необходимость защиты прав и свобод человека и национальных меньшинств и т.д.14 
Для неореалистических концепций, с точки зрения которых в данной работе и была рассмотрена концепция регулирования. гораздо важнее системный уровень анализа международных отношений. С позиций этого уровня все упомянутые "неблагополучные" государства опасны прежде всего для международной системы в целом. Тем не менее вывод делается тот же, что и в первом (либеральном) случае: вмешательство требуется, но уже для того чтобы нейтрализовать угрозу, проецируемую нестабильностью в "неблагополучных" государствах во вне. Такую угрозу, однако, способны создать далеко не все из "неблагополучных" стран.
В обоих случаях ясно, что речь идет о проблеме регулирования. Два упомянутых подхода к исследованию международных отношений (неореалистический и либеральный) оперируют одной и той же категорией, на которую смотрят под несколько разными углами зрения. Неореализм заостряет внимание на национальных интересах центров силы как мощнейшей детерминанте мировой политики. Регулирование служит здесь инструментом достижения этих интересов. Например, по мнению А.Д. Богатурова, США как мировому лидеру выгодно наличие на международной арене и особенно в зонах жизненно важных интересов Соединенных Штатов мелких, не могущих бросить вызов гегемону, но внутренне стабильных государств. Такая среда создает все предпосылки для укрепления американского присутствия и лидерства, о чем слабые партнеры сами будут вынуждены попросить США15. Механизмы регулирования при умелом использовании вполне могут содействовать воплощению в жизнь планов США.
Для либеральных же концепций, как уже отмечалось, неоспоримую ценность представляют права человека и национальных меньшинств, поэтому регулирование оправдывается не внешними, а внутренними для объекта соображениями.
В практическом плане эффективность и сдержанность миросистемного регулирования определят, сможет ли человечество найти адекватный ответ на угрозы, возникающие по ходу эволюции мирового сообщества в сторону (хотелось бы думать) модели устойчивого развития. От своевременности и гибкости регулирующих мер зависит также то, какими путями - мирными или военными - будут разрешаться споры на периферии мирового сообщества.
Само участие России в миросистемном регулировании не даст ей скатиться к состоянию объекта мировой политики. Нужно признать, что сегодня Россия не обладает достаточными ресурсами, чтобы отстаивать свою позицию по отношению к стратегии ведения экономического, идеологического даже, как это ни парадоксально, военно-силового видов регулирования. В условиях тяжелого внутреннего кризиса лишь активная и действенная дипломатия, основанная на престиже Российского государства в ряде регионов мира, позволяет Москве иногда добиваться учета своих интересов при рассмотрении путей решения проблем мировой политики.
Общий прикладной вывод работы можно сформулировать так: интересам России наиболее соответствует стратегия на участие в "клубе" субъектов, осуществляющих миросистемное регулирование, даже если сразу получить равные права там не удастся. Именно эти субъекты, в число которых входят наиболее развитые страны Запада, будут определять контуры международного порядка еще в течение продолжительного периода. Если их попытки сохранить неоспоримое лидерство в миросистемном регулировании потерпят неудачу, то возможно появление у них конкурентов, например, в лице государств Юго-Восточной и Южной Азии. Важно, однако, учитывать, что у потенциальных новых лидеров отсутствует опыт регулирования и контроля глобальных процессов, поэтому эффективность их действий в этой области вызывает сомнения.
Именно через участие в вышеуказанном "клубе" в случае успеха внутренних преобразований в России она сможет добиться желаемого увеличения своего веса в мировых делах.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 См., например: Панарин А.С. Политология. М.: Проспект, 1997.
 2 Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986. С. 34-37, 47-50.
 3 См.: Бжезинский Зб. Великая шахматная доска. М.: Международные отношения, 1998.
 4 См., напр.: Богатуров А.Д. Кризис миросистемного регулирования // Международная жизнь. 1993. № 7. С. 30-40; Пушков А.К. Сколько миру нужно полюсов? // Независимая газета. 1998. 30 мая.
 5 См., например: Богатуров А.Д. Великие державы на Тихом океане. М.: ИСКРАН, 1997. С. 25-70.
 6 Mansfield E., Snyder J. Democratization and the Danger of War // International Security. Vol. 20. № 1. Summer 1995. P. 5-38.
 7 См., например: Уткин А.И. Вызов Запада и ответ России. М.: Магистр, 1996.
 8 Лихачев В. Россия и современный мир // Независимая газета. 1998. 10 сентября.
 9 А. Неклесса указывает на существование в мире шести "экономических макрорегионов", четыре из которых имеют конкретное географическое выражение, а два представлены транснациональными субъектами и теневой экономикой (торговлей наркотиками, оружием, другими видами высокодоходного нелегального бизнеса). Исследователь подчеркивает гигантские масштабы последней и утверждает, что "воротилы" теневого бизнеса вполне способны оказывать скрытое влияние на миросистемные процессы. См.: Неклесса А.И. "Российский проект" // Мировая экономика и международные отношения. 1998. № 6. С. 29-36.
 10 В этом смысле показательна статья бывшего советника российского правительства известного экономиста Дж. Сакса, напечатанная в "Независимой газете" в сентябре 1998 года. Известный своими твердыми монетаристскими убеждениями ученый и практик пишет о том, что чрезмерное "зажимание" денежной массы в борьбе с инфляцией (равно как и использовавшийся ранее золотой стандарт) не дают развернуться производственным процессам как в масштабе всего мира, так и в переходных экономиках.
 11 Подробно см.: Кочетов Э.Г. Геоэкономика и стратегия России. Истоки и принципы построения внешнеэкономической доктрины. М.: МОНФ, 1997. Раздел III.
 12 Там же. Раздел IV.
 13 См.: Hoffmann S. The Politics and Ethics of Military Intervention // Survival. 1995/96. № 4. P. 29-51.
 14 Бордачев Т.В. Гуманитарная и миротворческая интервенция: американский и европейский подходы // США - экономика, политика, идеология. 1998. № 8. С. 48-49.
 15 Богатуров А.Д. Россиия-Америка. От неизбирательного партнерства к избирательному сопротивлению. // Международная жизнь. 1998. № 6. С. 8-14.






З.В. Клименко 


ЭЛЕМЕНТЫ ТРАНСФОРМАЦИИ 
КОНФЛИКТНОГО ПОВЕДЕНИЯ В ПЕРИОД 
КРИЗИСА ФЕДЕРАЦИИ В ЮГОСЛАВИИ


В свете российского опыта последних полутора деся
	тилетий представляет большой интерес во многом 
	аналогичное развитие событий и процессов, имевших место примерно на том же временном отрезке в другом полиэтничном и многоступенчатом федеративном государстве Европы - Югославии. Особенно важно внимательно отнестись к тому, что происходило там в годы, непосредственно предшествовавшие тяжелейшему кризису, который привел к распаду югославской федерации и череде кровопролитных войн на ее территории. Какие изменения претерпела политическая культура югославских народов? Как вписывались в ее рамки те или иные национальные идеологемы? Как виделась дальнейшая совместная жизнь политическим и интеллектуальным элитам основных наций Югославии? Вот тот круг вопросов, которые следует рассмотреть не только для уяснения социокультурных факторов собственно югославского кризиса, но и для лучшего осмысления с помощью привлекаемых параллелей настоящего и недавнего прошлого нашей страны.
Практически с момента создания единого государства югославянских народов после первой мировой войны и особенно после его воссоздания и реорганизации на федеративных началах в результате второй мировой войны, в годы правления коммунистов во главе с И. Броз Тито, ключевое, основополагающее значение для политической культуры населения Югославии приобрела идея югославизма (в своей первоначальной форме разработанная рядом идеологов-теоретиков еще в XIX в., но в послевоенные десятилетия получившая всецело социалистическую окраску). Интернационалистическая по своему внутреннему смыслу, эта идея была под девизом "Братство и единство" взята на вооружение коммунистическим руководством страны и получила в конечном счете значительные черты сходства с концепцией "советского народа", бытовавшей в то же время в СССР. Кризисные явления, приведшие впоследствии к распаду СФРЮ, едва ли не в первую очередь дали о себе знать именно в сфере отношения национальных элит югославских народов к этой идее. Рука об руку развивались серьезная трансформация во взглядах на перспективы югославизма и тенденция к пересмотру политических и правовых основ федеративного югославского объединения.
Обе эти тенденции возникли еще в 1960-е гг., причем проявлялись они по-разному: от создания научных центров по изучению той или иной народности (зачастую с весьма прозрачными политическими целями) до открытых сепаратистских выступлений, какими были события 1968 г. в Косово и 1971 г. в Хорватии.
Следует отметить, что работы, посвященные исследованию места югославизма в политической культуре общества в последние десятилетия перед кризисом, одновременно могут служить и источником при их изучении. При анализе такой актуальной проблемы, как идеологические предпосылки современной ситуации, сами авторы не могли не занимать ту или иную позицию в зависимости от своих политических взглядов, определявшихся, помимо прочего, этнической самоидентификацией. Поэтому иногда изыскания в этой области просто подкрепляли научными аргументами определенные политические программы и даже оправдывали внутреннюю и внешнюю политику отдельных государств, образовавшихся в границах бывшей Югославии. 
Проблемы югославизма рассматривались в литературе как в целом (значение объединения югославских народов), так и в более конкретных аспектах. Прежде всего положительно или отрицательно оценивался сам факт объединения и, как следствие, первая, довоенная, Югославия. Часть исследователей считала ее искусственным порождение Версальской системы и всего лишь этап на пути образования национальных государств1. Отсюда следовал вывод о неизбежности распада единого югославского государства, поскольку, по мнению этих авторов, с самого начала народы его были поставлены в неравноправное положение, а в условиях экономического и политического кризиса 1980-х гг. первоначально слабые мотивы единства уже не действовали2. 
Вторая точка зрения была диаметрально противоположна первой. Согласно ей Югославия - не искусственное, а органичное государственное образование. Поэтому она в принципе не должна распасться по объективным причинам3. Но если это и произойдет, то лишь как результат сепаратистских настроений властной элиты некоторых республик4, смены ею своей политической ориентации5, в частности, возрождения усташской доктрины в Хорватии6 при одновременной демифологизации и дезинтеграции югославской идеологии7, то есть в силу субъективных факторов. 
Целесообразно рассмотреть эти идеологические трансформации сквозь призму сдвигов в политической культуре населения отдельных республик и краев. Особенно ярко, можно сказать, ожесточенно дискуссия о перспективах югославизма развернулась между сербскими авторами, с одной стороны, и хорватскими и словенскими - с другой.
К концу 1980-х гг. в Хорватии и Словении четко определились тенденции к отказу от югославянской идеи как основы совместной жизни, да и от самой этой жизни. Направление, в котором развивалась общественная мысль в Хорватии и Словении, можно кратко охарактеризовать как "возврат в Европу". Проводился тезис о том, что хорваты и словенцы никогда не являлись балканскими народами, а исторически, культурно, религиозно и даже этнически всегда входили в сферу западной цивилизации.
Следует отметить, что политическая культура югославянских народов в значительной мере мифологизирована. Это оказывало огромное влияние на процессы, протекавшие в стране в целом, а также в отдельных республиках8. Так, один из мифов, наиболее популярных в словенской среде, заключался в том, что в Югославии якобы работают одни словенцы, тем самым обеспечивая всех остальных. Имелись в виду те доли процента национального дохода, отчислявшиеся в общефедеральный Фонд по кредитованию ускоренного развития недостаточно развитых республик и краев. При этом не учитывался тот факт, что этот фонд формируется не только из отчислений одной Словении, но и всех остальных субъектов федерации. Конечно, уровень жизни в этой республике был значительно выше, чем во многих регионах Югославии9. Такая ситуация не в последнюю очередь возникла из-за структуры размещения производства, когда предприятия наиболее быстро окупаемых и доходных отраслей размещались именно в Словении и Хорватии. В итоге этот миф оказался если не единственным, то вполне достаточным условием для того, чтобы ориентированное подобным образом общественное мнение стало оказывать давление на власти республики для начала кампании за выход Словении из федерации. По результатам плебисцита, позднее состоявшегося в Словении, за выход из федерации проголосовало 88,5% избирателей.
Стержнем, вокруг которого формировалась хорватская политическая мысль, стало представление о первой и второй Югославии как о "темнице" для хорватов. Проявлялось это в будто бы имевшем место засилье сербов в руководстве федерацией и даже Хорватией. Подобная ситуация, по мнению хорватских идеологов, спровоцировала демографическую и экономическую катастрофы, вело к планомерному ограблению республики10.
Особенно серьезная трансформация политической культуры наблюдалась в Хорватии в 1980-е гг., что определило поворот в общественной мысли. Выдвигались тезисы, свидетельствующие о полном отказе от совместного славянского прошлого. Начиналась апология Габсбургской монархии, причем сознательно опускались те моменты в истории, когда само существование хорватского этноса в Австро-Венгрии было под вопросом. Югославизм представлялся как особая форма национализма, препятствовавшая самоопределению хорватов в течение более чем 70 лет. Высказывалось мнение, согласно которому несмотря на свою эволюцию, югославизм всегда выступал как идеология угнетения хорватов. В межвоенной Югославии, как считали приверженцы данной схемы, он обладал чертами унитаризма и трансформировался в теорию "трехименного народа", а после Второй мировой войны федеральный и интернационалистический югославизм не позволял хорватам реализовать свои многовековые мечты о собственном национальном государстве11. В итоге выдвигался тезис о фактическом существовании двух Югославий - восточной и западной, между которым было мало общего и объединение коих в одно государство было либо ошибкой, либо катастрофой.
Изменения в политической культуре и общественном сознании хорватских элит отражались в политических решениях. Так, в 1988 г. хорватский Сaбор (парламент) принял закон о языке, по которому официальный язык СР Хорватии вместо хорватскосербского стал называться хорватским. Впоследствии была отменена кириллица в школах, где учились сербы, запрещены газеты, радио- и телепередачи на сербском языке, упразднены сербские культурные, научные и просветительские организации12.
С сербской стороны также был внесен свой вклад в дискуссию о проблемах югославизма. Эта идеология рассматривалась с разных точек зрения: исторической, геополитической, социальной и даже психологической. Так, часть авторов доказывала, что Югославия не только является органичной частью Европы, но и стала первым этапом на пути к ее единству, а югославизм - это великий цивилизационный объединительный проект13. Поэтому его нельзя отождествлять с национализмом, как это делали некоторые оппоненты, в том числе бывший президент Югославии, известный писатель Д. Чосич14. Попытки же "войти в Европу" поодиночке, как указывали рассматриваемые авторы, не только не будут выходом из кризиса, но лишь усугубят его, спровоцировав национальные столкновения15.
Отмечалось, что символом, на котором зиждется сербское единство, является Косово - место исторической битвы и колыбель сербского государства. Желание сербов жить в одном государстве, как писали представители данного направления, выстрадано веками и оплачено жизнями представителей многих поколений. Отсюда делался вывод о невозможности отказа от Югославии как единственно реального на сегодняшний день государства, где весь сербский народ собран воедино; именно по этой причине сербы "просто обречены жить в Югославии", а югославизм сейчас - единственная подходящая для них доктрина национального бытия16.
Оппоненты югославянской идеи зачастую видели в стремлении сербов жить в одном государстве, а фактически в желании сохранить единую еще в начале кризиса Югославию не что иное, как способ доминировать в стране. Таким образом, югославская ориентация сербов у противников сохранения федерации ассоциировалась с "гегемонизмом и великосербским шовинизмом". В этих условиях антиюгославизм хорватов и словенцев приобрел, как это уже не раз бывало в истории, исключительную антисербскую окраску. В сознании определенной части идеологов сербская национальная идея совместилась с югославизмом, что дало повод расценивать последний как один из видов национализма и видеть именно в нем главную причину кризиса.
Учитывая все это, некоторые ученые попытались перевести дискуссию о югославизме в русло наднациональных проблем. Так, С. Лихт полагала, что основой шовинизма является фрустрация. Отсюда перекладывание ответственности за тоталитарное прошлое на другие народы. Н.К. Арбатова присоединилась к ней, считая, что истоки как гипертрофированного западничества, так и антизападничества кроются в одном и том же комплексе неполноценности17.
Иногда причины национальных проблем сводились к общественным противоречиям. Например, З. Видоевич рассматривал кризис югославизма как проявление обострившегося антагонизма между социальными слоями, который приобрел национально-шовинистическую окраску. Поэтому на определенном этапе первостепенной задачей для сохранения целостности страны представлялась борьба с политократией, которая манипулирует массами, чтобы остаться у власти18.
Свой вклад в поиск новой объединяющей идеологии внес и Д. Чосич, заявляя, что сербский вопрос в Югославии - исключительно демократический. Поэтому и проблема несоответствия межреспубликанских границ этническим автоматически переводилась им в область защиты прав человека и построения демократических институтов. По мнению Чосича, Сербия, бывшая некогда "Пьемонтом" для всех сербов (так в XIX в. по аналогии с итальянским княжеством называли сербское государство из-за его притягательной миссии для всех югославянских народов, находившихся в то время в инонациональных империях), ныне уже не является таковым: "Пьемонт" сейчас - это свобода, прогресс, просвещение и мораль.
Выход из кризиса виделся Д. Чосичу в рациональной критике национального самосознания и традиционной политической культуры, в радикальной демократической реформе для окончательного освобождения от тоталитаризма. Для достижения этой цели он рекомендовал изменить сам дух сербского народа, индивидуальное и коллективное самосознание. Традиционный же югославизм для Д. Чосича - это борьба сербов за единую державу всеми силами, несмотря на то, что положение самих сербов в ней может даже ухудшиться19.
Здесь следует разобраться, в чем же заключается действительная подоплека антиюгославской идеологии, является ли она социальной или национальной. Тот же Чосич признает, что в основе всех антиюгославянских идеологий лежит антисербство20. В момент своего зарождения югославизм был чисто хорватской идеей, призванной объединить южных славян Австрийской империи (прежде всего хорватов и словенцев) в одну федеральную единицу21. И хотя с 1840-х гг. он претерпел серьезные изменения, сама идея пережила своих создателей и в новых политических условиях привела к образованию Югославии. 
Создается впечатление, что для хорватов и словенцев югославизм был идеологией, ставшей инструментом в их взаимоотношениях с австро-венгерским правительством, а затем с правительствами первой и второй (социалистической) Югославии. В период же кризиса конечная цель хорватской политики - после многовекового ожидания наконец-то обрести свое национальное государство, причем в как можно более широких границах - не только перестала скрываться, но и была в итоге полностью реализована. После всех произошедших событий становится ясно, что и в социалистической федерации хорваты, в сущности, боролись за то же самое, за что они боролись в Австро-Венгрии. Впоследствии эта идеология была отброшена за ненадобностью, а ее последние адепты, то есть сербы, были названы "последними большевиками"22. Иными словами, столкнулись, с одной стороны, антисербская доктрина, воплощаемая в законах и прикрытая демократической фразеологией, а с другой - стремление к реальной демократизации, объявленное "великосербским шовинизмом".
Чрезвычайно интересной представляется проблема взаимозависимости и взаимосвязи кризисов социалистической идеологии и югославизма в сфере политической культуры. В рамки интернационализма, кратким выражением которого в Югославии стал, как отмечалось выше, лозунг "Братство и единство", югославянская идеология вполне укладывалась. За годы социализма сложился симбиоз этих двух идеологий. Поэтому регионализация Союза коммунистов Югославии, образование на базе его местных организаций, то есть республиканских и краевых Союзов коммунистов, новых партий по национальному принципу вызвала пересмотр этнической составляющей югославизма, а последовавший затем самороспуск единственной правящей и одновременно скрепляющей страну партии привел в конце концов к отказу от самой идеи югославянского родства. Здесь трудно сказать, что было первичным, а что - вторичным: кризис коммунизма или югославизма. Скорее всего, эти процессы шли параллельно, часто подменяя друг друга, когда на первый план выходила то одна, то другая идеологическая составляющая23.
Единственным способом добиться трансформации Югославии легальными методами было изменение ее идеологической и политической основы. Учитывая особенности политической культуры определенных групп югославского общества, выход из общественно-политического кризиса виделся в проведении возможно более быстрых и радикальных демократических реформ, первой из которых должно было стать введение многопартийности. Следует также учитывать и роль внешнего фона в кризисе идеологической основы югославского общества и государства. Перестройка в СССР, начавшаяся в 1985 г., показала всему миру, в том числе и Югославии, что коммунистическая идеология не является чем-то вечным и незыблемым, а вполне поддается реформированию и даже отмене. Следует также учитывать и более либеральный по сравнению с бывшим Советским Союзом общественно-политический климат социалистической Югославии, и многолетние традиции диссидентства, вспомнив хотя бы того же М. Джиласа. 
Однако введение многопартийности на деле стало лишь первым шагом на пути к реальному распаду страны. Аргументом, свидетельствующим о вполне прогнозируемом заранее подобном развитии событий, служит высказывание одного из лидеров Хорватского национального веча (крупнейшей хорватской националистической организации за рубежом), произнесенное еще в 1979 г. на съезде этого движения в Брюсселе: "Введите в Югославии многопартийную систему - и следующий свой съезд мы проведем уже в Загребе"24. События доказали стопроцентную справедливость этих слов.
В итоге, как ни парадоксально, процессы демократизации в югославской федерации привели к нарушению одного из основных принципов демократии - равенства всех людей вне зависимости от национальности, языка, вероисповедания. Наиболее тяжелым последствием этого стали многолетние войны, захлестнувшие просторы бывшей Югославии.
Распад Советского Союза пока не привел к столь тяжелым и крупномасштабным последствиям, однако сохраняющиеся и даже развивающиеся на постсоветском пространстве (в том числе и в Российской Федерации) дезинтеграционные процессы отнюдь не снимают актуальность аналогичных перспектив. Государствами бывшего СССР, в отличие от югославских республик, еще не совершено каких-либо непоправимых шагов, которые сделали бы невозможным в дальнейшем объединение на новой основе. В значительной части общества растет понимание отрицательных последствий столь стремительного прекращения существования единого государства; события самого последнего времени показывают рост, вопреки всем имеющимся сложностям и проблемам, интеграционных тенденций в тех или иных формах и на самых разных уровнях. В данном контексте югославский опыт (лишь малая часть которого была проанализирована в нашей краткой статье), в том числе и отрицательный, не может - в силу во многом аналогичного характера базовых реалий в сфере политической культуры - не оказаться для нас полезным и поучительным.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Фрейдзон В.И. Сербы и хорваты (исторические корни конфликта) // Этнографическое обозрение. 1993. № 1. С. 20; Хершак Э., Кумпес Й. Два типа этничности. (Хорватский и сербский варианты) // Ibid. 1993. № 2. С. 34; Hrvatska: Zadanosti i usmjerenja. Zagreb. 1992. Passim; Sijakovic I. Jugoslavija nije izraz "vekovnih teznji" // Sociologija. 1990. Vol. XXXII. № 4. S. 589-591.
 2 Lendwai P. Yugoslavia without Yugoslavs: The roots of the crisis // Intern affairs. L., 1991. № 2. Р. 255; Letica S. Cetvrta Jugoslavija. Zagreb, 1989. S. 326.
 3 Jaksic B. Put Jugoslavije: Od titoistickog ka sovinistickom totalitarizmu // Sociolologija... S. 403-408; Lazovic G. Dilas o sebi, drugi o Dilasu: Mozda roman. Beograd, 1989. S. 38.
 4 Аврамов С. Геноцид у Jугославиjи у светлости међународног права. Београд, 1992. С. 510.
 5 Popovic M. Jugoslavija u svetsko-sistemskoj perspektivi // Sociologija... S. 421-427.
 6 Џаџић П. Нова усташка држава? Од Анте Старчевића до Павелића и Туђмана. 3 изд. Београд, 1991. С. 68-97.
 7 Волков В.К. Трагедия Югославии // Новая и новейшая история. 1994. № 4-5. С. 9-10.
 8 Там же. С. 9.
 9 Как указывает С.Аврамов, за годы социализма Словения и Хорватия из беднейших провинций Австро-Венгрии превратились в наиболее развитые республики Югославии. См.: Аврамов С. Указ. соч. С. 426.
10 Hrvatska... S. 73; Supek I. Hrvatska - kakva je i kakvu je zelimo // Hrva-tska: Strategija razvoja. Zagreb, 1994. S. 5-7.
 11 См. более подробный анализ хорватской историографии 1980-х гг. в: Романенко С.А. Хорватская историография 1980 гг. Между историей и политикой // Национализм и формирование наций. М., 1994. С. 132-159.
 12 Hrvatska: Strategija razvoja... S. 87-89.
 13 Konstantinovic Z. La Serbie et l'Europe Centrale // Le peuple serbe en Yougoslavie, dans les Balkans et en Europe. Belgrade, 1992. P. 121; Младеновић М. Буђење српског народа. Београд, 1989. С. 22.
 14 Ћосић Д. Српско питање - демократско питање. Београд, 1992. С. 199.
 15 Popovic M. Op. cit. S. 423.
 16 Младеновић М. Ук. соч. С. 26.
 17 Licht S. Strah od Evrope // Sociologija... S. 560; Арбатова Н.К. Уроки Югославии для России и Запада // МЭиМО. 1995. № 2. С. 45, 47.
 18 Видоевич З. Общественные столкновения в Югославии сегодня // Восточноевропейские страны: 1990-е годы. Вып. 3. М., 1993. С. 80, 83.
 19 Ћосић Д. Указ. соч. Passim.
 20 Там же. С. 40.
 21 Gross M. O integraciji hrvatske nacije // Drustveni razvoj u Hrvatskoj (od XVI stoljeca do pocetka XX stoljeca). Zagreb, 1981. S. 181.
 22 Hrvatska: Zadanosti i usmjerenja... S. 9-11.
 23 Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992. С. 505.
 24 Цит. по: Doder M. Jugoslovenska neprijateljska emigracija. Zagreb, 1988. S. 26; Югославия в огне. Документы, факты, комментарии. (1990-1992). М., 1992. С. 293.



А.В. Мальгин 


ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ 
ПОЛИТИКИ РОССИИ В ОТНОШЕНИИ 
КАСПИЙСКИХ ЭНЕРГОРЕСУРСОВ


Геополитические изменения начала 1990-х годов выве
	ли на стратегическую арену ряд регионов, которые до 
	того находились в зоне прямого советского контроля. Одним из них является зона Каспия. Земли вокруг этого моря-озера были ареной политических и военных битв. Интересы персидской, российской, оттоманской и британской империй сталкивались на этой территории в течение веков. Новым фактором соперничества в двадцатом веке стала нефть. Основатели нефтяного бизнеса Нобель, Ротшильд, Рокфеллер положили начало нефтяному буму на Каспии столетие назад. Далее Каспий фактически выпал из геополитического расклада. Большую часть нашего века лишь два государства располагались на его берегах - СССР и Иран. При этом руководители двух государств, в принципе, всегда умели находить общий язык, и серьезных трений в их отношениях не возникало. Что касается энергоресурсов, то и у Ирана, и у Советского Союза были значительные запасы в других местах, и ни одна из этих стран не уделяла повышенного внимания запасам Каспия.
С распадом СССР на берегах Каспия появляются новые независимые государства - Азербайджан, Казахстан и Туркменистан. Для них обладание энергоресурсами стало одним из основных политических ресурсов, определяющим их положение в международных отношениях. Значительную роль каспийские энергоресурсы имеют и для других новых государств Закавказья и Средней Азии, которые получают шанс стать транзитными странами и тем самым получить выход к совершенно новым стратегическим рубежам: Черноморскому бассейну и Западной Европе - для государств Закавказья и частично для Казахстана, или странам Южной и Юго-Восточной Азии - для среднеазиатских государств. Обладание энергоресурсами означает, что прикаспийские государства включены в глобальную нефтяную игру, основное действие которой разворачивается на Ближнем и Среднем Востоке. Они вовлечены как через наличие энергоресурсов, т.е. пассивно, так и активно через взаимодействие с Ираном и Турцией. Новые независимые государства прикаспийских регионов ищут (и находят) противововесы российскому влиянию. Такими противовесами являются США, Турция, страны Западной Европы и в некоторой степени, преимущественно для государств Средней Азии - Иран. Однако структура интересов этих государств позволяет России сохранить за собой роль достаточно активного игрока регионального расклада. 
Интересы России на Каспии состоят в том, чтобы сохранить доступ к энергоресурсам Каспия и ограничить проникновение иностранного влияния в регион, рассматриваемый как сфера непосредственных интересов и безопасности России. При этом российские действия на Каспии можно рассматривать как акции оборонительного характера, которые в случае неуспеха приведут к весьма ощутимому убытку, измеряемому как конкретными суммами, так и долгосрочными потерями.
Основной помехой в реализации интересов России на Каспии являются США, которые также преследуют свои внешнеполитические цели в регионе.
Каспий для США, в принципе, не является сферой жизненно важных интересов и источником угрожаемых ситуаций. Политико-экономическое освоение данного региона это своеобразное инвестирование, политико-стратегическое, прежде всего, в будущее. При нынешних стратегических преимуществах Соединенные Штаты имеют возможность успешно вести подобное инвестирование, тем более что этот процесс ослабляет традиционного конкурента - Россию. Противодействие активности США на каспийском направлении возможно, прежде всего, через позитивную политическую и экономическую линию России в освоении данного региона, через взаимоувязку каспийских вопросов со всем комплексом российско-американских отношений и отношений Россия - Запад в целом.
Российским соперником "второго эшелона" на Каспии является Турция. Более низкий статус Турции как соперника объясняется ее относительной, по сравнению с США, слабостью и ориентацией в своих действиях на Вашингтон. Основной трудностью во взаимодействии с Турцией является недостаточно конвенциональный характер поведения этого государства на внешней арене, отсутствие комплексных, формализованных отношений Москвы и Анкары и, зачастую, просто отсутствие традиций взаимоучета и согласования интересов. Позиция автономного и своеобразного участника "западного лагеря" позволяет Турции проводить эффективную, в краткосрочном плане, экспансионистскую политику без оглядки на Европейский Союз, но при сохранении "стратегической лояльности" в отношении США, которая, однако, не мешает Турции действовать самостоятельно в сферах для США индифферентных.
Можно сказать, что интересы Турции заключаются в распространении максимального влияния на Азербайджан и Грузию, в получении доступа к Каспийским энергоресурсам путем "оттягивания" маршрутов трубопроводов на свою территорию. Для этого используются методы давления на этнически близкую элиту Азербайджана, канализируется турецкими инициативами общезападное взаимодействие с Грузией, применяются антиправовые акции по одностороннему изменению режима Черноморских проливов. Методами противостояния Турции могут служить как позитивные меры, направленные на переориентацию энергопотоков в направлении России, так и разумное антитурецкое блокирование со странами Западной Европы (потенциальные потребители каспийских энергоресурсов). Подобное блокирование вполне возможно, так как энергопотоки, контролируемые Россией, - конвенциональная реальность для Западной Европы, отказываться от нее вряд ли есть смысл. В то же время энергопотоки контролируемые Турцией и США приведут к нарастанию "политико-энергетической" напряженности. Девяностые годы продемонстрировали, что политическое и военное присутствие (или доминирование) США в другом жизненно важном для Западной Европы регионе - Персидском заливе - усилилось. Именно поэтому Западная Европа, исходя из соображений диверсификации энергопотоков, не склонна допускать американский контроль над новой ресурсной базой. Взаимодействие с Россией в данном вопросе выглядит беспроигрышным, потому что даже самый антизападный режим в России ради своего выживания вынужден будет поставлять энергоресурсы прежде всего в Европу.
Исходя из объективной взаимной заинтересованности российское взаимодействие со странами Западной Европы на Каспийском направлении наиболее перспективно. Оно осуществимо через согласование интересов российских и европейских нефтегазовых компаний. 
При анализе ситуации в рассматриваемых регионах необходимо подчеркнуть место и роль Ирана, который благодаря своему геополитическому положению и историко-культурной принадлежности является связующим звеном между Средней Азией, Закавказьем и Средним Востоком. Иран является потенциальным фактором, который может изменить соотношение сил в Каспийском регионе.
После победы на президентских выборах в 1997 году Мохаммеда Хатами, умеренного (по местным стандартам) деятеля, Иран стал проявлять стремление к выходу из международной изоляции, за счет некоторого смягчения внутреннего режима и активной внешней политики. Помимо традиционных отношений с Российской Федерацией, Иран улучшил отношения с Европейским Союзом, прежде всего с его южным флангом - Францией и Италией. Происходит оживление иранской внешней политики в районе Персидского залива, в частности прилагаются значительные усилия для укрепления отношений с Саудовской Аравией (наиболее прозападной и проамериканской страной региона). С тем чтобы не раздражать США, Иран прекратил незаконную торговлю иракской нефтью. В подходах США к Ирану на официальном пропагандистском уровне отношение остается по-прежнему - негативным, однако в Вашингтоне внимательно следят за ситуацией. В обход Госдепартамента американские разведслужбы начали контакты с Ираном, что может в ближайшее время переломить и официальную позицию. Так, в конце апреля 1998 года, после очередного безоговорочного осуждения Ирана Госдепартаментом представители разведслужб встретились с журналистами и изложили более нюансированную и менее резкую оценку Ирана. В своем выступлении в комитете Конгресса директор ЦРУ Дж. Тенет заявил, что "избрание Хатами способно, в конечном счете, привести к коренному изменению внутренней и внешней политики Ирана"1.
Огромное значение имеет возвращение Ирана к активной региональной политике, здесь его несомненным преимуществом является возможность оперировать сразу в двух ресурсобогатых регионах - на Каспии и в Персидском заливе.
С точки зрения России можно найти как положительные, так и отрицательные моменты в нынешней ситуации. С одной стороны, Иран может уравновесить Турцию и, частично, США в "энергетической" игре как государство ресурсобладатель и транзитное государство. Почти всем странам каспийского региона, прежде всего Азербайджану было бы выгоднее экспортировать нефть танкерами через Персидский залив, так как значительные перспективы потребления нефти вырисовываются на рынках Южной Азии. При этом маршрут также был бы короче турецкого, который опекает США. Немаловажно то, что недалеко от границы с Азербайджаном находятся четыре иранских нефтеперегонных завода2.
Следует учитывать, что кроме каспийской нефти в стратегической игре задействован и другой энергоресурс - газ. Эта проблема гораздо менее "раскручена" и обладает рядом самостоятельных характеристик, на которых автор в данной работе не считает возможным останавливаться, однако логика рассуждения требует отметить, что Иран, обладая крупнейшими в мире (после России) запасами природного газа, допустил к разработке этих ресурсов российский "Газпром" в союзе с французской компанией "Тоталь". Кроме того, можно напомнить, что российский и иранский подходы совпадают в вопросе об урегулировании статуса Каспия.
Выше мы отметили позитивные для России аспекты иранского фактора, но в тоже время активизация иранской внешней политики вполне может быть канализирована реакционными кругами с целью поддержать радикальных сторонников ислама в России и СНГ. Подобные опасения исходят из факта сохранения в Иране сильной фундаменталистской оппозиции и определенной неуверенности в необратимости реформ, осторожно начатых нынешним руководством. Но даже если подобные опасения не оправдаются, Иран с его историческим самосознанием и привычкой быть в центре международного внимания (сформировавшийся за последние десятилетия) вряд ли будет оставаться скромным региональным игроком. Стремление Тегерана получить ядерную технологию и современное вооружение говорит об обратном. Стоит отметить еще один момент - отношения в треугольнике Россия - Иран - США. Представляется, что постоянные атаки США на линию Россия - Иран объясняются не столько реально угрожаемой ситуацией, которую создает для Вашингтона взаимодействие Москвы и Тегерана, сколько желанием "зарезервировать" Иран исключительно для своих целей путем оттеснения от Ирана потенциальных западноевропейских партнеров и России. Создавшийся вакуум естественно подтолкнет Иран к поиску новых партнеров - и такие найдутся, это будут Соединенные Штаты Америки или те государства, которым разрешат "дружить" с Ираном, правда, по схемам, предложенным из Вашингтона. Именно поэтому, исходя из перспективной значимости, Ирана России следовало бы поддерживать взаимодействие с этим государством, учитывая, в том числе его роль на Каспии. 
Хотя для США каспийская нефть является явно вспомогательным резервом, американская сторона склонна преувеличивать ее значение. "Речь идет об энергетической безопасности Америки, которая зависит от диверсификации наших источников нефти и газа по всему миру", - заявил министр энергетики США Билл Ричардсон, считающий каспийские проблемы приоритетными3. По сути дела, США как один из крупнейших импортеров энергоресурсов стремятся к обеспечению конкуренции в нефтегазовом секторе, которая приведет к снижению цен на энергоносители. Уже сейчас страны ОПЕК - основной экспортер ресурсов в 70-е - начале 80-х гг. контролируют лишь 1/3 часть мирового рынка, что мешает им диктовать цены.
Разработка каспийских ресурсов - это еще один шаг по подрыву рыночных позиций стран ОПЕК, средство снижения цен и диверсификации источников, что позволит США успешнее осуществлять давление на своих нефтедобывающих "партнеров". Помимо этого, участие американских ТНК в разработке ресурсов укрепляет позиции американских компаний на рынке энергоносителей4.
Интерес России как производителя и экспортера нефти и газа состоит в ограничении числа "продавцов" на рынке энергоносителей, что позволяет согласовывать и поддерживать необходимый уровень цен. Появление новых независимых или подконтрольных США участников рынка не выгодно России. Задачей является сохранение российского влияния на Каспии, расширение деятельности российских нефтегазовых компаний и ограничение влияния США и Турции.
Руководители государств, стремящихся осваивать ресурсы Каспия (Азербайджан, Туркменистан, Казахстан), называют огромные цифры запасов - до 60 млрд. тонн. Однако, по мнению российских специалистов, реально извлекаемые запасы нефти и газа на шельфе Каспия в 4-6 раз ниже и составляют не более 10 млрд. тонн. Эти расчеты сделаны на основе комплексного изучения Каспия, проведенного специалистами в советское время. Поскольку дополнительного изучения не проводилось, указанные цифры в 30-60 млрд. тонн можно считать завышенными5. "Оценки разнятся от 20 до 200 млрд. баррелей, - отмечает Пол Миллар, официальный представитель британского правительства, следящий за развитием событий в Каспийском регионе. - Подлинная цифра вероятно где-то посередине, но только смельчак может обратиться к акционерам с предложением о финансировании на основе рыночных оценок, разница в которых составляет плюс-минус 90 процентов"6. Таким образом, можно сказать, что запасы Каспия уступают запасам стран Персидского залива, но в долгосрочной перспективе этот регион может стать одним из серьезных экспортеров нефти, заступив, скорее всего, на место Северного моря.
Однако не следует ожидать, что каспийская нефть сможет оказывать существенное влияние на мировой рынок в ближайшее время. Нынешняя ценовая ситуация не стимулирует крупномасштабное финансирование. Но даже если Каспий обладает лишь половиной предполагаемых запасов, как считают пессимисты, его стратегическая значимость все же велика. Уже упоминавшийся министр энергетики США Ричардсон, отмечает, что вопрос каспийских ресурсов "это также и вопрос о предотвращении стратегических посягательств со стороны тех, кто не разделяет наши (американские - А.М.) ценности". И далее он продолжает: "Мы пытаемся ориентировать эти обретшие независимость государства в сторону Запада. Мы хотели бы, чтобы они полагались на западные коммерческие и политические интересы, а не выбирали другой путь. Мы сделали значительные политические инвестиции на Каспии, и для нас крайне важно, чтобы трубопровод и политика пошли верным путем". Развивая идею Ричардсона, Джулия Нанэй, американский эксперт по вопросам каспийской нефти, поясняет: "На самом деле, речь идет не о нефти. Речь идет об оборонной политике и мировой стратегии. Говорите ли вы о сдерживании российского влияния, или о помощи Турции, или о сдерживании Ирана, или об укреплении новых государств в регионе, нефть - это только политическое прикрытие"7. И действительно, новые запасы найдены в Мексике, Венесуэле, Западной Африке и в других местах, но это не привлекает такого же внимания, потому что там нет столь выраженного стратегического соперничества.
Учитывая стратегические интересы США, можно считать, что в ближайшие 5 лет Вашингтон продолжит незначительное финансовое, но очень активное политико-дипломатическое вмешательство в дела региона. Реальное же поступление энергоресурсов из региона, по прогнозам, следует ожидать к 2012-2015 гг.
Однако окончательно будущее каспийской нефти на мировом рынке определится лишь после того, как станут ясны маршруты ее транспортировки. Существует значительное число вариантов. Наиболее "популярными" на данный момент являются следующие.
Маршрут Баку-Джейхан (Джейхан - турецкий порт на Средиземном море). Предусматривает транспортировку "большой каспийской нефти" и создается под нее, а также под нефть работающих ныне Бакинских нефтепромыслов. Данный маршрут пользуется наибольшей поддержкой Турции и США. Отношение к нему предполагаемых нефтепотребителей - стран Евросоюза остается достаточно прохладным из-за частых обострений отношений с Турцией. Явным недостатком трубопровода Баку-Джейхан является его чрезвычайная дороговизна - около 4 млрд. долл. В случае если надежды на "большую нефть" не оправдаются, то перекачка нефти только нынешних Бакинских месторождений не оправдает затрат на строительство, и это резко повысит ее цену и сделает слабо-конкурентной по сравнению с нефтью Персидского залива.
Строительство трубопровода Баку-Джейхан лишает Россию доступа к "большой каспийской нефти", а также возможности получать плату за нефтетранзит, что реально в случае прокладки маршрута по российской территории. К тому же реализация варианта Баку-Джейхан резко усилит влияние Турции в делах Азербайджана. Маршрут Баку-Джейхан удовлетворяет всем американским условиям. Он проходит только через дружественные США страны и минует Россию и Иран.
Лоббирование данного маршрута активно ведется всеми правительственными органами США, а также по линии НАТО, при этом вопросы военно-технического и военно-политического сотрудничества увязываются с проблемой энергоресурсов. Объектом лоббирования выступают, прежде всего, Азербайджан и Грузия, через территорию которой может пройти этот маршрут.
Давление правительства США в последнее время усилилось и на американские компании, "присматривающиеся" к каспийской нефти. Весьма прямолинейные методы подобного давления - беседы и "инструктажи" в Белом доме и Госдепартаменте вызвали возмущение делового сообщества, так как бизнесмены не имеют уверенности в экономической эффективности данного маршрута. К тому же администрация Клинтона заявила нефтяным компаниям, что по внутриполитическим мотивам не может предоставить им значительных субсидий для постройки трубопровода. Тем не менее власти США продолжают выделять средства на финансирование технических разработок проекта Баку-Джейхан.
Одновременно США продолжают оказывать давление на турецкое правительство, с тем, чтобы оно взяло на себя часть субсидий компаниям. Вряд ли стоит ожидать турецких правительственных субсидий, по крайней мере, до апреля 1999 года, когда в Турции должны состояться парламентские выборы и будет сформировано новое правительство. Ситуация осложняется и снижением темпов экономического развития в 1998 году. Единственное, что может предложить Анкара - это дешевая рабочая сила, которая стала бы фактором снижения издержек по строительству нефтепровода. 
Другим маршрутом транспортировки является трубопровод Баку-Супса (грузинский порт на Черном море) и далее на танкерах в страны Западной Европы. Данный маршрут вполне мог бы удовлетворить Россию, так как в регион Каспия и Закавказья ограничивался бы доступ Турции, уменьшались бы возможности ее влияния на Грузию. При этом танкерные перевозки в значительный степени осуществлялись бы российским нефтеналивным флотом. 
Наиболее уязвимым местом данного проекта являются трудности, возникающие в последнее время с проходом танкеров через Черноморские проливы. Турция ведет намеренную политику на ограничение прохода нефтеналивных судов, грубо нарушая Конвенцию Монтрё 1936 года, регламентирующую судоходство в зоне Проливов. Анкара намерена и дальше продолжать эту практику, и грозит применением таких мер, как пятикратное повышение пошлин за проход Проливов, введение так называемой "неограниченной страховки", а также разрешения на проход только танкерам с двойной обшивкой. Подобные меры приведут к резкому увеличению стоимости нефти, а требование иметь двойную обшивку исключит из нефтетранзита большинство российских судов, таковой не имеющих. Турция не реагирует на протесты внешнеполитических ведомств ни России, ни стран Евросоюза и вызывающе переименовала проливы Босфор и Дарданеллы в "турецкие проливы". Снятие проблем, связанных с маршрутом Баку-Супса, возможно через изменение схемы танкерной транспортировки.
Помимо Бакинской нефти в последние десятилетия все большее внимание привлекали Тенгизские месторождения в Казахстане. Их промышленной разработке помешал распад Советского Союза. Однако, о них не забыли. 
24 ноября 1998 года правительства России, Казахстана и Омана (на уровне премьер-министров) подписали в Москве соглашение о прокладке трубопровода от казахского нефтяного месторождения Тенгиз до Новороссийска (новый трубопровод в обход Чечни). Правительствам трех стран принадлежат 50% акций Каспийского трубопроводного консорциума (КТК), учрежденного в 1992 году для реализации данного проекта - строительства трубопровода длиной в 1580 км, стоимостью около 2,2 млрд. долларов, который должен принять первую нефть в июле 2001 года.
Помимо указанных правительств участниками консорциума является ряд российских и зарубежных компаний, среди них: "Шеврон" (США), "Лукарко" (совместное предприятие российского "Лукойла" и американской компании "Арко"), "Роснефть-Шелл" (российско-британская), "Мобил" (США), "Agip", "Oryx" (Италия) и др. Изначально в КТК было три участника - Россия (25%), Казахстан (25%) и Оман (50%)8.
Правительства трех стран планировали своими силами построить трубопровод, однако в конце 1995 года недостаток средств поставил проект на грань краха и пришлось пойти на привлечение сторонних инвестиций. Сторонние инвесторы получили 50% акций трубопровода и взяли на себя все затраты по строительству. При этом прибыль от трубопровода будет распределяться пропорционально доле участников. Российская и казахская сторона внесли свою долю участком трубопровода от Тенгиза до Калмыкии, построенным еще в советское время. Именно поэтому акции, уступленные сторонним инвесторам, были вычтены из доли правительства Омана.
Тенгизский проект имеет одно преимущество по сравнению с другими каспийскими проектами. Это преимущество заключается в том, что нефть Тенгизского месторождения выше по качеству нефти предлагаемой на мировом рынке. Таким образом, даже в условиях мирового падения цен на нефть Тенгизское месторождение будет относительно более прибыльным. Политическим преимуществом трубопровода Тенгиз-Новороссийск является то, что он проходит по территории всего двух государств России и Казахстана. При этом он пересекает стабильные российские регионы - Астраханскую область, Калмыкию, Ставропольский и Краснодарский края, минуя неспокойные республики Северного Кавказа. Дополнительная взаимозависимость двух государств СНГ - России и Казахстана, возникающая с реализацией совместного проекта, станет еще одним фактором обеспечения стабильности в российско-казахстанских отношениях.
Следующим вариант это маршрут Баку-Новороссийск. Он является наиболее реалистичным в данный момент альтернативой проекту Баку-Джейхан. Существующая ветка трубопровода, проходящая через Грозный, работает, и ее мощность может быть увеличена. В сочетании с веткой Тенгиз-Новороссийск российский маршрут способен транспортировать объем всей потенциальной нефтедобычи Каспийского региона. На указанных маршрутах возможно максимальное российское присутствие. 
Однако, как и в случае с трубопроводом Баку-Супса, возникают сложности танкерной транспортировки из Новороссийска. Кроме того, факторами, негативно сказывающимися на судьбе данного маршрута стал экономический кризис в России, который ухудшает привлекательность российской экономики и варианта Баку-Новороссийск. "Черный шар" при выборе российского маршрута бросает и нестабильность на Северном Кавказе, в том числе ослабление режима А. Масхадова, усилившееся в последние месяцы. Очевидно, что в случае успеха проекта Тенгиз-Новороссийск шансы России возрастут.
Кроме того, возможен еще один "российский" вариант энергопотока. Сырая нефть на баржах может транспортироваться из Каспия до Волгограда, а далее по каналу Волга-Дон (в случае, конечно, значительной реконструкции канала) в Черное море. Такой вариант помимо прочего поддерживает компания "Лукойл", которая имеет свои интересы в реализации данного маршрута, подкрепленные наличием в Волгограде собственного нефтеперерабатывающего завода (крупнейшего в России) и наличием 10% капитала в Азербайджанской Международной Операционной Компании (АМОК). Именно АМОК и должна будет принять решение о прохождении трубопровода.
Рассматриваемый маршрут имеет свое историческое прошлое. Именно так транспортировалась Бакинская нефть в годы нефтяного бума начала столетия, именно в Царицыне располагались предприятия нефтесиндиката Нобеля. В пользу этого проекта - наличие значительного нефтеналивного флота на Волге, который сейчас простаивает.
Строго говоря, Азербайджану должно быть все равно, какой маршрут будет выбран. Однако Азербайджан хотел бы, чтобы этот выбор состоялся как можно скорее, с тем чтобы появилось реальное финансирование. При реализации любого варианта правительство Азербайджана и Азербайджанская Международная Операционная Компания договорятся заранее о сумме отчислений республике из доходов, приносимых проектом. Это отрадный для России факт, так как при разумной политики Азербайджан может склониться к преимущественно российскому варианту транспортировки. 
Относительно неожиданно возник еще один - румынский маршрут транспортировки нефти. Под этот маршрут транспортировки уже проведены соответствующие преобразования в структуре управления румынской нефтяной промышленностью. Создан нефтяной холдинг "Конкордия Петрольерэ Ромынэ", объединивший нефтеторговые предприятия, сеть нефтепроводов, нефтеприемник на черноморском побережье, а также нефтезаводы. Румынский вариант транспортировки предусматривает танкерные перевозки нефти из Супсы, Поти или Новороссийска в Констанцу. До начала российского кризиса Румыния больше склонялась к варианту транспортировки из Новороссийска. Из Констанцы нефть по трубопроводу должна поступать в итальянский Триест. Конкретный маршрут прокладки трубопровода (от Триеста) вызывает целый ряд вопросов. В принципе, возможны варианты его прохождения через Венгрию, Словению, Хорватию и Югославию. По подсчетам специалистов, транзитные государства также способны потреблять из будущего триестского нефтепровода до 17 млн. тонн нефти в год, что позволит скорее оправдать затраты на строительство нефтепровода.
Румынский маршрут вызвал повышенный интерес у США и Евросоюза. Взаимодействие с Румынией выглядит гораздо легче осуществимым, чем со своевольной и находящейся в ссоре с Евросоюзом Турцией. Одобрение румынского варианта получило также и финансовую поддержку со стороны США в размере 650 тыс. долларов безвозмездного правительственного кредита и 325 тыс. долларов от заинтересованных фирм. Эти деньги отпущены на предварительное обоснование проекта. Основное преимущество проекта в сравнении со всеми другими вариантами состоит в том, что цена транспортировки по румынскому маршруту составит 12 долл. за тонну, тогда как тариф других маршрутов составит 35-40долларов.
С конца августа 1998 года и Украина приступила к реализации своих амбиций по участию в проектах транспортировки. Вместе с этим появился еще один возможный маршрут. Украинское правительство подписало с Агентством по торговле и развитию США соглашение, в соответствии с которым американская сторона представляет кредит в размере 750 тыс. долларов на разработку технико-экономического обоснования нефтепровода Южный-Броды. Суть проекта состоит в том, чтобы соединить терминал Южный под Одессой с нефтепроводом "Дружба" в местечке Броды. Экспортная схема предусматривает танкерную транспортировку нефти из Супсы (Грузия) в Южный и далее через трубопровод в Венгрию, Словакию, Чехию и Австрию. Продление трубопровода от Брод до Адамовой Заставы позволит прокачивать нефть до Польши и Германии. Транспортные расходы украинского варианта выше, чем у румынского, и составляют около 30 долларов за тонну. Стоит обратить внимание на это маршрут. Он может стать компромиссом между Западной Европой и США. Причем компромиссом весьма нежелательным для России, так как в результате его осуществления подверженная западному влиянию украинская элита получает в свои руки два нефтепотока: российский и каспийский. Вместе с этим у Запада и собственно у Украины появляется возможность перекрывать один (вероятнее всего российский) трубопровод. Кроме того, наличие новой коммуникационной артерии, проходящей через Азербайджан, Грузию и Украину, укрепит этот блок стран (вместе с Молдовой известный как ГУАМ), не отличающихся приверженностью интеграционным процессам в СНГ, тем более к процессам, ведомым Россией.
Возможно, свое воздействие на ситуацию окажет появление проекта танкерно-трубопроводного маршрута, исключающего из схемы транспортировки "турецкие проливы". Этот маршрут должен пройти через Грецию. Его сильной стороной, несмотря на пока еще не достаточную техническую проработку, является явно благожелательное отношение со стороны стран Евросоюза - главных потребителей планируемой нефти и основных потенциальных инвесторов. Строительство параллельной Проливам ветке нефтепровода не составляет в техническом плане какой-либо проблемы. С другой стороны, наблюдается технологическая алогичность проекта: наличие двух нефтеперевалочных терминала на столь коротком транспортном участке. При этом необходим третий (или третьи) разгрузочный терминал в европейской стране-потребителе. Все это, несомненно, вызовет весьма негативную реакцию европейских "зеленых". Турция эту реакцию явно поддержит, так как нефтеперевалочные пункты будут расположены в непосредственной близости от зоны Проливов и любая утечка нефти даст себя знать на турецком побережье9.
Следовало бы обозначить факторы, которые проявились в последнее время и которые необходимо принимать в расчет при анализе ситуации вокруг каспийских ресурсов.
Первым фактором, который уже упоминался, является падение мировых цен на нефть (за 1998 год - 40%), что сказалось на доходах нефтяных компаний и, соответственно, способствовало уменьшению интереса к долгосрочным крупнозатратным проектам. До осени 1997 года цены на нефть держались на предельно высоком уровне (17-20 долларов за баррель в зависимости от сорта), поскольку все последнее десятилетие темпы роста добычи были ниже запланированных. Именно это подталкивало к поиску и освоению новых месторождений, в том числе и Каспия. Однако гораздо более успешно реализовали свои отложенные ранее проекты страны ОПЕК, что в сочетании с усилением эксплуатации старых месторождений позволило избыточно удовлетворить спрос и привело к падению цен на нефть.
Пока не видно каких-либо политических и экономических факторов, которые могли бы остановить падение цен. Падению цен не помешали ни бомбардировки Ирака, ни вялые действия ОПЕК. Между тем на рынке в ближайшие годы не исключено появление новых объемов энергоресурсов. Что может быть связано с улучшением отношений Запада с Ираном или заменой С. Хуссейна на более приемлемого для США деятеля. Не исключено, что трубопровод Тенгиз-Новороссийск будет достроен, и совместно с действующей веткой Баку-Новороссийск на рынок выплеснется возросшая порция каспийской нефти. В такой ситуации сроки и необходимость получения "большой каспийской нефти" (нефть Азербайджана) окажутся под серьезным вопросом. К тому же следовало бы учитывать, что индустриально развитые страны в своем энергопотреблении снижают роль нефтепродуктов за счет увеличения доли природного газа и атомной энергии. Такие тенденции, если не проявятся факторы способные их переломить, несомненно, ведут к радикальному, качественному изменению ценовой ситуации на рынке нефти. Ценовая переоценка ресурса, естественно, приведет к корректировке стратегических экономических и политических приоритетов.
Рассмотрим второй фактор. Его суть состоит в том, что мировой кризис нефтяного рынка совпал с внутренним российским кризисом, и российские нефтяные компании получили от этого определенные преимущества. После 17 августа 1998 г. российские компании получили так называемую "премию нефтяников" - то есть ту прибыль, которая образовалась у добывающих компаний в результате падения рубля. Акциз - фиксированная плата казне за тонну добытой нефти - после 17 августа фактически уменьшился в три раза, так как этот налог взимается в рублях. До девальвации он составлял в среднем 7,5 рублей с барреля, то есть примерно 1,2 доллара, а при сегодняшнем курсе - около 0,3 доллара. К тому же с лета 1998 года правительство дало возможность сэкономить и на плате за прокачку нефти, отменив валютные платежи. Рублевая же часть не возросла так как "Транснефть" (государственная компания монополист по транспортировке углеводородного сырья) пока не повысила свои тарифы. И компании, качающие западносибирскую нефть в Новороссийск, тратят вместо прежних 2,7 доллара за баррель не более 1 доллара.
 Таким образом, чистая прибыль в результате девальвации у нефтяников составила более 5 долларов на баррель10. Парадоксальность ситуации заключается в том, что российские нефтяные компании находятся в преимущественной по сравнению с их зарубежными коллегами ситуации. Вполне возможно, что у разумных руководителей возникнет желание использовать это преимущество для работы по долгосрочным проектам. Определенная угроза этому отраслевому "пиру во время чумы" проистекает от российского правительства, которое руководствуюсь благами намерениями рассматривает планы введения экспортных пошлин на нефть. Цифры этой пошлины варьируются, но известно, что нефтяники со своей стороны согласны пойти на размер пошлины не более 5% от стоимости нефти. В принципе премия российских нефтяников и при этой пошлине будет достаточно высокой.
Третий фактор гораздо менее масштабный, чем предыдущие два, но, тем не менее, весьма позитивный с точки зрения участия России в разработке каспийских ресурсов. Принятие Государственной Думой закона о разделе продукции, несомненно, улучшит инвестиционный климат в России. Этот закон иностранные нефтегазовые компании ожидали с 1995 года, и он в значительной мере был предварительным условием для приходы на российский рынок иностранных инвестиций. Закон позволяет поднять доступ иностранцев к российским природным ресурсам с 10-20% до 30% и дает возможность осуществления среднемасштабных проектов, связанных с энергоресурсами, без утверждения Парламентом.
Принятие этого закона повышает внимание зарубежных нефтяных компаний к России. В частности уже известно, что оживились работы по Сахалинскому нефтегазовому проекту, ведомые Royal Dutch/Shell Group и Exxon Corp. Работы по нескольким затратным проектам в период ценового кризиса проблематичны даже для гигантов нефтегазового рынка. Предложив к разработке свои ресурсы, Россия оттягивает начало освоения каспийских ресурсов до тех пор, когда у нее будут силы конкурировать там на равных. 
Нынешняя ситуация, когда в связи с общемировым падением цен на нефть произошло временное снижение активности на Каспийском направлении, дает возможность России сформулировать и начать проводить позитивную политику в отношении этого региона. Несомненно что наличие коммуникационых артерий - Баку-Новороссийск и Тенгиз-Новороссийск представляется значительным вкладом в стратегическое инвестирование в регион Каспия. Вместе с тем, отсутствие четкого плана действий на данном направлении приводит к растрате сил и политических ресурсов. В идеале подобный план должен быть сформулирован с учетом всех факторов, формирующих ситуацию в Закавказье, Средней Азии, на российском Северном Кавказе, а также на Ближнем и Среднем Востоке. Комплексный учет факторов диктуется геополитическим единством данных территорий. 

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Цит. по: ИТАР-ТАСС / Компас.1998. № 18.
2 Le Monde. 12 novembre 1997. 
3 New-York Times. December 11,1998.
4 Подробно на эту тему см.: Бобылев Ю., Чернявский А. ОПЕК не поможет России // Эксперт. 1998. № 33.
5 См.: Эксперт. 1998. № 18; The Wall Street Journal Europe. October 13, 1998.
6 Цит. по: ИТАР-ТАСС / Мир и мы. 1998.13 декабря.
7 New-York Times. December 11, 1998.
8 The Wall Street Journal Europe. November 13, 1998; Коммерсантъ. 1998. 26 ноября.
9 Сведения относительно маршрутов приводятся по материалам российской и зарубежной печати, по материалам информационных агентств. См.: The Wall Street Journal Europe. November 9, 1998. P. 4; ИТАР-ТАСС / Мир и мы. 1998. 16, 29 сентября.
10 Подробно см.: Коммерсантъ. 1998.19 ноября.



Н.Ю. Климова 


О СООТНОШЕНИИ НОРМ ФЕДЕРАЛЬНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА И ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА СУБЪЕКТОВ ФЕДЕРАЦИИ В ПРАВОВОМ 
РЕГУЛИРОВАНИИ МЕЖДУНАРОДНЫХ 
И ВНЕШНЕЭКОНОМИЧЕСКИХ СВЯЗЕЙ 
СУБЪЕКТОВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ


В настоящее время основной тенденцией развития за
	конодательства в области внешнеэкономических и ме
	ждународных связей является осуществление субъектами Российской Федерации собственного правового регулирования данной сферы в отсутствие единого федерального закона, определяющего принципы, формы и порядок установления субъектами Федерации внешнеэкономических и международных связей. Этот процесс сопровождается появлением норм, противоречащих Конституции Российской Федерации и положениям федерального законодательства, создает коллизии между законами субъектов Федерации, а в конечном итоге затрудняет проведение единой внешнеполитической линии Российской Федерации. 
Конституция Российской Федерации закрепляет лишь общие положения по рассматриваемой проблеме. В соответствии со статьей 71 (пункты "к", "л") "внешняя политика и международные отношения Российской Федерации, международные договоры Российской Федерации; вопросы войны и мира", "внешнеэкономические отношения Российской Федерации" находятся в ведении Российской Федерации.
К совместному ведению Федерации и субъектов относятся: "координация международных и внешнеэкономических связей субъектов Российской Федерации, выполнение международных договоров Российской Федерации" (пункт "о" части 1 статьи 72).
Анализируя содержание указанных положений Конституции, нужно отметить следующее.
Во-первых, российский законодатель проводит различие между внешнеэкономическими и международными отношениями Федерации и внешнеэкономическими и международными связями ее субъектов.
Указанное различие вытекает из правила, сложившегося в практике федеративных государств, согласно которому только федерация в целом является субъектом международного права. Что касается международной деятельности субъектов федерации, то она осуществляется в строго очерченных собственной федерацией рамках. Это выражается в том, что в федеральном законодательстве ряда зарубежных государств (например, Германии, Швейцарии) определены вопросы, по которым субъекты федерации правомочны осуществлять международные связи. При этом, также устанавливается, что на осуществление таких связей субъектам федерации требуется разрешение федеральных органов государственной власти.
Во-вторых, Конституция Российской Федерации четко определяет предметы ведения Федерации в области международных и внешнеэкономических связей. 
Что же касается международных и внешнеэкономических связей субъектов Российской Федерации, то эта деятельность четко не урегулирована федеральной Конституцией. Из рассматриваемых выше положений федеральной Конституции можно сделать вывод лишь о том, что субъекты Российской Федерации не могут решать вопросы войны и мира, проводить собственную внешнюю политику, устанавливать с зарубежными государствами дипломатические и консульские отношения, заключать международные договоры, поскольку эти вопросы являются предметами ведения Российской Федерации. 
В то же время отсутствует официальное толкование имеющихся положений Конституции Российской Федерации о международных и внешнеэкономических связях субъектов Федерации.
В качестве доктринального толкования необходимо отметить следующее.
Из пункта "о" части 1 статьи 72 Конституции Российской Федерации, который относит координацию международных и внешнеэкономических связей субъектов Федерации к совместному ведению Российской Федерации и субъектов Российской Федерации, следует, что установление внешнеэкономических и международных связей с зарубежными партнерами является полномочием органов субъектов Федерации в рамках предмета совместного ведения Российской Федерации и ее субъектов. В соответствии с частью 2 статьи 76 Конституции Российской Федерации по предметам совместного ведения Федерации и ее субъектов издаются федеральные законы и принимаемые в соответствии с ними законы и иные нормативные правовые акты субъектов Федерации. Таким образом, при установлении и регулировании внешнеэкономических и международных связей субъекты Российской Федерации должны прежде всего четко выполнять требования федерального законодательства, а также нормы международных договоров Российской Федерации.
Если же квалифицировать осуществление субъектами Федерации международных и внешнеэкономических связей по статье 73 Конституции Российской Федерации, иными словами, относить данную деятельность к предметам ведения субъектов Федерации, то в таком случае будут применяться части 4 и 6 статьи 76 Конституции Российской Федерации.
В соответствии с частью 4 указанной статьи, вне пределов ведения Российской Федерации, совместного ведения Российской Федерации и субъектов Российской Федерации, республики, края, области, города федерального значения, автономная область и автономные округа осуществляют собственное правовое регулирование, включая принятие законов и иных нормативных правовых актов.
Согласно части 6 статьи 76 Конституции Российской Федерации, в случае противоречия между федеральным законом и нормативным правовым актом субъекта Российской Федерации, изданным в соответствии с частью четвертой статьи 76, действует нормативный правовой акт субъекта Российской Федерации.
Стоит ли говорить о том, что субъектом международного права является Российская Федерация, которая проводит единую внешнеполитическую линию, если субъекты Российской Федерации будут осуществлять международные и внешнеэкономические связи, руководствуясь только своими законами.
Конституции республик и уставы краев, областей, городов федерального значения, автономной области и автономных округов, а также законы и иные нормативные правовые акты субъектов Федерации, принятые в сфере международных и внешнеэкономических связей, должны соответствовать Конституции Российской Федерации и федеральному законодательству. Как несоответствующие Конституции Российской Федерации необходимо рассматривать следующие положения конституций и уставов субъектов Федерации:
??определяющие статус республики как субъекта международного права (статья 61 Конституции Республики Татарстан 1992 года); 
??включающие международные и внешнеэкономические связи в сферу исключительного ведения субъекта Российской Федерации (например, статья 38 Конституции (Основного Закона) Республики Саха (Якутия) 1992 года. Аналогичные положения содержатся в Конституции Республики Хакасия, Уставе (Основном Законе) Ставропольского края и в ряде конституций и уставов других субъектов Российской Федерации). Это положения противоречат пункту "о" части 1 статьи 72 и части 2 статьи 76 Конституции Российской Федерации;
??указывающие на то, что республика участвует в международных и внешнеэкономических отношениях, в то время как пункт "о" части 1 статьи 72 Конституции Российской Федерации говорит о международных и внешнеэкономических связях субъектов Федерации (статья 21 Конституции (Основного Закона) Республики Тыва 1993 года, пункт 3 статьи 61 Конституции Республики Северная Осетия - Алания 1994 года, часть 3 статьи 62 Конституции Республики Коми 1994 года);
?	предусматривающие возможность самостоятельного определения и проведения субъектом Российской Федерации внешней политики (часть 5 статьи 1 Конституции (Основного Закона) Республики Карелия 1978 года, часть 2 статьи 1 Конституции Республики Бурятия 1994 года). Указанные положения противоречат пункту "к" части 1 статьи 71 Конституции Российской Федерации, который относит внешнюю политику и международные отношения Российской Федерации к ведению Российской Федерации.
Следует заметить, что указанные выше положения конституций и уставов субъектов Федерации, несоответствующие Конституции Российской Федерации, представляют собой, по существу, одностороннее изменение соответствующими субъектами Федерации своего статуса. В соответствии же с частью 5 статьи 66 Конституции Российской Федерации статус субъекта Российской Федерации может быть изменен только по взаимному согласию Российской Федерации и субъекта Российской Федерации в соответствии с федеральным конституционным законом.
На обеспечение соответствия конституций, уставов, законов и иных нормативных правовых актов субъектов Федерации Конституции Российской Федерации и федеральным законам был направлен Указ Президента Российской Федерации от 5 октября 1995 года № 1007 "О мерах по обеспечению взаимодействия федеральных органов государственной власти и органов государственной власти субъектов Российской Федерации при проведении конституционно-правовой реформы в субъектах Российской Федерации". Органам государственной власти субъектов Российской Федерации было предложено устранить имеющиеся в конституциях и законах республик, уставах, законах и иных нормативных правовых актах краев, областей, городов федерального значения, автономной области, автономных округов противоречия с положениями Конституции Российской Федерации и федеральных законов.
Принимая во внимание тот факт, что, несмотря на Указ Президента, противоречия в конституциях и уставах указанных субъектов Федерации не были устранены и следствием этого является возникновение на практике негативных последствий коллизий норм, органам государственной власти, местного самоуправления, должностным лицам следует руководствоваться частью 2 статьи 4 и частями 1 и 2 статьи 15 Конституции Российской Федерации. Иными словами, вместо отмеченных положений конституций и уставов субъектов Федерации, несоответствующих Конституции Российской Федерации, должны применяться нормы Конституции Российской Федерации. 
Как отмечалось выше, в настоящее время не существует единого федерального закона о международных и внешнеэкономических связях субъектов Российской Федерации. Отдельные положения, регулирующие отношения в указанной сфере, содержит ряд федеральных законов указов Президента Российской Федерации, постановлений Правительства Российской Федерации и иных нормативных правовых актов. В то же время наблюдается развитие законодательства субъектов Федерации в этой области. Так, в ряде субъектов приняты законы и иные нормативные правовые акты о порядке осуществления внешнеэкономической деятельности и международных связей, о порядке заключения международных соглашений и другие.
Необходимо отметить, что само по себе принятие законов и иных нормативных правовых актов субъектами Федерации в области международных и внешнеэкономических связей, то есть по предмету совместного ведения Федерации и ее субъектов, в случае отсутствия соответствующего федерального закона не противоречит Конституции. Это было отмечено Конституционным Судом Российской Федерации в Постановлении по делу о проверке конституционности ряда положений Устава - Основного Закона Читинской области от 1 февраля 1996 года. Конституционный Суд установил, что по смыслу статей 72, 76 (часть 2) и 77 (часть 1) Конституции Российской Федерации отсутствие соответствующего федерального закона по вопросам совместного ведения само по себе не препятствует областной Думе принять собственный нормативный акт, что вытекает из природы совместной компетенции. При этом после издания федерального закона областной акт должен быть приведен в соответствие с ним, что следует из статьи 76 (часть 5) Конституции Российской Федерации.
Однако, следует указать, что принятые субъектами Федерации законы и иные нормативные правовые акты в области международных и внешнеэкономических связей должны соответствовать положениям федерального законодательства в этой сфере.
Однако, если попытаться рассмотреть в сравнительном аспекте, к примеру, положения федерального законодательства и законодательства субъектов Федерации, регламентирующие вопросы заключения субъектами Федерации соглашений с субъектами иностранных федеративных государств, административно-территориальными образованиями иностранных государств (далее - с иностранными партнерами), то можно обнаружить целый ряд несоответствий и противоречий федеральному законодательству. Также следует обратить внимание на недостатки в правовом регулировании указанной сферы как на федеральном уровне, так и на уровне субъектов Федерации.
Отдельные положения, касающиеся соглашений субъектов Федерации с иностранными партнерами, содержатся в Федеральных законах "О государственном регулировании внешнеторговой деятельности" от 13 октября 1995 года и "Об особой экономической зоне в Калининградской области" от 22 января 1996 года, Указе Президента № 375 от 12 марта 1996 года "О координирующей роли Министерства иностранных дел Российской Федерации в проведении единой внешнеполитической линии Российской Федерации".
Следует отметить, что наиболее четко на федеральном уровне регламентированы вопросы заключения соглашений с иностранными партнерами Калининградской областью. Согласно части 1 статьи 25 Федерального закона "Об особой экономической зоне в Калининградской области", область в лице ее уполномоченных органов государственной власти вправе заключать соглашения об экономическом, научно-техническом, культурном и спортивном сотрудничестве с административно-территориальными образованиями иностранных государств, в том числе со штатами, провинциями, кантонами, землями.
В части 2 статьи 25 Закона определяется статус таких соглашений: 1) они не должны противоречить законодательству Российской Федерации; 2) должны содержать положения, подтверждающие существующий статус Калининградской области в качестве неотъемлемой части Российской Федерации; 3) не могут рассматриваться как международные договоры Российской Федерации; 4) подлежат обязательной регистрации Министерством иностранных дел Российской Федерации в порядке, установленном Президентом Российской Федерации; 5) вступают в силу не ранее дня их регистрации Министерством иностранных дел Российской Федерации.
Поскольку в Калининградской области создана особая экономическая зона, а кроме того, область является приграничной территорией, четкая регламентация заключения ею соглашений является оправданной, но, с другой стороны, в отношении соглашений других субъектов Российской Федерации такая регламентация отсутствует. Представляется, что единые для всех субъектов Федерации правила следовало бы установить в федеральном законе о международных и внешнеэкономических связях субъектов Российской Федерации.
В ряде субъектов Российской Федерации приняты законы о соглашениях с иностранными партнерами. Например, Закон Тюменской области "О международных соглашениях Тюменской области и договорах Тюменской области с субъектами Российской Федерации" от 29 ноября 1995 года; Закон Калининградской области "О порядке заключения, утверждения, исполнения и прекращения действия договоров и соглашений, заключаемых органами государственной власти Калининградской области" от 27 июня 1996 года; Закон Нижегородской области "О международных и межрегиональных соглашениях Нижегородской области" от 26 октября 1995 года и другие.
Анализируя положения законов субъектов Федерации и сопоставляя их с нормами федеральных нормативных правовых актов, необходимо отметить следующее.
В то время как Федеральный закон "О государственном регулировании внешнеторговой деятельности" в части 2 статьи 8 говорит о соглашениях субъектов Федерации с субъектами иностранных федеративных государств, административно-территориальными образованиями иностранных государств, законодательные акты ряда субъектов Федерации используют понятия "международный договор", "международное соглашение", "межгосударственный договор", "межгосударственное соглашение". Международные договоры относятся, согласно пункту "к" части 1 статьи 71 Конституции Российской Федерации, к ведению Российской Федерации. Поэтому соглашения субъектов Федерации с иностранными партнерами можно называть "международными" с долей условности, указывая тем самым лишь на присутствие в отношениях иностранного элемента. То есть одной из сторон соглашения выступает субъект иностранного федеративного государства, административно-территориальное образование иностранного государства.
В федеральных законах и иных нормативных правовых актах не определен перечень вопросов, по которым субъекты Федерации могут заключать соглашения с иностранными партнерами. Согласно части 2 статьи 8 Федерального закона "О государственном регулировании внешнеторговой деятельности" субъекты Российской Федерации имеют право в пределах своей компетенции заключать соглашения в области внешнеторговых связей с субъектами иностранных федеративных государств, административно-территориальными образованиями иностранных государств.
Компетенция субъектов Российской Федерации определяется в соответствии со статьями 71, 72 и 73 Конституции Российской Федерации, федеральными конституционными законами и федеральными законами, договорами о разграничении предметов ведения и полномочий между Российской Федерации и ее субъектами, соглашениями о разграничении полномочий в области внешнеэкономических связей, которые заключаются Правительством Российской Федерации с правительством субъекта Российской Федерации.
Отсутствие в федеральном законодательстве перечня вопросов, по которым субъекты Федерации могут заключать соглашения с иностранными партнерами, на практике приводит к тому, что субъекты, заключая такие соглашения, вторгаются в сферу предметов ведения Федерации и совместного ведения. Поэтому было бы целесообразно определить в федеральном законе о международных и внешнеэкономических связях примерный, открытый перечень вопросов, по которым субъекты Российской Федерации правомочны заключать соглашения с иностранными партнерами. Указанный способ определения компетенции использован в настоящее время в Законе Калининградской области. Согласно пункту 2 статьи 1 данного Закона, органы государственной власти области заключают соглашения в сферах торговли, экономического и научно-технического сотрудничества, в области культуры, спорта и образования, здравоохранения, туризма, курортного дела и других сферах, находящихся в компетенции области.
В соответствии с Указом Президента № 375 от 12 марта 1996 года "О координирующей роли Министерства иностранных дел Российской Федерации в проведении единой внешнеполитической линии Российской Федерации" проекты всех соглашений субъектов Российской Федерации с субъектами, административно-территориальными образованиями иностранных государств (включая проекты соглашений об открытии представительств) подлежат согласованию с Министерством иностранных дел Российской Федерации.
Из положений Федерального закона "О государственном регулировании внешнеторговой деятельности" вытекает необходимость согласования субъектами Федерации проектов соглашений по внешнеэкономическим вопросам также с федеральным органом исполнительной власти, на который Правительством Российской Федерации непосредственно возложены координация и регулирование внешнеторговой деятельности (см. статью 9 Федерального закона). До издания Президентом Российской Федерации Указа от 30 апреля 1998 года № 483 "О структуре федеральных органов исполнительной власти", в соответствии с пунктом 1 "Положения о Министерстве внешних экономических связей и торговли Российской Федерации", утвержденного Постановлением Правительства Российской Федерации от 7 апреля 1997 года № 402, координация и регулирование внешнеторговой деятельности осуществлялись Министерством внешних экономических связей и торговли Российской Федерации.
В связи с упразднением Министерства внешних экономических связей и торговли Российской Федерации представляется целесообразной передача функций координации и регулирования внешнеторговой деятельности вновь образованному Министерству промышленности и торговли Российской Федерации. 
В законах ряда субъектов Российской Федерации установлено, что согласованию с федеральными ведомствами подлежат проекты лишь тех соглашений, которые заключаются по вопросам совместного ведения Федерации и ее субъектов. Это не соответствует требованиям федерального законодательства, в соответствии с нормами которого согласовываться должны проекты всех соглашений субъектов Российской Федерации с субъектами иностранных федеративных государств, административно-территориальными образованиями иностранных государств.
Как нормативные правовые акты федерального законодательства, так и законы субъектов Российской Федерации не содержат положений о праве, применимом к соглашениям субъектов Российской Федерации с иностранными партнерами. Соглашения субъектов Российской Федерации с субъектами иностранных федеративных государств, административно-территориальными образованиями иностранных государств не регулируются международным правом. Они не являются "международными" в смысле Венской Конвенции о праве международных договоров 1969 года, поскольку Конвенция применяется только в отношении договоров суверенных государств.
В проект Федерального закона "О полномочиях Российской Федерации и субъектов Российской Федерации в вопросах международных и внешнеэкономических связей и о порядке их координации" предлагалось включить положение о том, что соглашения субъектов Федерации регулируются нормами международного частного права.
Однако не все отношения, возникающие из соглашений субъектов Федерации, можно урегулировать, исходя из правил международного частного права. Нормы международного частного права могут применяться лишь к тем соглашениям субъектов Федерации, из которых возникают частноправовые (например, имущественные) отношения. В качестве примера можно привести соглашение, по которому субъект Российской Федерации продает принадлежащее ему на праве собственности имущество субъекту иностранного федеративного государства. Отношения, возникающие из такого соглашения, будут регулироваться гражданским правом того государства, которое будет определено с помощью коллизионных норм международного частного права.
Что касается соглашений, которые заключаются субъектом Федерации как субъектом публичной власти в целях установления принципов сотрудничества с иностранным партнером по определенным вопросам, то к такого рода соглашениям международное частное право неприменимо. Порядок заключения, изменения, исполнения и прекращения данных соглашений субъектов Российской Федерации с иностранными партнерами должен регулироваться федеральным законодательством и принимаемым в соответствии с ним законодательством субъектов Федерации о соглашениях субъектов Российской Федерации с субъектами иностранных федеративных государств, административно-территориальными образованиями иностранных государств.
В законах субъектов Российской Федерации содержатся положения о регистрации соглашений с иностранными партнерами, которая осуществляется на уровне субъекта Федерации, то есть в министерствах или департаментах внешних связей соответствующих субъектов Федерации. Эти органы ведут реестр заключенных субъектом Федерации соглашений.
Что касается федерального законодательства, то положение о регистрации в Министерстве иностранных дел России соглашений субъекта Российской Федерации содержится только лишь в Федеральном законе "Об особой экономической зоне в Калининградской области" применительно к соглашениям Калининградской области.
Представляется необходимым осуществление регистрации и ведение реестра соглашений субъектов Российской Федерации с иностранными партнерами на федеральном уровне. Включение в реестр соглашений субъектов Федерации будет означать, что: 1) соглашение проверено на соответствие федеральному законодательству и международным договорам Российской Федерации федеральным органом исполнительной власти, ответственным за регистрацию соглашений; 2) соглашение вступило в силу.
В Федеральном законе "Об особой экономической зоне в Калининградской области" содержится положение, согласно которому соглашения области с иностранными партнерами вступают в силу не ранее дня их регистрации в Министерстве иностранных дел Российской Федерации.
Было бы целесообразным установить такой порядок вступления в силу соглашений всех субъектов Российской Федерации с иностранными партнерами в федеральном законе о международных и внешнеэкономических связях субъектов Российской Федерации.
В настоящее время ни федеральное законодательство, ни законодательство субъектов Федерации не содержит положений о выполнении обязательств, возникающих из соглашений субъектов Российской Федерации с иностранными партнерами. Следует отметить, что обычно соглашения субъектов Федерации с иностранными партнерами носят "рамочный" характер. В таких соглашениях определяются направления и принципы сотрудничества. Никаких конкретных обязательств из таких соглашений не возникает. Более того, данные соглашения предусматривают, что для их выполнения будут заключаться договоры между юридическими лицами и (или) гражданами обеих сторон.
Если соглашение с иностранным партнером заключается субъектом Федерации по поводу имущественных отношений и из такого соглашения возникает конкретное обязательство (например, передать какое-либо имущество), то ответственность по данному обязательству должен нести субъект Федерации, исходя из положений Главы 5 Гражданского кодекса Российской Федерации. Российская Федерация не отвечает по таким обязательствам ее субъекта за исключением случаев, когда Российская Федерация приняла на себя гарантию (поручительство) по его обязательствам.
Если же субъект Российской Федерации, заключая соглашение с иностранным партнером, нарушает нормы международного права, международно-правовые обязательства Российской Федерации, то международно-правовую ответственность за такие действия субъекта Российской Федерации будет нести Российская Федерация как субъект международного права.
Как представляется, разграничение в вопросах ответственности должно найти закрепление в федеральном законе о международных и внешнеэкономических связях субъектов Российской Федерации.
С учетом изложенного выше представляется необходимым ускорить принятие федерального закона о внешнеэкономических связях субъектов Российской Федерации и порядке их координации. В закон целесообразно включить: а) единообразные определения понятий "соглашение", "представительство субъекта Федерации за рубежом" и "зарубежный партнер"; б) перечень вопросов, по которым субъект Федерации правомочен осуществлять внешнеэкономические и международные связи и заключать соглашения с иностранным партнером; в) порядок согласования проектов соглашений (в том числе, об открытии зарубежных представительств) субъектами Федерации с Министерством иностранных дел, Министерством промышленности и торговли и Министерством экономики Российской Федерации, используя рекомендательные акты Министерства иностранных дел; г) положения о вступлении в силу таких соглашений только после регистрации их в Министерстве иностранных дел Российской Федерации.
Представляется, что до принятия такого федерального закона, в условиях существования коллизий между нормами федерального законодательства и законодательства субъектов Российской Федерации о международных и внешнеэкономических связях субъектов Российской Федерации следует руководствоваться правилом, закрепленным в части 5 статьи 76 Конституции Российской Федерации. Согласно данному правилу, в случае противоречия между федеральным законом, принятым по предметам ведения Российской Федерации или по предметам совместного ведения Российской Федерации и субъектов Российской Федерации, и иным актом, изданным в Российской Федерации, действует федеральный закон.




Р.В. Михайлов


ПРОБЛЕМЫ АСИММЕТРИИ ФЕДЕРАЛИЗМА 
В ФЕДЕРАТИВНОМ ДОГОВОРЕ 
И КОНСТИТУЦИИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ


В эпоху масштабных реформ, переживаемых россий
	ским обществом в настоящий период, проблема ре
	формирования федеративных отношений вышла на передний план. От решения вопросов урегулирования взаимных интересов федерального центра и регионов зависит не только дальнейший ход реформ, но и целостность Российской Федерации. Представляется, что наибольшую опасность для России несет в себе асимметричная модель российского федерализма, зафиксированная в таких основополагающих документах, как Федеративный договор и Конституция РФ. Асимметричность Российской Федерации предусматривает разностатусность ее субъектов и закрепление за ними разного объема прав и полномочий. Асимметричная модель федерализма предусматривает прямое или косвенное конституционно-правовое неравноправие субъектов федерации. Именно такая модель оказалась реализована в российской практике государственно-территориального устройства.
В данной статье предпринята попытка рассмотреть элементы асимметрии российского федерализма, которые устанавливаются или следуют из Федеративного договора - первого значимого документа, регламентирующего федеративные отношения в Российской Федерации, и Конституции РФ - основного закона государства. При этом мы будем опираться на последние достижения конституционной отрасли российского права в области правового анализа нормативно-правовых актов, влияющих на становление российского федерализма.
Федеративный договор

Первым наиболее значимым федеральным документом, повлиявшим на развитие федерализма в России, явился Федеративный договор. Фактически, лишь после его подписания в марте 1992 г., последующего утверждения и инкорпорации в текст федеральной Конституции (1978 года) в апреле того же года, Россия встала на путь построения реального федеративного государства. Благодаря соответствующим нормам и положениям Договора административно-территориальные единицы России приобрели статус субъектов Федерации. К национально-территориальному принципу построения Федерации был добавлен территориальный принцип. Таким образом, принципы федерализма стали распространяться на все регионы России. Со времени провозглашения Декларации о государственном суверенитете Российской Федерации федеративный принцип государственно-территориального устройства впервые получил свое конституционно закрепление.
Федеративный договор существенно расширил полномочия субъектов Российской Федерации за счет передачи части федеральных полномочий органам власти субъектов Федерации во многих сферах государственной, экономической (в том числе и внешней), международной, социальной, политической деятельности. Договором предусмотрено право всех субъектов РФ на правотворчество и использование согласительных процедур в процессе реализации Федеративного договора, право на обращение в Конституционный Суд РФ. Договором введены требования об обязательности согласия субъекта РФ на изменение его территории, а также нормы, определяющие порядок совместного ведения Российской Федерации и ее субъектов.
С правовой точки зрения цель Договора заключалась в разграничении компетенции Федерации и ее субъектов. Таким образом, текст договора содержит перечень полномочий, которые закрепляются за Российской Федерацией, то есть за федеральными органами государственной власти, и круг полномочий, которые относятся к совместному ведению федеральных органов государственной власти и органов государственной власти субъектов Федерации. Полномочия, закрепленные за субъектами РФ, не перечисляются, что позволяет говорить об остаточной компетенции, то есть о праве субъектов РФ пользоваться теми полномочиями, которые не закреплены в ведении Российской Федерации или совместном ведении Федерации и ее субъектов в том случае, если иное не предусмотрено федеральным законодательством. 
Таким образом, с принятием Федеративного договора принцип федерализма признавался конституционным и распространялся на все российские регионы. При этом субъекты Федерации получали законодательно подтвержденные права и полномочия, в которые федеральные власти не имели права вторгаться.
В то же время данный документ юридически закрепил асимметричный характер национально-государственного устройства России. Об этом, в частности, свидетельствует и сам формат Договора, который, по сути, представляет собой пакет из трех самостоятельных документов-договоров о разграничении предметов ведения и полномочий с тремя типами субъектов Федерации, имеющими различную государственно-правовую природу. При этом тип субъекта определяет его государственно-правовой статус. Таким образом, документом закладывается разностатусность субъектов Федерации, наделение их различным объемом прав и полномочий. 
Государственно-правовой статус субъекта федерации вообще и субъекта Российской Федерации в частности можно определить как совокупность государственно-правовых признаков, присущих соответствующему субъекту федерации и определяющих его место в едином федеративном государстве1. К ним относятся как общие, так и специальные признаки.
К числу общих признаков относятся:
??наличие территории, являющейся частью территории суверенного федеративного государства, на которую распространяется юрисдикция субъекта федерации и которая не может быть изменена без его согласия;
??собственная система органов государственной власти, которая определяется субъектом федерации в соответствии с основами конституционного строя и общими принципами, установленными федеральным законодательством;
??наличие собственной компетенции - государственно-властных полномочий, осуществляемых органами государственной власти субъекта федерации в рамках пределов его исключительного ведения и предметов совместного ведения федерации и ее субъектов, при этом указанные предметы ведения выделяются в результате их разграничения между федерацией и субъектами непосредственно в федеральной конституции;
??наличие относительно самостоятельной, то есть ограниченной рамками федерального законодательства, системы законодательства субъекта федерации, представляющей собой нижний уровень единой общегосударственной системы законодательства (этот признак является производным от предыдущего и связан с реализацией законодательных полномочий субъекта федерации);
??наличие государственной собственности субъекта федерации, являющейся материальной основой осуществления его государственно-властных полномочий;
??государственная символика2.
Федеративный договор установил следующие типы субъектов Российской Федерации:
1) национально-государственные образования: суверенные республики в составе РФ, образованные по национальному признаку, являющиеся, согласно положениям Договора, государствами в составе Российской Федерации, обладающие государственным суверенитетом; 
2) административно-территориальные образования: края, области, города федерального значения, образованные по территориально-географическому признаку, не имеющие статус государства; 
3) национально-территориальные образования: автономные округа и автономная область - территориальные образования, выделенные по национальному признаку. 
В связи с асимметричным характером Российской Федерации государственно-правовой статус субъекта РФ того или иного типа имеет свою ярко выраженную специфику, проявляющуюся как в его конституционно-правовой природе, так и в соответствующем объеме полномочий. Зафиксировав разные типы субъектов Федерации, Договор наделил их и различным объемом прав. Именно поэтому Федеративный договор можно считать первым федеральным документом в постсоветской России, определившим асимметричный характер российского федерализма, зафиксировавшим конституционно-правовое неравенство субъектов Федерации. Важно отметить, что данный подход, с некоторыми изменениями, был в дальнейшем закреплен и в новой Конституции России, принятой в 1993 году. 
В Федеративном договоре заложен целый ряд принципиальных расхождений в объеме прав субъектов Федерации различного типа. Наиболее ярким из них является признание республик суверенными государствами. Таким образом, исходя из анализа текста Договора, можно сделать вывод о том, что Российская Федерация состоит из субъектов, являющихся суверенными, и субъектов, суверенными не являющимися. То есть разнотипность российских регионов подразумевает их конституционно-правовое неравенство.
Федеративный договор определил республику в составе Российской Федерации, как "суверенное государство". Из этого следует ряд прав, которыми обладают только национально-государственные образования в составе России. В частности, только республики могут устанавливать собственное гражданство, принимать собственные конституции, устанавливать государственный язык. Важно отметить, что данные положения вошли и в текст новой Конституции Российской Федерации. 
В развитие норм о суверенности национально-государственных образований в Договоре четко закреплялась целостность территории республики3 в составе России, которая, не могла быть изменена без ее согласия, равно как не мог быть изменен в одностороннем порядке государственно-правовой статус республики4. В договорах с прочими типами субъектов Федерации подобные нормы отсутствовали. Согласно Договору, только республики обладают всей полнотой государственной (законодательной, исполнительной, судебной) власти на своей территории, кроме тех полномочий, которые переданы (отнесены) в ведение федеральных органов государственной власти5. Нормы Договора устанавливали, что республики являлись "самостоятельными участниками международных и внешнеэкономических отношений"6, в то время как области, края, города федерального значения, автономная область и автономные округа являлись участниками лишь международных и внешнеэкономических "связей"7.
В тексте Договора с республиками дается исчерпывающий перечень предметов ведения и полномочий Российской Федерации и совместного ведения Федерации и ее республик. Остальные предметы ведения, согласно принципу остаточной компетенции, остаются в распоряжении республик. В тоже время в договорах с другими типами субъектов Федерации в соответствующих разделах, устанавливающих совместную компетенцию Федерации и ее субъектов, содержатся нормы "и другие полномочия, отнесенные Конституцией Российской Федерации к совместному ведению" Российской Федерации и краев, областей, автономных округов и т.д. соответственно8. Таким образом, перечень совместной компетенции Федерации и ее субъектов, не являющимися республиками, мог быть расширен, что, в свою очередь, сужало их собственную компетенцию.
В Договоре с республиками к компетенции Российской Федерации отнесено установление системы только федеральных органов государственной власти, порядка их организации и деятельности. Тем самым решение аналогичных вопросов относительно органов государственной власти республик в составе России отнесено непосредственно к их ведению. В тоже время нормами Федеративного договора с краями, областями, городами федерального значения и Федеративного договора с автономной областью и автономными округами к ведению Российской Федерации отнесено установление общих принципов организации системы представительных органов власти перечисленных типов субъектов Федерации.
Наряду с приведенными существенными различиями государственно-правового характера Федеративный договор зафиксировал еще один принципиальный вопрос, который решался по-разному в отношении республик и прочих типов субъектов Федерации. Это вопрос о собственности на землю, недра и другие природные богатства. 
Федеративный договор зафиксировал, что "земля, ее недра, воды, растительный и животный мир являются достоянием (собственностью) народов, проживающих на территории соответствующих республик"9. Принципиально иная позиция по тому же вопросу содержится в Договоре с административно-территориальными образованиями. Земля, ее недра, воды, располагающиеся на их территории, фактически, являются федеральной собственностью. "Вопросы владения, пользования и распоряжения землей, недрами, водными, лесными и другими природными ресурсами регулируются Основами законодательства Российской Федерации и правовыми актами краев, областей, городов Москвы и Санкт-Петербурга"10.
В преамбуле Договора с республиками присутствует тезис о праве народов на самоопределение в составе Российской Федерации. В тоже время подобного тезиса нет в тексте Договора с краями, областями, городами федерального значения. Учитывая этнический принцип выделения республик, можно сделать вывод о том, что, подобным образом, за русским народом даже формально не признается право на самоопределение. 
Таким образом, "в Российской Федерации сложилась парадоксальная ситуация, когда одни народы имеют "двойную" государственность - российскую и свою национальную, а другие, и в первую очередь русские, не имеют никакой государственности"11, поскольку, в соответствии с федеральной Конституцией, Россия является государственностью "многонационального народа Российской Федерации". Исходя из анализа федеральных нормативно-правовых актов, можно сделать вывод о том, что русский народ собственной государственностью не обладает.
Впоследствии, опираясь на нормы Федеративного договора, республиканские законодатели закрепили за республиками в составе Российской Федерации суверенные права в собственных конституциях. В ряде из них декларируются положения о делегировании части своих суверенных полномочий Российской Федерации на основании Федеративного договора, то есть на договорных началах. При этом суверенитет республик определяется как первичный, а природа Федерации как договорная12. Подобные положения развивались представителями республик исходя из собственной интерпретации норм и сути Договора. Таким образом, асимметричность российской модели федерализма, установленная Федеративным договором, была дополнена и закреплена соответствующими нормами регионального законодательства, что относится, в первую очередь, к республикам в составе России.
В тоже время, в силу принципиальности вопроса и идеологической его подоплеки, представляется необходимым подчеркнуть, что Российская Федерация не является федерацией договорного типа, поскольку была образована не на основе какого-либо договора, а на основе исторически сложившейся общности ее народов. Целостность Российской Федерации, основы ее государственного строя определены Конституцией Российской Федерации.
Асимметрия федеративных отношений, установленная Федеративным договором, наиболее ярко проявляется в особых приложений к нему. Например, в приложении к Договору от Республики Башкортостан, в нарушение российского законодательства, закрепляется, что Республика Башкортостан самостоятельно определяет общие принципы налогообложения и сборов в бюджет с учетом принятых в республике законов. Другая норма приложения позволяла республике создавать "самостоятельные законодательную и судебную систему, прокуратуру, адвокатуру и нотариат"13. Важно отметить, что приведенные положения противоречат не только нормам федерального законодательства, но и нормам самого Федеративного договора. Таким образом, Договор не только сам являлся политическим компромиссом и результатом политического "торга" между федеральным центром и регионами, но компромиссной являлась и его внутренняя структура, содержащая противоречивые положения. Представляется, что созданная данным документом правовая система российского федерализма, его правовой каркас, базирующийся на компромиссе и неравенстве субъектов Федерации, в принципе не могли быть долговременными, стабильными и устойчивыми.
Изучая Федеративный договор и отмечая его важность и своевременность как политико-правового компромисса, приостановившего центробежные процессы, не следует забывать, что именно данный документ впервые закрепил неравноправие субъектов Федерации, а также создал предпосылки трансформации России в федерацию договорного типа. Ряд экспертов полагают, что с подписанием этого документа Россия превратилась из конституционной федерации в конституционно-договорную, а ряд лидеров республик и вовсе считают Россию договорной федерацией именно на основании самого факта заключения Федеративного договора. 
В любом случае, с точки зрения соотношения статусов субъектов Федерации, Федеративный договор означал установление в России асимметричной модели федерации. Договор признал суверенность республик, входящих в состав Федерации, что, в правовом отношении, усилило опасные для целостности всего государства тенденции к трансформации России в конфедерацию независимых республик.

Конституция Российской Федерации

Новая Конституция Российской Федерации, принятая на общенациональном референдуме 12 декабря 1993 года, отчасти скорректировала асимметричную модель российского федерализма. Несмотря на то, что в Конституции РФ подтверждалось наличие трех типов субъектов Федерации, которые были зафиксированы в Федеративном договоре, особенности их государственно-правового статуса были существенно унифицированы, а объем прав и полномочий значительно уравнен. 
То есть в новой Конституции России была воспроизведена классификация субъектов Федерации, которой следовал Федеративный договор. В статье 65 Конституции РФ присутствует перечисление всех субъектов Федерации, при этом они сгруппированы соответствующим образом: вначале идет перечисление республик, затем краев, областей и городов федерального значения, потом автономной области и автономных округов14. Однако, при этом новая Конституция России лишила республики суверенитета15 и закрепила принцип равноправия всех субъектов Федерации16.
Разграничение предметов ведения и полномочий между Российской Федерацией и ее субъектами осуществляется Конституцией РФ на основании статей 71, 72 и 73. Статья 71определяет полномочия, находящиеся в ведении Российской Федерации. Полномочия, находящиеся в совместном ведении Российской Федерации и ее субъектов, зафиксированы в статье 72 Конституции РФ. Статья 73 закрепляет остаточную компетенцию за субъектами РФ. Таким образом, вне пределов ведения Российской Федерации и совместного ведения субъекты РФ обладают всей полнотой государственной власти.
Вопросы, отнесенные согласно статьи 71 к ведению федеральных органов государственной власти, как и вопросы, находящиеся в соответствии с статьей 72 в совместном ведении, в большинстве случаев дублируют соответствующие положения Федеративного договора. Наиболее важным в этом смысле представляется тот факт, что данное разграничение полномочий распространяется на все типы субъектов Федерации. Соответственно, на основании указанных статей, все типы субъектов Федерации обладают равным объемом прав и полномочий. В отличие от Федеративного договора Конституция не наделят особыми полномочиями республики в составе Российской Федерации. 
Таким образом, Конституция России подтверждает наличие различных типов субъектов Российской Федерации, однако система разграничения предметов ведения является единой для всех 89 регионов России. Тем ни менее, в системе разграничения предметов ведения и полномочий между органами государственной власти Федерации и ее субъектов, которая заложена российской Конституцией в статьях 71, 72 и 73, имеются определенные противоречия, которые можно рассматривать как предпосылки возникновения асимметрии российского федерализма, как базис конституционно-правового неравенства субъектов Федерации.
С одной стороны российская Конституция, задает жесткую модель разграничения предметов ведения. Сам факт наличия в Основном законе закрытых перечней предметов ведения Федерации и предметов совместного ведения свидетельствует о том, что эти нормы не могут предаваться ревизии иначе, как в порядке внесения поправок в федеральную Конституцию.
С другой стороны, статья 72 Конституции, определяющая сферу совместного ведения, имеет серьезные недостатки, связанные, прежде всего, с отсутствием четкости в разграничении полномочий17. Федеральная Конституция содержит не разграничение, а по существу лишь перечень предметов, подлежащих разграничению. Указание на предметы совместного ведения не может определить, что в этих сферах правомочны делать органы государственной власти Федерации, а что - органы государственной власти ее субъектов. Сферы полномочий, особенно в предметах совместного ведения Федерации и субъектов, обозначены лишь в общей форме. Таким образом, статья 72 Конституции РФ нуждается в дополнительном разграничении предметов ведения совместной компетенции. Это, в свою очередь, может быть сделано двумя путями. 
Первый заключается в принятии соответствующих федеральных законов по каждому предмету совместного ведения Федерации и ее субъектов, разграничивающих компетенцию федерального центра и регионов в каждом конкретном вопросе. В этом случае механизм разграничения компетенций будет универсален для всех субъектов Федерации. 
Второй путь заключается в договорном разграничении компетенций. При этом регионы, очевидным образом, оказываются наделенными разным объемом полномочий и компетенций, поскольку маловероятно, что при проведении переговоров и заключении соответствующих договоров со всеми субъектами Российской Федерации результат будет одинаков для всех 89 российских регионов. В российской практике построения федеративных отношений был реализован второй вариант.
Важнейшими итогами принятия Конституции РФ в отношении развития федеративных отношений в России явились: конституционное разграничение полномочий между органами государственной власти Федерации и ее субъектов18; закрепление суверенитета исключительно за Федерацией в целом19, то есть республикам в суверенитете было отказано20; целостность и неприкосновенность территории Российской Федерации21, что означает отсутствие у субъектов Федерации права на сецессию; конституционное установление верховенства федерального законодательства во главе с Конституцией РФ и его распространение на всю территорию России22 ; введение положения о равноправии субъектов Федерации23. 
Однако, несмотря на последнее положение, принципиальным образом отличающее принципы федеративных отношений, заложенные в новой Конституции, от их аналогов, закрепленных в Федеративном договоре, республики в Конституции обозначены как "государства". Свой статус они, в отличие от остальных субъектов РФ, определяют не уставами, а конституциями24, то есть конституционные различия в статусе субъектов Федерации проявляются, в первую очередь, в сфере источников права25. Таким образом, декларированное равноправие субъектов Федерации не обеспечивается в политико-правовой реальности. Констатируемая разностатусность субъектов на практике ведет к их неравноправию.
В этом заключается парадокс и противоречие российской Конституции. С одной стороны части 1 и 4 статьи 5 Основного закона России декларируют равенство субъектов Федерации, как между собой, так и во взаимоотношениях с федеральными органами государственной власти. То есть федеральная Конституция проводит идею равенства субъектов Федерации вне зависимости от их конституционно-правового статуса. Данные положения исходят из необходимости сохранения исторически сложившегося государственного единства, стабильности, конституционного правопорядка на всей территории Федерации. Из принципа равноправия логически следует, что в составе Российской Федерации не может быть субъектов, имеющих какие-либо правовые преимущества по сравнению с другими составляющими ее субъектами.
Действительно, предпринятый в отечественной юриспруденции26 правовой анализ показывает, что, несмотря на конституционно-правовые различия субъектов Федерации, Конституция устанавливает много общего в их статусе субъекта Федерации: все они находятся в правовом состоянии членства в составе Федерации; субъекты Федерации равны во взаимоотношениях с федеральными органами власти; все субъекты Федерации обладают элементами учредительной власти; территория субъекта Федерации не может быть изменена без его согласия; Конституция Российской Федерации не предусматривает право выхода субъекта Федерации из ее состава; на все субъекты Федерации распространяется федеральная юрисдикция. 
Таким образом, предоставляя равные права субъектам Федерации федеральный центр стремится к унификации федеративных отношений, выработке единого подхода ко всем частям федеративного государства. Следовательно, конституционно закрепленное равноправие субъектов Федерации способствует в определенной мере единообразию федеративных отношений и укреплению единства федеративного государства. 
Равные права субъектов Федерации предполагают юридическое равноправие, которое проявляется в двух аспектах. 
Первый аспект связан с принципом равноправия субъектов Федерации по отношению к федеральному центру. На конституционном уровне такое равноправие закрепляется в части 4 статьи 5 Конституции РФ. При этом равноправие субъектов Российской Федерации во взаимоотношениях с федеральными органами государственной власти расценивается конституционалистами как правовой способ преодоления асимметричности Федерации путем обеспечения возможности выравнивания государственного уровня субъектов, но при сохранении их социально-экономических, этнических и иных особенностей27.
Второй аспект принципа равноправия касается равенства прав субъектов Российской Федерации между собой. Данный аспект закреплен в виде конституционного принципа в части 1 статьи 5 Конституции Российской Федерации.
Вместе с тем, исходя из исторически сложившейся специфики национально-государственного устройства России, российская Конституция устанавливает особенности и различия в конституционно-правовом статусе субъектов Федерации.
В частности, статус республики определяется федеральной Конституцией и конституцией республики28, в то время как статус краев, областей, городов федерального значения, автономной области и автономных округов - федеральной Конституцией и уставами этих субъектов Федерации29. Несмотря на то, что официальная позиция российских органов власти, закрепленная, в том числе, и решениями Конституционного Суда РФ, признает конституции и уставы субъектов Федерации идентичными по занимаемому месту в иерархии нормативно-правовых актов субъектов Федерации, правовые различия между конституцией и уставами существуют. Традиционно юридическая наука трактует конституцию как атрибут государства, как закон, устанавливающий основы государственного устройства, порядок и принципы образования органов государственной власти. Устав же рассматривается, преимущественно, как свод правил, призванный регулировать какой-либо определенный вид деятельности. Обычно устав носит характер регламента деятельности организаций и объединений.
Неравнозначность устава и конституции подтверждается и в правовых комментариях к российской Конституции: "Устав по своей роли в некоторой мере аналогичен конституции республики в составе России, хотя имеет более узкий предмет регулирования"30.
Принципиальное различие существует и в порядке принятия основного закона субъекта Федерации. Если процедура принятия устава может осуществляться исключительно законодательным собранием (представительным органом) соответствующего субъекта Федерации, что зафиксировано в федеральной Конституции31, то конституции республик могут быть приняты и на республиканском референдуме. Соответственно, степень легитимности конституций и уставов может интерпретироваться как неравнозначная.
Федеральная Конституция предоставляет республикам, и только им, право устанавливать свои государственные языки32. Обычно конституциями республик в качестве государственных языков признаются русский язык и язык титульной нации. Однако, в ряде республик существует и более двух государственных языков: в Дагестане государственными признаны языки всех его коренных этнических общин. В тоже время согласно конституции Республики Тыва ее государственным языком является тыва язык, а русский действует на территории республики как общефедеральный язык33. Несмотря на то, что фактически это означает признание русского языка как государственного в рамках Федерации в целом, непосредственно в качестве государственного языка Республики Тыва тывинская конституция его не признает.
Наличие в составе Российской Федерации республик, имеющих статус государств, обуславливает существование наряду с гражданством Российской Федерации гражданства ее республик. Прочие типы субъектов Федерации своего гражданства устанавливать не имеют права. 
Вопрос о гражданстве республик в составе России является таким же дискуссионным как и проблема правомочности использования терминов "суверенный" и "государство" по отношению к национально-государственным образованиям в составе Федерации. 
Официальная точка зрения заключается в том, что наличие у физического лица гражданства Российской Федерации и гражданства республики не означает, что он обладает двойным гражданством. То есть наряду с общепризнанным толкованием института гражданства признается и особое, "внутреннее" гражданство. Правда необходимо отметить, что в данном случае Россия не является уникальной Федерацией. Свое "внутреннее" гражданство имеют субъекты федерации в США, Швейцарии, ФРГ и т.д. Тем ни менее специфика российской практики регламентирования гражданства субъектов Федерации существует. 
Сочетание гражданства России и гражданства республик-субъектов Российской Федерации рассматривается как два уровня правовых связей человека в федеративном государстве, допустимых в рамках единого гражданства. Таким образом, не может быть такого правового положения, при котором гражданин республики не является одновременно гражданином Российской Федерации. В то же время такая возможность следует из части 7 статьи 11 Конституции Республики Дагестан, что вызывает серьезные сомнения в конституционности подобного положения республиканской конституции.
В отличие от практики зарубежных федераций, где лицо, обладающее гражданством субъекта Федерации, необходимо обладает и федеральным гражданством, а весь комплекс проблем, касающийся вопросов приобретения гражданства, его регламентации находится в ведении федеральных органов власти, в России гражданство субъектов Федерации имеет множество неурегулированных аспектов34. 
В частности возникает вопрос о том, может ли то или иное лицо пробрести гражданство республики в составе Российской Федерации до вступления в гражданство России. В российском законодательстве в настоящее время этот вопрос остается неурегулированным. Между тем, в случае положительного его решения "внутреннее" гражданство республик в составе РФ имеет возможность перейти в плоскость "внешнего" гражданства, приближающегося к его международно-признанным аналогам. Данная проблема является действительно серьезной, поскольку от ее решения зависит и целостность суверенитета России. 
Вопросы "внутреннего" гражданства, обозначенные федеральной Конституцией, получили свое развитие и в республиканских конституциях. В частности, в статье 19 конституции Республики Татарстан установлено, что республика имеет свое гражданство, а ее граждане обладают гражданством России. При этом оговаривается, что они могут иметь также гражданство других государств, условия осуществления которого определяются договорами и соглашениями с соответствующими государствами Республики Татарстан. 
Соответственно возникает вопрос, насколько эти договоры и соглашения будут соотносится с соглашениями и договорами Российской Федерации по аналогичным вопросам. Кроме того, приведенное положение конституции Татарстана находится в противоречии со статьями 6, 62 и 71 федеральной Конституции, на основании которых вопросы гражданства отнесены к ведению федеральных органов власти, а вопросы двойного гражданства решаются федеральным законом. 
Данный пример показывает, каким образом могут быть использованы конституционно-правовые привилегии республик, и к каким последствиям это может привести для общей системы законодательства в России. Трудно не согласиться с выводом российских юристов-экспертов в области конституционного права, что наличие республиканского гражданства подчеркивает асимметричность Российской Федерации и стимулирует процессы введения собственного гражданства в краях и областях35 с целью выравнивания объема прав и полномочий субъектов Федерации. Вместе с тем, представляется, что в условиях современной российской специфики повсеместное введение собственного гражданства в субъектах Российской Федерации будет неизбежно означать угрозу целостности России, подрывать ее территориальное единство.
Асимметричность российской модели федерализма отражена в российской Конституции в виде еще одного конституционно-правового парадокса, являющегося специфической и уникальной чертой Российской Федерации. Речь идет о не имеющем аналогов в мире феномене сложносоставного субъекта Федерации, более известного36 под названием "принцип матрешки"37. Суть его состоит в том, один субъект Федерации входит в состав другого субъекта Федерации. При этом, согласно положениям Конституции РФ, оба являются самостоятельными и равноправными субъектами Федерации, обладающими идентичным объемом прав и полномочий, устанавливающими собственные системы органов государственной власти. 
Таким образом, в Конституции РФ имеются две взаимоисключающие друг друга статьи, смысл одной из которых противоречит содержанию другой. Статья 5 Конституции России в 1 и 4 ее части устанавливает равноправие субъектов Федерации, в то время как часть 4 статьи 66 предусматривает вхождение автономного округа в состав области или края. Из норм федеральной Конституции следует вывод о том, что область или край, в состав которых входит автономный округ, полностью равны в своих конституционных правах автономному округу, несмотря на то, что последний является их составной частью. Подобный феномен равенства целого и его части существует только в России и в мировой практике не известен. 
Ряд исследователей пытаются провести некоторые аналогии с особенностями федеративного устройства Швейцарии, в которой наряду с кантонами существуют полукантоны. Представляется, что данные аналогии не состоятельны в силу того, что полноправными субъектами швейцарской федерации являются только кантоны. Статус полукантонов существенно ниже, что не позволяет рассматривать кантоны и полукантоны в качестве равноправных субъектов федерации. В то время как в России и автономные округа, и области (края), в которые они входят, являются полноправными субъектами Федерации.
Проблема сложносоставных субъектов Российской Федерации является достаточно важной и значимой, поскольку затрагивает целый ряд российских регионов. Из десяти имеющихся в России автономных округов девять входят в состав семи краев и областей. Суть проблемы состоит в том, считать ли автономные округа частью краев и областей, в которые они входят, или считать их полностью самостоятельными субъектами Федерации. Правовая коллизия, следующая из противоречивости норм федеральной Конституции, ставит целый комплекс вопросов38, такие как:
??входит ли территория автономного округа в состав территории области (края) при вхождении этого автономного округа в состав соответствующего края, области;
??распространяется ли юрисдикция области (края) на автономный округ, входящий в ее состав;
??каким образом должно определяться фактическое положение автономного округа, находится ли он в составе области (края) или входит непосредственно в состав Российской Федерации;
??может ли автономный округ, являясь равноправным субъектом Федерации, осуществить выход из состава области (края) и каков должен быть механизм выхода, если таковым правом он обладает;
??может ли население автономного округа принимать участие в формировании органов власти области (края), в состав которой округ входит, то есть могут ли жители округа избирать главу администрации области (края), участвовать в областном (краевом) референдуме, формировать законодательные органы власти области (края) и каков тогда статус депутатов от автономного округа;
??каков механизм взаимодействия и принятия решений органов государственной власти автономного округа и области (края), в состав которой он входит;
??какова роль федеральных органов власти в регулировании взаимоотношений автономного округа с областью (краем), в состав которого он входит;
??какие должны быть согласительные процедуры при возникновении споров в сложносоставных субъектах Федерации, какие суды могут эти споры разрешать.
Фактически, Конституция России уходит от ответа на поставленные вопросы с помощью части 4 статьи 66, в которой решение остается за участниками противоречия - областями (краями) и находящимися в их составе округами.
Между тем, неурегулированность данного вопроса приводит к ряду достаточно спорных с точки зрения федерального законодательства ситуаций. В частности, в политической практики России складывается парадоксальная ситуация. Население автономного округа может участвовать в выборах губернатора области (края), в состав которой округ входит39, однако деятельность областного (краевого) губернатора и его распоряжения могут и не распространяться на территорию округа, по крайней мере, они могут встречать противодействие со стороны главы администрации округа. При этом, если первое должностное лицо будет апеллировать к тому, что округ является составной частью области (края), то второе должностное лицо может ссылаться на соответствующие положения Конституции, признающие автономный округ самостоятельным и равноправным субъектом Федерации. Фактически, администрация округа может сама решать какому распоряжению областной (краевой) администрации подчиняться, а какому нет. Подобные коллизии достаточно распространены в сложносоставных субъектах Федерации, являясь источником постоянных межрегиональных конфликтов. Необходимо признать, что подобное состояние дел не способствует укреплению Российской Федерации.
Другим спорным вопросом является представительство населения автономного округа в законодательном собрании области (края), в состав которой округ входит. На основании своего вхождения в область (край) от округа избираются депутаты в представительный орган области (края), которые формируют там свое "окружное лобби". В тоже время население округа избирает и окружное законодательное собрание. Таким образом, избиратели округа получают двойное представительство в законодательных органах власти двух субъектов Федерации и имеют соответствующие преимущества по сравнению с остальными избирателями области (края). Тем самым нарушаются и принципы демократии и равенства граждан России, поскольку интересы ряда граждан представлены на федеральном уровне и дважды на региональном уровне, в то время как интересы остальных - только на федеральном уровне и уровне своего субъекта Федерации.
Генезис данной проблемы кроется в историческом наследии советской системы государственного устройства. Изначально округа создавались для поддержки малых народностей, вследствие чего им была характерна административная подчиненность соответствующей области (края)40, в состав которой они входили. Однако с подписанием Федеративного договора статус автономных округов был повышен до статуса субъектов Федерации. В Конституции РФ они были полностью уравнены в правах по отношению к другим субъектам Федерации, включая и те, в состав которых они входили. Как уже отмечалось, федеральная Конституция фактически уходит от разрешения политико-правовых коллизий между автономными округами и областями (краями), в состав которых они входят. Между тем, органы власти автономных округов начинают реализовывать свои права, обозначенные в Конституции РФ, чем создают политико-правовые прецеденты и коллизии.
В частности, на основании волеизъявления органов государственной власти округа, решения его Совета народных депутатов и Закона Российской Федерации "О непосредственном вхождении Чукотского автономного округа в состав Российской Федерации" от 17 июня 1992 года Чукотский автономный округ непосредственно вошел в Российскую Федерацию, выйдя тем самым из Магаданской области, в составе которой он находился. Конституционность указанного закона была подтверждена постановлением Конституционного Суда Российской Федерации от 11 марта 1993 года. Таким образом, было подтверждено право автономного округа на непосредственное вхождение в Российскую Федерацию на основании того, что нахождение или выход автономного округа из области (края) не влияет ни на его правовой статус, ни на национально-государственное устройство и состав Российской Федерации. Тем самым был создан прецедент, на который существенно ориентируются администрации округов, вызывая вполне обоснованное недовольство администраций сложносоставных субъектов Федерации.
Стоит отметить, что Конституция Российской Федерации не предусматривает принятия законодательных актов, предусматривающих механизм выхода автономного округа из состава субъекта Федерации. Более того, при определенных условиях подобные действия могут нарушать соответствующие нормы федеральной Конституции, которые устанавливают территориальную целостность субъектов Федерации и порядок изменения границ субъектов Федерации исключительно с их согласия41. Таким образом, возможная реализация одних норм Конституции может при определенных условиях привести к нарушению других конституционных норм.
Ярким примером, способным продемонстрировать остроту проблемы, является ситуация вокруг Тюменской области. Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий автономные округа, входящие в ее состав, не только почти полностью формируют областной (и в значительной степени федеральный) бюджет, но вместе образуют подавляющую часть территории области. Таким образом, в случае реализации выхода обоих округов из состава области, Тюменская область просто не сможет существовать как субъект Федерации. То есть федеральная Конституция заложила огромное противоречие: потенциально, округа в праве обладать правом непосредственного вхождения в состав Российской Федерации как равноправные субъекты РФ, в тоже время их односторонний выход из состава других субъектов Федерации будет означать нарушение территориальной целостности ряда российских регионов.
В целом же неразрешенность проблемы равенства части и целого в отношении сложносоставных субъектов Федерации ведет к углублению асимметрии национально-государственного устройства России.
Приведенный анализ показывает, что асимметричный характер российского федерализма заложен и в Конституции РФ. Несмотря на конституционные нормы о равенстве субъектов Федерации, основной закон России закрепил разностатусность российских территорий. Таким образом, в Конституции России содержится декларированное, но не обеспечиваемое реально равноправие субъектов Федерации: с одной стороны субъекты Федерации равноправны, с другой стороны ряд из них обладает определенными конституционно-правовыми привилегиями, недоступными для других, а некоторые субъекты Федерации входят в состав других субъектов Федерации. Равноправие субъектов Федерации не вполне соотносится с их разностатусностью, а зафиксированное в федеральной Конституции равноправие народов России вовсе не влечет за собой автоматически равноправия субъектов Федерации42.
Таким образом, новая Конституция России преодолела ряд норм Федеративного договора, устанавливавших асимметричность Российской Федерации, но при этом федеральная Конституция заложила также новые основы правового неравенства субъектов Федерации.
Представляется, что разрешение проблемы асимметрии федеративного устройства России, выравнивание статуса и объема полномочий субъектов Федерации возможно только с помощью внесения соответствующих изменений в нормативно-правовые акты, регламентирующие весь комплекс вопросов, связанных с федеративными отношениями, и, в первую очередь, в Конституцию Российской Федерации. В противном случае, всегда будут оставаться правовые "зацепки" для приобретения некоторыми субъектами Федерации дополнительных полномочий в обход федерального законодательства.
ПРИМЕЧАНИЯ:
 
1 Гриценко Е.В. Развитие регионального законодательства как правовой основы статуса субъекта Российской Федерации (на примере Иркутской области) // Российская Федерация и ее субъекты: проблемы гармонизации отношений. М., 1998. С. 64.
 2 Там же. С. 64-65.
 3 Часть 1 статьи III Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти суверенных республик в составе Российской Федерации.
 4 Там же.
 5 Там же.
 6 Часть 2 статьи III Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти суверенных республик в составе Российской Федерации.
 7 См. часть 2 статьи III Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти краев, областей, городов Москвы и Санкт-Петербурга Российской Федерации, а также часть 2 статьи III Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти автономной области, автономных округов в составе Российской Федерации.
 8 Пункт м) статьи II Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти краев, областей, городов Москвы и Санкт-Петербурга Российской Федерации, а также пункт м) статьи II Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти автономной области, автономных округов в составе Российской Федерации.
 9 Часть 3 статьи III Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти суверенных республик в составе Российской Федерации.
 10 Часть 3 статьи III Федеративного договора о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти Российской Федерации и органами власти краев, областей, городов Москвы и Санкт-Петербурга Российской Федерации.
 11 Колдаев В.М. Проблемы национально-государственного устройства Российской Федерации // Россия на современном этапе. М., 1997. С. 27.
 12 Подробнее об этом см.: Титова Т.П. Асимметричность конституционной модели российского федерализма // Российская Федерация и ее субъекты: проблемы гармонизации отношений. М., 1998. С. 31
 13 Архив Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации. Материалы Верховного Совета РСФСР. Цит. по: Федерализм власти и власть федерализма. М., 1997. С. 105.
 14 Уже один лишь порядок перечисления субъектов Федерации, который имеет место быть в Конституции РФ, можно интерпретировать как конституционно закрепленную иерархию российских регионов.
 15 Часть 2 статьи 5 Конституции Российской Федерации.
 16 Часть 4 статьи 5 Конституции Российской Федерации.
 17 См. подробнее об этом: Титова Т.П. Указ. соч. С. 32-33.
 18 Осуществлено в статьях 71, 72 и 73 Конституции Российской Федерации.
 19 Данное положение следует из части 1 статьи 4 Конституции Российской Федерации, которая гласит: "суверенитет Российской Федерации распространяется на всю ее территорию".
 20 Это следует из определения республики в составе Российской Федерации, данного в части 2 статьи 5 Конституции Российской Федерации.
 21 Часть 3 статьи 4 Конституции Российской Федерации.
 22 Часть 2 статьи 4 Конституции Российской Федерации.
 23 Часть 1 и часть 4 статьи 5 Конституции Российской Федерации.
 24 Часть 2 статьи 5 Конституции Российской Федерации.
 25 Конституция Российской Федерации. Комментарий / Под общей редакцией Б.Н.Топорнина, Ю.М.Батурина, Р.Г.Орехова. М., 1994. С. 34.
 26 См.: Кухтик С.Н. Сочетание единства и многообразия как содержание нового российского федерализма // Российская Федерация и ее субъекты: проблемы гармонизации отношений. М., 1998. С. 40.
 27 Там же. С. 41.
 28 Часть 1 статьи 66 Конституции Российской Федерации.
 29 Часть 2 статьи 66 Конституции Российской Федерации.
 30 Конституция Российской Федерации. Комментарий. С. 320.
 31 Часть 2 статьи 66 Конституции Российской Федерации.
 32 Конституция Российской Федерации часть 2 статьи 68.
 33 Конституция Республики Тыва статья 33.
 34 См. подробнее об этом вопросе: Воробьев H.Ф. Вопросы гражданства в российском федеративном государстве" // Российская государственность: состояние и перспективы развития. М., 1995. 
 35 Воробьев Н.Ф. Указ. соч. С. 137.
 36 См. например: Смирнягин Л.В. Российский федерализм: парадоксы, противоречия, предрассудки. М., 1998. С. 22.
 37 Таким образом, даже в получившем распространение названии данного феномена отражена его глубоко российская специфика.
 38 См.: Бобракова Е.Е. Федеративные отношения в российском государстве и проблемы взаимодействия органов государственной власти автономных округов и края, области в состав которых они входят // Российская государственность: состояние и перспективы развития. М., 1995; Конев Ю.М., Ульянов В.И. Проблемы федеративного устройства на примере взаимоотношений края или области с входящими в их состав автономными округами // Современный федерализм: модели, статус субъектов и иерархии правовых норм / Научная конференция. Орел, 1997.
 39 В случае с Тюменской областью, в состав которой входят Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий автономные округа, губернаторы последних неоднократно срывали выборы областного главы администрации с целью подчеркнуть свою самостоятельность и независимость от области.
 40 К истории вопроса см.: Бобракова Е.Е. Указ. соч. С. 235-278.
 41 Часть3 статьи 67 Конституции Российской Федерации.
 42 В частности, это подтверждается и в различных правовых комментариях к Конституции РФ. См., например: Конституция Российской Федерации. Комментарий. С. 36.




Е.И. Глушенкова


"ДЕМОКРАТИЯ УЧАСТИЯ".
ПОЛИТИЧЕСКОЕ УЧАСТИЕ 
В ЭКОЛОГИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКЕ РОССИИ


Неоднократно отмечалось, что процесс осуществления 
	политических решений в нашей стране мало эффек
	тивен. Это справедливо и для экологической политики, реализуемой с применением соответствующего законодательства, заимствованных на Западе стратегий и экономических рычагов. Важным фактором, оказывающим влияние на эффективность осуществления политики в современном обществе, является такой элемент политической культуры, как участие граждан в принятии политических решений (public participation). В этой статье проделан анализ участия сегментов гражданского общества в политике охраны окружающей среды и природопользования в контексте российской политической культуры. 
Позиция населения, экологических активистов, гражданского общества в целом играла и играет ключевую роль в формировании и каждодневном осуществлении экологической политики индустриальных стран Запада. Во второй половине 60-х - начале 70-х гг. в ряде западных стран получили распространение массовые политизированные движения, пропагандировавшие экологические ценности и добровольно взявшие на себя функцию экологического лоббизма. Экологические движения и экологические гражданские инициативы инициировали сам факт утверждения экологической проблематики в политической повестке дня, что и стало подлинным началом их собственного систематического политического участия.
В современной экополитологии сформировалось два направления рассмотрения политического участия сегментов гражданского общества в экологической политике: политическое участие рядовых граждан, в первую очередь, через местные органы власти, и участие представителей экологического движения и экологических неправительственных организаций (экоНПО) в деятельности органов государственной власти. (Здесь речь идет не столько о законодательной, сколько об исполнительной власти.) Соответствующие практики описывают сразу несколько концепций, в основе которых заложены такие постмодернистские идеи, как "наделение людей властью" (empowerment of people), и "права местного населения" (rights of endigenous people). 
В частности, речь идет о коммуналистской (communalist) концепции и практики принятия решений в экологической политике, получившей распространение в последнее десятилетие в ряде стран и предусматривающей передачу государством полномочий в принятии определенных решений группе граждан, которых это решение затронет в первую очередь. Речь о коллективном участии в принятии требуемого решения. Именно эта концепция напрямую базируется на идее "прав местного населения", что предполагает широкое участие рядовых граждан в деятельности органов власти на местном уровне1. Она получила хождение наряду с более традиционной плюралистической концепцией экологической политики, которая предусматривает участие организованных представителей гражданского общества, в частности, неправительственных организаций, в принятии решений. Но здесь рядового гражданина участвует не напрямую, а опосредованно, через организацию гражданского общества2. Есть и другие соответствующие концепции, однако все они, как и вышеупомянутые, применимы либо для традиционных в большинстве стран Запада практик плюралистической (представительной) демократии, либо для новейших постсовременных (postmodern) практик, которые следует рассматривать как прецеденты "прямой демократии".
В процессе описания практик политического участия необходимо уяснить, что масштаб и характер распространения "демократии участия" в заданном государстве зависит от того, как здесь функционирует система "государство - гражданское общество". Здесь имеются различные модели. Например, американская модель, действующая и в экологической политике, - это тесное институциализированное взаимодействие государства и представителей гражданского общества. Государство поддерживает рыночные "правила игры", не становясь на сторону ни экологических организаций, ни промышленного сектора. Одновременно оно санкционирует создание институтов, в рамках которых предлагает представителям гражданского общества самим разрешить все возникающие между ними противоречия. 
Нормотворчество, создание и воспроизводство экологического законодательства становится центром всего процесса политики, именно в судах сталкиваются разнородные акторы экологической политики; победа одного их них (или, чаще, компромисс) и закрепляется в соответствующем итоговом юридическом документе. В Европе в целом менее распространен американский формально-институциональный подход к экологической политике. Здесь - минимум экологических законодательных актов и представительских институтов при большей повседневной работе с бизнесменами и экологической общественностью, при открытой поддержке государством последних3. Для функционирования американской модели необходимы множественность акторов со стороны государства и гражданского общества, открытость процедуры и т.д. 
Важно отметить концептуальную близость американской модели с идеей плюралистической экологической политики в целом: она осуществляется путем создания институциональных рамок для борьбы интересов основных групп населения - представителей бизнеса, технических экспертов и государственной бюрократии, экологистов, выступающих от имени и исходя из интересов населения. Но особая роль здесь, как и в экологической политике вообще, принадлежит экспертам, их оценке, так как они устанавливает рамки, в которых рассматривается конкретный вопрос4.
Следует отметить, что в России явно преобладает второй тип экологической политики, обусловленный господствующей в целом системой принятия политических решений. Национальной российской политической культуре и традиции принятия решений соответствует так называемый управленческий тип принятия решений, который предполагает участие сегментов гражданского общества в экологической политике лишь на непостоянной, "маргинальной" основе. С плюралистической и коммуналистской политикой он качественно расходится прежде всего по части роли гражданского общества в принятии решений. Управленческо-технократический характер принятия решений характеризуется полным доминированием государства на всех этапах принятия решений, что не предусматривает включение в систему неинституциированных субъектов. 
Однако, может иметь место так называемое "корпоративное участие", которое предполагает допуск индивидов и их групп, являющихся членами корпоративной общности к участию в принятии решений. К примеру, советские ученые влияли на осуществление экологической политики путем создания алармистских экспертных систем, и выражая таким образом мнение экологической общественности, формально от имени корпоративной структуры (Академии наук, например)5. Не следует думать, что "корпоративное участие" - это некое неполноценное участие. Отмечают, в частности, что такие экспертные группы были более самостоятельны и независимы, менее подконтрольны государству, чем аналогичные профессиональные и(ли) неформальные группы в условиях плюралистической модели экологической политики, скажем, в США. Нельзя забывать, что хотя государство осуществляет принятие решений, но уже сам факт постановки проблемы - это результат импульса извне.
Многие решения в России не были бы приняты, если в этом участвовали только государственные агенты. Известный экополитолог Б.Джанкар писала, что в экологической политике СССР всех участников "можно разделить на государственных и неправительственных акторов". Государственные институты - это "инсайдеры", внутренние участники процесса принятия решений, а неправительственные участники и группы - "аутсайдеры", внешние участники экологической политики. Любопытно, что экономических субъектов (предприятия) она рассматривает как "инсайдеров", поскольку они были государственными, хотя традиционно считается, что бизнес выступает в политике как сегмент гражданского общества6. Думается, что эта классификация не потеряла актуальности и по сей день. Сегментов гражданского общества в Росси до сих пор представляется целесообразным отнести к "аутсайдерам" политического процесса.
Как известно, экологическая политика СССР, находясь на всех этапах в руках государства, формировалась как результат консультаций, взаимосогласований между основными министерствами и ведомствами, и оформлялась как их коллективные решения7. Западные исследователи видят здесь элемент плюрализма, но плюрализма бюрократического, то есть плюрализма политических, корпоративных интересов государственных ведомств, а не интересов социальных групп гражданского общества. Департаментализм и корпоративность сохранились в экологической политике современной России, как и другая особенность российской традиции принятия решений, которая состоит в полной закрытости, прежде всего для гражданского общества, самого процесса политики (policy process) и в его неформальном характере. В СССР система двойного управления со стороны партии и формальной госструктуры создавала широкие возможности именно для корпоративной модели. 
В рамках функционирования партийной системы происходили "подковерные" переговоры, торги между политиками, учеными и руководителями предприятий, и принятие решений было результатом консенсуса между заинтересованными сторонами. С распадом СССР и однопартийной системы в принятии решений усилился субъективизм, а "корпоративное участие", которое институциализировало и формализовало разнородные интересы, стало сдавать позиции. Для ряда социальных групп, в частности, ученых, таким образом исчез канал для опосредованного политического участия. Каких-либо внятных новых каналов не было создано. При этот процесс осуществления политики по-прежнему напоминает "китайскую шкатулку", то есть пока остается во многом закрытым для окружающих, что резко сужает возможности для любого участия, в том числе неформального и опосредованного. В то же время государство как контролировало, так и контролирует до сих пор весь процесс принятия решений (хотя этот контроль благодаря распаду КПСС стал более фрагментированным). Таким образом, в целом нельзя сделать вывод, что после распада СССР "аутсайдеры" политического процесса стали его "инсайдерами", скорее, наоборот. 
Следует отметить, что именно такой характер экологической политики в России делает безуспешными все попытки, которые делались и делаются в России, перенять ключевые институты, законодательство и другие элементы американской модели экологической политики. Американскую и российскую модели (последняя как разновидность европейской) отличает степень включенности гражданского общества в сам процесс. В отличие от американской, российская не требует высокой его организации, поскольку сама традиция принятия решений к гражданскому обществу более индифферентна. С другой стороны, тот факт, что в российской экологической политике пытаются следовать именно американской модели означает, что уже есть силы, которые старая традиции принятия решений, в которой им, как уже говорилось, уготовлено положение "аутсайдеров", не устраивает. Таковыми у нас являются экологические движения и НПО, само возникновение которых в недрах советской политической системы явилось для нее вызовом. 

Политическая культура и экологическое движение России

В той или иной форме участие экоНПО прочно вошло в ткань политической жизни стран Запада. Экологическая политика осуществляется экологическим ведомством обычно не напрямую, а через организации представителей гражданского общества, бизнес, фермерство, профсоюзы, но в первую очередь - через экоНПО. Существует множество классификаций экоНПО. Непосредственно с местным населением и над организацией его политического участия работают в основном так называемые низовые (grass root) экологические движения и НПО. Так называемые экоНПО экспертного типа, то есть организации, где работают в основном специалисты в области окружающей среды, которые, как правило, не организуются снизу вверх, от местных инициатив к общенациональному движению, участвуют в принятии соответствующих решений, играют здесь важную роль, но с населением обычно не работают. В рамках плюралистической модели экологической политики подразумевается существование НПО обоих типов. 
Если говорить о коммуналистской модели, то она деятельность НПО второго, то есть экспертного, типа не описывает. (Здесь и далее за скобками остается деятельность "зеленых" партий, так как она в основном лежит за пределами исполнительной власти, в то время как согласно "демократии участия" население вовлекается именно в принятие каждодневных решений, в сам процесс политики, а не только в избирательных процесс.) В 80-е - начале 90-х гг. экоНПО превратились в самостоятельную мощную политическую силу в большинстве развитых стран. Экологические движения как социальные движения - это движения общества за политические изменения, "формы коллективного поведения, которые [представляют собой] попытки относительно неструктурированных организаций предложить нововведения в социальную систему"8. Собственно экологические движения - самоорганизующаяся, в идейно-политическом отношении гетерогенная система деятельности независимых социальных субъектов, направленная на участие в организации социально-экономических отношений и политического процесса с учетом экологических императивов. 
Таким образом, в основе существования и функционирования экологических движений и НПО - соответствующие ценности, что отличает их от ряда других организаций гражданского общества. Ценности детерминируют стратегию, тактику, цели, механизмы их реализации и организационную структуру движения или НПО. С другой стороны, важнейшей задачей экологического движения и НПО является формирование системы лоббирования, давления на власти, осуществление постоянного прессинга, с одной стороны, и изменение ценностей населения, формирование его активной позиции - с другой. "Демократия участия" прибавляет к этим целям еще и задачу превращения НПО в канал постоянной коммуникации населения и властей в целях совместного принятия решений. Формы этой деятельности могут быть различны, но в России, стране с узкими институциональными рамками для лоббирования, самые распространенные - различные кампании, лагерь протеста, марш, информационные акции, акции по лоббированию, сбор подписей и кампании писем и т.д., вплоть до захвата объекта9.
Впрочем, экологисты вообще не могут легко сосуществовать с господствующей социальной систему, так как не разделяют доминирующей социальной парадигмы и ряд исследователей полагает, что для них вообще закрыты традиционные каналы политического участия. Участие граждан и экоНПО в политическом процессе зависит от наличия должных политико-правовых рамок, политической традиции в целом и особенностей национальной политической культуры, так называемых. культурных возможностей, которые можно определить как "русло культуры, в котором движение может действовать, не подвергая сомнению господствующие в обществе культурные коды и стандарты"10. В России, как уже говорилось, деятельность НПО представляет собой некоторый вызов, по крайней мере на уровне культурной традиции принятия решений. Именно поэтому, видимо, в нашем обществоведении сложилась практика некоторого ретуширования проблемы активности экоНПО в политике11.
В мире экологические движения прошли к настоящему времени два больших этапа. До начала 70-х гг. это были практически только сугубо охранительные движения, носящие неполитический характер. С начала 70-х гг. в ходе эволюции взглядов экологистов, появления нового энвайроментализма, в охрану окружающей среды был методологически включен социум. Произошла сильная политизация экоНПО. Но в рамках традиционной политики экологисты все время терпели неудачи и постепенно произошел отказ экологистов от политического участия традиционного типа, который ознаменовал новый этап развития экодвижений с начала 90-х гг.
Развитие движений в России в целом совпадает с общемировым по содержанию этапов, но отстает с точки зрения временных границ. С 1958 года, когда студенты Тартуского университета создали первую экологическую группу, и до середины 80-х гг. экодвижение России находилось в латентной фазе своего развития. Активная фаза, массовые движения, завершившиеся их профессионализацией и появлением в общественном сознании понятий социальной и политической экологии, а в российском обществе - Социально-экологического Союза (СоЭС, 1987 год), относятся к периоду 1987-1991 гг., то есть тогда, когда в развитых странах происходил переход уже к третьему этапу развития экодвижений. 
С 1993 г. наступил наблюдаемый всеми откат, и Россия так и остановилась на пороге третьего этапа развития экологического движения. Следует отметить, что само зарождение природоохранного движения в России изначально было подчинено основным постулатам господствовавшей тогда идеологии, оно было дополнением существовавшей административно-командной системы, было встроено в структуру социальных общественных организаций. Это полностью относится, к примеру, к Всероссийскому обществу охраны природы (ВООП), созданному в СССР еще в далеком в 1924 году. В период оттепели (1953-1964 гг.) общественная деятельность против экологических нарушений, прежде всего, частных граждан, была легализована (не затрагивая политических основ данного процесса). До перестройки экологическим НПО можно назвать, наверное, только студенческие дружины охраны природы, которые находились в состоянии вынужденного сотрудничества с властями и не носили протестного характера. 
После 1985 года постепенно аполитичность экологических групп сменилась его политизацией, так что первые избирательные кампании в союзные и местные органы власти в 1989-1990 гг. проходили при их активном участии. Это было время широчайших политических возможностей для российских экологистов, ведь структура политических возможностей с распадом однопартийной системы стремительно расширялась, но еще слабое, разрозненное экодвижение посттоталитарного общества оказалось не способно ими воспользоваться. Пришедшие во власть экологисты почти все вышли из экодвижения, но и в политике они не стали самостоятельной силой, интегрировавшись в разные партии и движения, чаще всего - демократического крыла. Поредевшее экодвижение становилось все более профессиональным, и это ознаменовало период так называемого сотрудничества с властями 1991-1993 гг., который сопровождался массовым переходом экологистов в исполнительную власть. 
Экологисты нашли свою нишу в создании экоНПО, ориентированных на сотрудничество с государством и бизнесом. С 1993 года, в силу обострения кризисных явлений и с усилением президентской власти, экоНПО в России не столько пытаются ее расширить, сколько сохранить, работая на выживание. Итогом развития экодвижения последних лет правомерно называют полный откат: придерживаясь тактики защиты, а не нападения, экологи объективно теряют завоеванные позиции, а с ликвидацией Минприроды в 1997 году экологическая сфера государственной политики отброшена к доперестроечным временам. Государство подавило ростки гражданской самоорганизации, и сейчас отношения в системе государственные органы - экоНПО называют дозированной самоорганизацией. Допускаются независимые политические акторы, но цели и деятельность их регулируется государством, которое по-прежнему является главным направляющим инструментом социальных изменений. В этом контексте и следует рассматривать политико-правовые рамки политического участия экологических НПО. 
Но не следует воспринимать нынешнее состояние российских экоНПО исходя из неблагоприятной политической окружающей среды: на настоящем этапе эволюции НПО в России носят "верхушечный" характер, будучи представлены зачастую небольшими группами представителей научной элиты (или контр-элиты), на практике в силу уровня и характера своей компетенции поддерживающей господствующий тип принятия решений12. При этом в России существовал и сохраняется гражданский активизм на местах. Но среди членов таких организаций преобладают антиправительственные настроения и отказ от сотрудничества с правительством, что характерно именно для второго этапа эволюции экодвижений. Впрочем, у российских экологистов, особенно экологистов разных типов НПО, разные подходы к участию в государственной экологической политике13. В целом же медленная эволюция российских неправительственных организаций в полноправных участников экополитики обусловлена в том числе и их недостаточной массовостью, организованностью, компетентностью их членов. 
Если касаться вопроса об общих и особенных чертах российских и западных экоНПО, следует, думается, сопоставлять с конкретной страной. Возьмем пример США, которые не считаются форпостами "зеленой" политики, но имеют уважаемую традицию существования экологических НПО и движений. Российские НПО, в частности, отличает от американских:
История. История американских НПО более длительная. Крупнейшие природоохранные НПО, которые, впрочем, сейчас постепенно трансформируются в так называемые "политизированные" - Sierra Club, National Wildlife Federation, созданные еще в XIX веке. 
Размеры. В экологических организациях США еще в 1975 году состояло 20 млн. человек, из которых 5 млн. - активные члены соответствующих первичек14. В России не ведутся подсчеты соответствующих активистов. В России в начале 1990-х гг., в период их расцвета было около 150 экологических организаций. (У нас экологическими группами считаются таковые от 3 человек.) Крупнейший в России СоЭС насчитывал в 1995 году - 230 полных членов (включая коллективных) и годовой бюджет 0,8 млн. долларов15. В США 11-12 % декларируют свое участие в деятельности какого-либо экоНПО или движения, а в России - только 3 %16.
Специализация. Она имела место в США изначально и сама по себе способствовала тому, чтобы конкретные НПО работали в конкретной сфере экологической политики: Environmental Defense Fund - охрана окружающей среды человека, Zero Population Growth - лоббирование структурной реформы экономики в целях изменения природы экономического роста, Friends of Earth - преимущественно, флора и фауна. В России, как кажется, все экологические движения занимаются одновременно всем, а СоЭС вообще "зонтичная" организация, вбирающая в себя всех и вся.
Охват населения. Как далее будет отмечено, в США экологические движения основывались на местных инициативах и зарождались часто в маленьких городках и поселках, там, где особенно развито местное сообщество. В России такой закономерности не прослеживается. Сначала экоНПО возникли у нас в больших городах и только сейчас они стали распространятся в малых, а в больших затухать. Это косвенно указывает и на связь НПО страны с населением, поскольку чем меньше населенный пункт, тем лучше население охвачено экологическими инициативами. До сих пор не менее 70-80% всех НПО в России сконцентрированы в городах и существуют внелокально.
Состав участников. В США студенческие экологические организации появились лишь в 70-е гг, и это обусловило пропасть между экологическим движением первого поколения (до 70-х гг.) и второго поколения, хотя в конце концов они смешались. Члены НПО - средний класс (upper middle class), больше всего - работники сферы услуг, затем - профессионалы, домохозяйки, далее - студенты, пенсионеры. В России в движении изначально явно преобладали студенты, молодые ученые, вообще выходцы из академической среды, и с упадком студенческих организаций и биологических дисциплин в стране к 1995 году экологизм упал на порядок.
Финансирование. У российских НПО финансирование организации в настоящее время осуществляется в первую очередь за счет грантов, а в США и на Западе в целом - это частные пожертвования (fundraising) членов гражданского общества, реже - предприятий и фирм17.
На Западе, в США, в частности, преобладают про-активные экоНПО, то есть те, основа деятельности которых не сводится к реакции на некую ситуацию. В России таких движений, кажется, почти нет. 
Некоторые ключевые идеологические установки. Исследователи установили, что подавляющее большинство западных экологистов предпочитают рынок государственному регулированию. Совершенно очевидно, что российские экологисты более оптимистично настроены по отношению к государству18. Кажется, у российских и американских НПО общих черт совсем нет. Но это не так. И у них и у нас можно обозначить два типа энвайроментализма - традиционалисты (ecologically based), либералы, которые - анти-истеблишмент. У них, как и у нас современное экодвижение началось с экоалармизма. Все же отличия лежат, думается, в той среде, в которой они существуют. Прежде всего - это состояние гражданского общества, качественное отличие в уровне организации которого, обусловленное исторически, и лежит в корне этих различий.
Состояние гражданского общества детерминирует отношение экоНПО к политическому процессу. В России отдельные члены экоНПО участвуют в экспертной или политической деятельности (например, А. Яблоков, лидер Центра экологической политики России, бывший Советник Президента РФ по экологии), но как организации они - за рамками политического процесса. При этом попытки включения экоНПО в политику неоднократно делались. Логично, что они оказались связаны с закладывавшейся в 1991-1992 гг. децентрализацией принятия решений, в том числе и в экологической политике. Экологисты полагали, что она приведет к росту активности населения, возникновению новых инициатив и экоНПО "на местах". Но децентрализация (создание областных Комэкологии и системы внебюджетных региональных Экологических фондов) на практике означала передачу всей полноты влияния на осуществление экологической политики в руки местной администрации (мэра, губернатора). 
Они в большинстве своем создали для еще слабых ростков гражданского активизма "на местах" крайне неблагоприятные условия, пытались подорвать их финансовую базу, как и природоохранную базу вообще, взяв под контроль все финансовые потоки. Например, до 1994 г. экологические организации могли пользоваться областным экологическим фондом, а уже с 1994 г. их консолидировали с местными бюджетами19. Сейчас большинство экологических активистов участвуют в местных инициативах "со стороны", так что экологически враждебным местным властям часто удается создать коалицию с населением против экологистов, которых власти рассматривают часто не иначе как смутьянов, подрывающих народное хозяйство и ухудшающих положение людей. Это ведет к затуханию местного экоактивизма. Соответственно, организовываться и обучаться российским экологистам, как и в других странах, придется в процессе участия в создании отсутствующих ныне четких институциональных и правовых рамок собственного политического участия в экологической политике. На этом пути, однако, имеются серьезные препятствия. 
Как уже много писалось, в стане российских экологистов нет единства, они разобщены, враждебны друг другу. В то время как отдельные сегменты гражданского общества, прежде всего - бизнес, укрепляет свои позиции, другие, в частности, экологисты, которые вообще не являются социальными группами (как и само экологическое движение, основанное на ценностях, а не на идеологии, является движением нового типа), их теряют. Но если различные агенты политики от гражданского общества ныне находятся в неравном положении перед лицом государства, то аналогичная ситуация наблюдается и внутри экологического движения. Ныне российские экоНПО модернизируются и вестернизируются, расширяются организационные структуры, происходит их неизбежная олигархизация. 
Но российские экологические организации, которые уже включились в мировую систему, все становятся все более зависимыми от внешней помощи, от финансовой поддержки из-за рубежа. Небольшие региональные организации не имеют ресурсов и каналов заявить о себе и теряют зарубежные источники финансирования. Более политически ангажированные НПО, особенно экспертного типа из больших городов, выживают в одиночку, а низовые НПО, которые особенно ощущают недостаток соответствующих ресурсов, помощи не получают и гибнут на фоне еще большего сжатия пространства для существования всех экологических организаций и попыток государства контролировать потоки ресурсов, направляемые "зеленым" из-за рубежа. К сожалению, среди экодвижений, как и в обществе, усиливается неравенство, и в ущемленном положении оказываются те, кто особенно значим для утверждения практик "демократии участия". Но следует подчеркнуть, что формирование "демократии участия" всегда происходит во враждебной среде, в том числе политической, в конкуренции с другими моделями. Успех этих практик рано или поздно неизбежен, если в основе формирования данной модели лежит активное положительное отношение рядовых членов гражданского общества, потребность граждан в политическом участии. Позиция населения, думается, есть основная проблема "демократии участия" в России.

Экологические установки и ценности населения России

Если участие политическое граждан имеет место в рамках высказывания типа О'Нила "вся политика - это политика на местном уровне", то в СССР и России этого и не было, и нет. Гражданское общество в России плохо структурировано и организовано, уровень его развития, особенно на местной основе, в целом очень низок. Отношение населению России к экологическому движению и к собственному политическому участию такова, что имеются серьезные причины для слабых перспектив развития низовых экоНПО и для участия самих людей в политическом процессе. Отличительной особенностью экологической озабоченности населения России (и это - качественное отличие нашей страны от большинства развитых стран) является та, что его высокая концентрация в месте возникновения экологической опасности, даже очевидная угроза его здоровью не играют решающей роли в возникновении в данной местности экологического движения или роста прямых протестных акций, направленных на политическое действие. Именно поэтому экологические движения развиваются в регионах, где для этого лучше условия (позиция местных властей и т.д.), политическая окружающая среда и, шире - то, что Яницкий называет "контекст движения", и не обязательно развиваются собственно в зонах экологического бедствия. Поэтому именно через эту призму надо рассматривать итоги соответствующих опросов. 
Значимость экологических ценностей у населения со временем меняется. В некоторых опросах, проведенных в начале 90-х годов, экологическая озабоченность занимала второе место. Но уже к 1994 году экология передвинулась в опросах на 10-11 позиции. В период подъема экодвижений социологи отметили, что в наибольшей степени население оказалось озабочено проблемами глобальной экологии (59%). Некоторое количество людей не беспокоили экологические проблемы, но только несколько десятых процента не волновались об экологии в мире, а вот состояние экологии в своей местности не беспокоило почти 3% участников опроса. В целом прослеживалась тенденция - чем более сужалось поле рассмотрения экологических проблем (в республике, регионе, городе), тем ниже было количество тех, кого она волновала. Люди оказались более озабочены выживанием на планете, чем собственным выживанием. На Западе опросы населения демонстрируют, как правило, противоположные тенденции, там присутствует феномен NIMBY (not into my back yard), движущая сила политического участия граждан на местном уровне, на котором и осуществляется участие населения в экополитике.
Опрос в России показал, что граждане не хотят участвовать в экологической политике, находят это бесполезным, бессмысленным. Респонденты заявили, что это дело не их, а государства. С утверждением "государство должно изыскать средства для охраны окружающей природы, а граждан это не касается" полностью или с оговорками согласились 52% опрошенных20. Это отражает более широкую тенденцию в отношении людей к "демократии участия". Люди не только не стремятся к политическому участию и участию непременно в экологической политике, а не стремятся к участию в общественно-политической жизни страны вообще. 
Но россияне не пассивны. Они не видят для себя эффективных форм политического участия. В 1997 году на вопрос, какие существуют для них формы политического участия, 53% опрошенных заявили, что таковых в России не существует. (В 1994 году - 49,9%.) А 7% респондентов в 1994 и 21% в 1997 гг. заявили, что таковыми является участие в выборах, что никак не характеризует позиции населения с точки зрения "демократии участия", так как выборы к этим практикам не относятся; соответственно 10% и 14% - назвали участие в митингах и забастовках, и только соответственно 7% и 6% упомянули участие в деятельности общественных организаций. (Участие в деятельности партий называли по 4,2%.) В 1996 году в акциях "прямого действия" (митинги, демонстрации, забастовки) лично участвовали 3,3% населения, в организации предвыборных кампаний (президентских, губернаторских) - 4,4%. Это немалое число россиян, но в целом оно незначительно превышало численность самого "политического класса" и его непосредственного окружения (активистов и волонтеров политических партий, работников СМИ, аналитиков). Россияне считают свое участие политически бесперспективным. В апреле 1997 года только 18,8% респондентов выразили согласие с утверждением о том, что "в делах страны многое зависит от простых граждан", а 59,9% не согласились с подобным суждением. 
Одновременно 70,3% опрошенных поддержали мысль о том, что "в делах страны ничего не зависит от простых граждан, все зависит от руководителей и политиков". Аналитики пытаются представить такие результаты как побочный продукт роста индивидуализма: 8% убеждены в том, что главное в жизни - это "мои собственные интересы и интересы моей семьи", а 14,5% считают, что "главное - это общественные интересы", но на Западе политическое участие базируется именно на индивидуализме. Единственным ясным объяснением может быть то, что граждане полагают, что их личная жизнь не зависит от процесса принятия политических решений, но вряд ли это так21.
Но если для участия были бы созданы соответствующие рамки, то можно было бы ожидать широкого политического участия? К сожалению, опросы показывают, что население не стремится участвовать в охране окружающей среды. Экологические ценности россиян не имеют постматериалистической направленности. Подавляющее большинство наших соотечественников (80%) ответили "нет" на вопрос "готовы ли вы пожертвовать ростом личного благополучия, если это необходимо для охраны природы". Как показали опросы, у граждан отсутствует опыт и нет осознания важности своего политического участия. С утверждением о том, что "государство должно изыскать пути для охраны окружающей природы, а граждан это не касается", полностью или с оговорками соглашались до 52% опрошенных. 
Сравнительный анализ опросов общественное мнения в России, в том числе и опроса института Гэллапа, показывают, что россияне в значительно большей, чем и американцы и европейцы, степени уповают на государство и его институты как средство разрешения экологических проблем, в меньшей - на гражданское общество. Государство же они видят и как одну из основных причин всех зол, в том числе экологических. 54% опрошенных заявили, что причиной экологического кризиса является бездарное правительство. Опросы в США, например, тоже упоминают, что государство виновато в экологическом кризисе (45%), но среди шести предложенных факторов этот показатель занял последнее место (сумма ответов могла превышать 100%). Зато 73% американцев заявили, что сами граждане в первую очередь виноваты в том, что разразился экологический кризис. (В России этот фактор занял предпоследнее место.) Естественно, этот ответ связан с ответом на вопрос о том, кому с кризисом бороться. Только 9% россиян считают, что граждане и НПО соответствующего профиля должны участвовать в деятельности по охране окружающей среды (и в принятии соответствующих решений), а в США такого мнения придерживается почти 30%. В других странах Запада этот показатель выше, причем - значительно. 36% шведов считают, что охрана окружающей среды - дело рядовых граждан (что дело государства - считают 32% шведов). А для Бразилии эти цифры соответственно таковы: 60% и 26% (60% считают, что это дело граждан, и лишь 26% - что государства)22. Таким образом, в отличии от населения индустриально развитых стран Запада, где считают, что именно граждане, и их организации должны в первую очередь участвовать в принятии соответствующих решений, в выработке соответствующей политики, россияне возлагают основную ответственность на государство. Себя же в той или иной степени как участника этого процесса видят менее 1/10 россиян. 
Указанные опросы проводились несколько лет назад, однако вряд ли сейчас основные показатели были бы совсем другими. Сегодня россияне не готовы участвовать в экологической политике. Состояние массового сознания и политической культуры граждан неадекватны роли, которая им предназначена в экологической политике согласно западным моделям. Остается задаться вопросом, какой смысл ратовать за изменение схем принятия решений в России через включение в процесс агентов гражданского общества, если сами граждане не проявляют в этом заинтересованности? Внимательный анализ результатов соответствующих опросов показывает, что самые большие проценты по вышеупомянутому пункту гражданской активности - у стран, где эти практики распространены, менее значительные и просто низкие - там, где они меньше применяются или где их нет. Но были ли там высокими показатели готовности к политическому участию, когда эти практики только начинали применяться, ведь инициаторами их введения, как правило, выступали конкретные экологические активисты, но никак не население в целом? По некоторым данным можно судить, что не обязательно. Опыт показывает: позиция населения может измениться, как только ему становятся известны новые факты и с ходом правильно направленной экологической пропаганды. 
Такая задача стоит перед соответствующими экоНПО и экологическим движением. В России, как уже упоминалось, внушает опасения сама позиция экологических организаций и движений в отношении политического участия. В целом российские экоНПО видят свою роль как адвоката человека перед властью, проводника мнений людей перед чиновниками, но ни как посредника в политическом участии собственно граждан в политике государства, что отражается на характере их экологической пропаганды23. Следует отметить, что российские экологисты свое политическое участи в принятии политических решений понимают еще и узко (большинство экоактивистов все равно не имеет доступа к политике исполнительной власти, а те эксперты, которые имеют - к большему не готовы). Основное внимание социально ориентированных и низовых НПО уделяется участию в политике на уровне законодательной власти. Одни стремятся к созданию сильной "зеленой" партии или блокируются с более влиятельными политическими силами с целью войти в законодательные органы власти. Порой экоНПО вступают в союз с региональными властями (что напоминает союз волка и ягненка) и отстаивают региональные приоритеты в ущерб федеральным, оказываясь здесь в кампании радикалов, одиозных фигур. Ряд экологистов, особенно экспертов, пессимистически относится к участию рядовых граждан в экологической политике, предпочитая ему политические теории типа идеи завоевания политической власти ноосферной научной элитой. (Это, конечно, не новая, а, напротив, очень старая политическая теория, методологически и с точки зрения реалий постиндустриализма и постмодернизма уже устаревшая, так как не выходит за рамки традиционных теорий элит.)
Думается, общая направленность опросов не столь драматична, однозначно она лишь показывает, что гражданами осознается крайняя узость каналов своего политического участия, в чем они совершенно правы. Ни судопроизводство, ни системы социального партнерства и местного самоуправления не создают в России таких рамок. Тем временем НПО в России либо вырождаются в клубы по интересам, либо, напротив, превращаются в заурядные лоббистские структуры, а собственно гражданские инициативы (не только экологические движения, но и комитеты солдатских матерей, общества потребителей и т.п.), как не вписывались, так и не вписываются в традиционный партийно-политический расклад и, не имея представительства во властных структурах, оттесняются на обочину политической жизни. Это справедливо и для экологизма: лоббистской структурой можно назвать, например, квази-экологическую организацию КЕДР, где царит менталитет, сформировавшийся в советские времена в партийно-индустриальном аппарате вытесненных из него политиков и чиновников, хотя, конечно, бюрократизация организаций "зеленых" в принципе неустранима и есть продукт его ежедневной рутины. Соответственно в условиях "контрэкологической установки" или индифферентности населения экологическая организация воспроизводит себя как сеть прагматически ориентированных профессиональных организаций, экоНПО экспертного типа. Они играют второстепенную роль в "демократии участия", а низовые экоНПО, важнейшие участники партиципаторной демократии, в таких рамках функционировать не могут.

* * *

Помимо политико-правовых рамок, политической традиции принятия решений, особенностей национальной политической культуры, на развитие практик "демократии участия" оказывает влияние окружающая среда, или "контекст" как источник ресурсов для воспроизводства агентов политического участия. Таким ресурсом может служить структура политических возможностей для участия, которая в России очень ограничена. Но важно подчеркнуть, что неблагоприятной для экодвижений и НПО в России является прежде всего политическая окружающая среда позднесоциалистического и переходного общества. Так как на стадии формирования окружающая среда движения - ключевой фактор, это и тормозит их возникновение и развитие. Кроме того, в сфере экологической политики имеет место негативная динамика. С распадом СССР и последовавшим далее упадком науки и академических институтов прежняя "порождающая среда" экологического движения перестала существовать. С другой стороны, хотя, конечно, все зависит от фазы развития, но объективно роль социальных движений в переходных обществах, их влияние на политику возрастает. Впрочем, российские НПО однажды уже упустили свой шанс стать активными политическими акторами. 
Ныне наше общество характеризуется отсутствием общенационального консенсуса, низкой степенью легитимности элиты в центре и на местах, неконструктивным и антагонистическим представлением о власти как о противнике, а не партнере. В целом доверие и к государству, и даже к представителям гражданского общества очень низка. У людей нет уверенности, что в процессе их потенциального участия не будут меняться правила игры, что их не обманут и т.д. 
Особые опасения, особенно в свете господствующей традиции принятия решений, вызывает распад государства и конверсия государственных институтов в субъекты гражданского общества, слабость, некомпетентность и крайний прагматизм власти, утрата механизмов институциализации социальных акторов и конфликтов, быстрое формирование сферы внеинституциональной политики, конвертация государственной власти в собственность, формирование союза директоров и политиков, общая тенденция к субъективизации политики, квазинезависимые политические субъекты. А вот усиление горизонтальных связей и ослабление властной вертикали и отсутствие устоявшихся правил игры между государством и независимыми акторами могут иметь положительное значение, если бы этим могли правильно воспользоваться. К сожалению, гражданское общество в нынешнем его состоянии атомизированно, разобщено. В таком состоянии оно не может породить активистов, которые бы требовали передачи части полномочий государства в руки гражданского общества, расширения гражданского участия и соответственно приняли участие в утверждении соответствующих практик. И, как было показано, такие активисты, не просто не могут попасть на политическую арену и начать свою деятельность, а не существуют как явление.
Не следует пессимистически относиться к перспективам экодвижения России в целом. В ходе становления экологических движений и НПО в России изменилась его структура, произошли глубокие изменения в ресурсной базе, профессионализация. Процесс включения экологических норм в программные документы политических партий идет медленно, но формируется механизм участия экологических НПО в формировании государственной экологической политики. Однако, как справедливо отмечается, на нынешней стадии "экологическое движение как согласованная последовательность массовых действий практически перестает существовать"24. Тем не менее, нет оснований полагать, что экоНПО и экодвижение как целое в условиях переходного периода не выживет: оно будет искать свою нишу, которая может и не предусматривать прямой связи с населением, но сохранится. 
Российская политическая традиция явно не предусматривает формы прямого, непосредственного политического участия, основанного на действиях экологически просвещенных рядовых граждан, но это потому, что в исторической памяти ныне живущих поколений таковых прецедентов нет. Однако у России есть высокий уровень культуры и образования граждан, что, несомненно, объективно говорит в пользу возможности реализации в России некоторых элементов "прямой демократии". Политическая пассивность людей связана с незаконченностью экономической реформы, поскольку сохраняется их уязвимость, отчуждение от собственности и его зависимость от работодателей, от местных властей, от макроэкономической ситуации. Пока же и наши экологисты пропагандируют ценности экологии, подчеркивая сложный характер экологических взаимозависимостей, с которыми любой гражданин не справится (во то время как на Западе экологисты, напротив, утверждают, что достаточно лишь элементарной информированности и здравого смысла, чтобы участвовать в политике), ожидать изменений в массовом сознании не приходится. Ведь граждане не понимают, как простой человек может включиться в принятие решений о таком сложном предмете. Но изменением пропагандистской риторики можно добиться другого результата. 
Действительно вызывает беспокойство отношение граждан к государству. Сохраняются стойкие иллюзии о патерналистской роли государства, упование на сильное государство (которое каждый понимает по-разному), игнорирование роли гражданского общества в массовом сознании, среди экологистов, в общественной науке - очень опасный синдром, поскольку за ним стоит непонимание того, что по-настоящему сильное, эффективное государство есть обратная сторона сильного гражданского общества.
Таким образом, нынешняя неэффективность экологической политики все-таки связана с нынешней трансформацией общества, а не только с особенностями политической культуры. Действительно, старые формы опосредованного корпоративного участия отходят в прошлое, а новые каналы участия (которые характерны для плюралистического, а не гомогенного общества) еще не утвердились; в то время как активное население привыкло только к этой форме участия и знает лишь ее. Это же относится и к экологическим НПО: их старая порождающая среда погибла, а новая еще не сформировалась. Но если данного типа политика и право не работают, так как гражданское общество не готово к данной модели принятия решений, с развитием реформы в экономике, если гражданское общество разовьется и структурируется, люди осознают свои интересы, включатся в политическую борьбу, то изменится и схема принятия решений. Даже не столько радикальное улучшение экономического положения людей, но сама экономическая реформа, которая приведtт к выкристализовыванию нового среднего класса, наделенного собственностью, и осознающего себя и свои интересы, может повлиять на распространение новейших демократических практик. Может заработать и американская правовая модель. 
Но, поскольку все соответствующие западные теории не были рассчитаны на переходный период в экономике и политике такого масштаба, а описывали совершенно другие практики, как мы переживаем сейчас, нельзя и точно знать: вполне ли правомерно применить для России до и даже после перехода к стабильному этапу развития основные концепции и идеи "демократии участия". 

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 О требованиях к политическому участию населения к принятию политических решений см. подробнее: "Руководящие принципы по обеспечению доступа к экологической информации и участию общественности в процессе принятия решений в области охраны окружающей среды" // Экологическая экспертиза и оценка воздействия на окружающую среду/ 1996. № 4.
 2 Cм.: Williams B., Matheny A. Democracy, dialogue and environmental disputes. New Haven-London, 1995.
 3 Cм.: Vogel D. National styles of regulation. Environmetal policy in the Great Britain and USA. London, 1986.
 4 Перипетии борьбы между экспертами, действующими в рамках своих цеховых интересов, или в интересах (и от имени) государства, и экологистами за повышение эффективности экологической политики, наверное, наиболее распространенный сюжет в зарубежной экополитологии.
 5 В советское время нет возможности определить, например, группу экспертов как экологическое лобби, так как легитимного статуса у нее не было. Но неинституциированные участники политического процесса влияли уже на сам факт постановки соответствующих вопросов.
 6 См.: Jancar Barbara. Environmental management in the Soviet Union and Yugoslavia. Durham, 1987. P. 24.
 7 Данная модель принятия политических решений в западной экополитологии получила название департментализма (от слова department: департамент, министерство, ведомство).
 8 См.: Cotgrove Stephen. Catastrophe or cornucopia. The environment, politics and future. Wiley, 1982.
 9 См.: Акции экологического движения: руководство к действию / Под ред. И. Халий. М., 1996.
 10 Яницкий О. Н. Экологическое движение в переходном обществе: проблемы теории // СОЦИС. 1998. № 10. С. 26.
 11 Российские обществоведы упорно разделяют экоНПО на так называемые политизированные экологические движения, экологические организации, ориентированные на участие в политике, и природоохранное движение, основой которых является конкретно направленная природоохранная деятельность. (Как будто последние не должны принимать участия в политических решениях!). Политологически классификация неправомерна уже потому, что, согласно ней, во вторую группу войдут такие совершенно разные организации, как политически лояльные НПО экспертного типа и, например, анархо-синдикалисты типа "Хранителей радуги".
 12 Подробнее о составе и характере экоНПО в России см.: Глушенкова Е.И. Основные участники экологической политики России переходного периода // Вестник МГУ. Серия 12: "Социально-политические исследования". 1998. № 1.
 13 См. классификацию О.Н.Яницкого российских экологов на консервационистов, альтернативистов, традиционалистов, экопатриотов, экотехнократов, экополитиков и "гражданские инициативы". Две последние группы активно выступают "за" политическое участие, а, например, альтернативисты - против. Количественный состав каждой группу, к сожалению, не известен. См.: Яницкий О.Н. Экологическое движение в России. Критический анализ. М., 1996.
 14 Sandbach F. Environment, Ideology and Policy. New Jersey, 1980.
 15 См.: Яницкий О.Н. Указ. соч.
 16 См.: Докторов Б.З., Сафронов В.В., Фирсов Б.М. Уровень осознания экологических проблем: профили общественного мнения // СОЦИС. 1992. № 12.
 17 Например, Гринпис вообще не принимает пожертвований от фирм и работает в режиме жесточайшей экономии средств (15% - административные траты), преобладают сотрудники на общественных началах. См.: Суперкорпорация Greenpeace // Эксперт. 1998. № 30.
 18 См. об этом подробнее: Cotgrove Stephen. Catastrophe or cornucopia. The environment, politics and future. Wiley, 1982.
 19 См.: Яницкий О.Н. Указ. соч.
 20 См.: Environment and democratic transition: policy and politics in Central and Eastern Europe. London, 1993; Докторов Б.З., Сафронов В.В., Фирсов Б.М. Указ. соч.
 21См.: Вы нас не трогайте, и мы вас трогать не будем // Русская мысль. 1998. 5 марта. 
 22 См.: Environment and democratic transition: policy and politics in Central and Eastern Europe. London, 1993. См. также: Докторов Б.З., Сафронов В.В., Фирсов Б.М. Указ. соч. 
 23 В этом несложно убедиться, прочитав соответствующие документы российских экоНПО, интервью и статьи их лидеров. См., например: Акции экологического движения: руководство к действию. М., 1996; Яницкий О.Н. Социальные движения (Сто интервью и лидерами). М., 1991; его же: Российский энвайроментализм: лидеры, факты, мнения. М., 1993; Дайджест первой Российской конференции экодвижений России // ЭКОС-ИНФОРМ. 1994. № 8.
 24 Яницкий О.Н. Экологическое движение в переходном обществе: проблемы теории // СОЦИС. 1998. № 10. С. 29.




Е.Г. Афанасьева


ПРОБЛЕМЫ ПРАВОТВОРЧЕСТВА 
В СФЕРЕ МЕДИЦИНЫ


Некоторые субъекты права характеризуются повышен
	ной уязвимостью (недееспособные и частично дее
	способные, представители меньшинств, потребители), поскольку в правоотношениях противостоят значительно более сильной стороне. Их права могут быть нарушены особенно легко, поэтому им необходима специальная защита, и тут оправданным является отступление от присущего частному праву метода равенства сторон. Надежность такой защиты в значительной степени является показателем цивилизованности общества, его правовой культуры.
Одной из категорий таких "уязвимых" субъектов права являются пациенты, поскольку они, как правило, не обладают профессиональными знаниями в области медицины, вверяют врачам информацию о своей частной сфере, несанкционированное распространение которой может причинить им значительный ущерб, а также такие бесценные блага, как жизнь и здоровье, и имеют ограниченные возможности самостоятельного осуществления своих прав и их защиты.
Важность правовой защиты пациентов определяется еще и тем, что каждый в течение своей жизни регулярно оказывается в роли пациента. Хотя пациенты, вступающие в правоотношения с предпринимателями в сфере медицины, являются потребителями в смысле Закона о защите прав потребителей, поскольку приобретают медицинские услуги "исключительно для личных нужд, не связанных с извлечением прибыли", их защита на основании этого закона малоэффективна, поскольку он направлен главным образом на охрану имущественных прав потребителя, а для пациента первоочередное значение имеет защита его неимущественных прав.
На международном уровне защита прав пациентов осуществляется нормами конвенций и директив, резолюций, рекомендаций международных организаций (например, резолюция Генеральной Ассамблеи ООН о принципах медицинской этики). Нормы конвенций и резолюций международных организаций обязательны для государств-участников, а нормы директив обязательны лишь в части провозглашенных в них целей, средства достижения которых государства выбирают сами. 
В СССР не признавалось непосредственное действие норм международного права, а отношения с участием пациентов регулировались декларативными Основами законодательства о здравоохранении, с одной стороны, и неопубликованными ведомственными инструкциями - с другой стороны. Для регулирования этой сферы отношений использовались главным образом публично-правовые методы, реальные права за пациентами не признавались.
Лишь в начале 90-х годов начинает формироваться российское "медицинское право", ориентированное на международные стандарты, признается прямое действие международных норм, относящихся к правам пациента. Интересно, что этот процесс начался с принятия 2 июля 1992 г. Закона о психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании, в котором нашли закрепление (хотя и с некоторыми ограничениями) права пациентов, страдающих психическими заболеваниями, на информированное согласие на лечение, согласие на использование в качестве объектов учебного процесса, фото- и видеосъемки, прием посетителей, пользование собственной одеждой (статьи 6, 11, 37). Оказалось, что душевнобольные - единственная категория пациентов, за которой закон закрепил реальные права. Несомненно, такая ситуация была вызвана тем, что лица, страдающие психическими заболеваниями, - наиболее уязвимая часть пациентов, и именно в сфере психиатрии в советский период происходили самые вопиющие нарушения их прав. Представляется, что в период до принятия общего закона о правах пациентов (Основ законодательства РФ об охране здоровья граждан от 22 июля 1993 г.) нормы этого закона о правах пациентов могли применяться по аналогии и к другим пациентам.
В настоящее время комплексная отрасль законодательства - "медицинское право" представлена Основами законодательства об охране здоровья граждан и рядом специальных законов. Необходимо отметить, что правовой статус пациента, безусловно, должен определяться именно на уровне законодательства. Только на этом уровне, а не на уровне ведомственного нормотворчества допустимо и заполнение пробелов - урегулирование таких юридически значимых вопросов человеческой репродукции, как правовой статус гамет и эмбрионов, находящихся вне человеческого тела, условия прерывания беременности недееспособных, правомерность суррогатного материнства.
При разработке нового российского законодательства о здравоохранении учитывался опыт развитых стран. Так, из зарубежного права позаимствовано ранее неизвестное отечественному законодательству понятие информированного согласия на лечение и иные медицинские процедуры (informed consent).
Новое законодательство не свободно от недостатков, пробелов и противоречий. Отчасти эти недостатки вызваны утилитаристским подходом в законотворчестве. Например, при разработке Закона о трансплантации органов и (или) тканей во внимание прежде всего принималась цель разрешения проблемы острой нехватки донорских органов, но не посмертной охраны права на телесную неприкосновенность, что обусловило введение презумпции согласия лица на посмертное использование его органов для трансплантации. Это вполне созвучно принятой в нашем обществе оценке закона с точки зрения его количественной эффективности. Большинство врачей уверены, что оптимальным является создание минимума юридических препон для посмертного изъятия органов, поскольку возможность спасти реципиента является большей ценностью, нежели интерес в неприкосновенности тела возможного донора. Считают ли так сами потенциальные посмертные доноры и их родственники? 
На смену насаждаемому социалистическому коллективизму пришел индивидуализм. Христианизация общества пока носит преимущественно поверхностный, обрядовый характер. Полноценных стимулов к пожертвованию для других (в том числе своих органов после смерти или органов своих умерших родственников) социалистическое мировоззрение уже не дает, а христианство (в том объеме, в котором оно воспринято обществом) еще не дает. В современных цивилизованных правовых системах используются два способа определения правомерности посмертного изъятия органов для трансплантации. Первый основывается на презумпции согласия (которую опровергает прижизненно выраженное несогласие потенциального донора либо несогласие родственников умершего), второй - на презумпции возражения (опровергаемой прижизненным согласием самого потенциального донора либо при невозможности выявить его волю - согласием родственников). В российском Законе о трансплантации избран первый способ (статья 8), причем врачам не вменяется в обязанность выяснять мнение родственников умершего, бремя активных действий (успеть заявить о своем несогласии) возлагается на последних: если родственники умершего сами не побеспокоились о том, чтобы заявить возражение против извлечения органов из его тела, взятие трансплантата ex mortuo с точки зрения российского закона правомерно. С учетом вышесказанного уже не выглядит столь фантастично описанная в статье А. Гольдмана погоня родственников умершего за автомобилем, в котором медики увозили его органы для пересадки1. Ясно, что законодатель стремился свести к минимуму случаи, когда посмертное изъятие трансплантата запрещается. Однако такому не вполне цивилизованному, не согласующемуся с уважением права на телесную неприкосновенность и религиозных убеждений (нарушение целостности тела умершего может грубо противоречить религиозным убеждениям его родственников и его самого) механизму есть альтернатива. Интересно, что во Франции и Великобритании в законодательстве о трансплантации используются противоположные презумпции - соответственно согласия и несогласия. Казалось бы, французское законодательство должно обеспечивать поступление большего числа трансплантатов. Однако этого не происходит, поскольку родственники умерших во Франции чаще запрещают изымать органы для пересадки. Следовательно, установление в законе о трансплантации презумпции согласия - не единственный путь увеличения притока донорских органов. 
В США, где законодательство большинства штатов исходит из презумпции возражения, стимулируется заполнение гражданами карточки донора - письменной формы прижизненного волеизъявления о посмертном использовании частей тела (например, бланк карточки прилагается к водительскому удостоверению). По данным на начало 90-х годов карточки доноров заполняло около 20% американцев. (Среди факторов, препятствующих заполнению карточки донора, участники социологических опросов называют нежелание думать о смерти, опасение незаинтересованности врачей в лечении потенциального донора, боязнь причинения нравственных страданий родственникам). Ясно, что переход к этому, более соответствующему приоритету охраны прав человека, механизму в нашей стране невозможен без серьезного изучения психологии потенциальных посмертных доноров, способов стимулирования (в том числе экономического) волеизъявлений о посмертном донорстве.
Если же, напротив, сохранять механизм, предложенный действующим законодательством, необходимо придать ему более цивилизованную форму, и тут основной акцент падает на изучение профессионального сознания врачей и влияние на него.
Обратная ситуация возникла с правовым положением пациента, находящегося на грани жизни и смерти. Хотя, казалось бы, вульгарные соображения эффективности диктовали бы разрешение эвтаназии (нецелесообразность затрат финансовых и профессиональных ресурсов на поддержание жизни неизлечимо больных вопреки их воле и воле их семей), опасение возможных злоупотреблений обусловило установление в законодательстве ее запрета (статья 45 Основ законодательства об охране здоровья граждан), что по существу вводит еще один случай применения недобровольного лечения, в то время как в статье 34 Основ уже установлен закрытый перечень таких случаев. 
Представляется полезным обратиться к опыту решения этого вопроса в государствах, где защите прав пациентов уже много десятилетий придается весьма важное значение. Американское право, например, признает юридическую силу за "прижизненным завещанием", в котором лицо высказывает пожелания о своем лечении на тот случай, если, находясь впоследствии в тяжелом состоянии, оно будет неспособно выразить свою волю. Прижизненным оно называется потому, что, в отличие от обычного завещания, приобретает юридическую силу до наступления смерти составителя (иногда в момент его клинической смерти, если в нем содержится указание о неприменении реанимационных мер). Как правило, в прижизненном завещании сообщается о нежелании пациента подвергаться медицинским процедурам, направленным на продление жизни, в случае, если его состояние будет признано безнадежным, а возвращение к сознательной жизни - невозможным. В большинстве штатов США действует законодательство о естественной (достойной) смерти, которым за прижизненным завещанием признается юридическая сила. В таких законах содержатся требования к форме составления прижизненного завещания, условия вступления его в силу (например, утрата дееспособности и признание заболевания неизлечимым), перечень мер, от применения которых пациент может отказаться, процедура исполнения завещания. Кроме того, в некоторых штатах США за пациентом признается право с помощью заранее составленной доверенности уполномочить любое дееспособное лицо принимать решения, касающиеся его лечения, в случае, если он окажется не в состоянии сделать это самостоятельно. Таким образом, американским законодательством и судебной практикой создан механизм осуществления пассивной эвтаназии - прекращения жизни пациента по его просьбе и в его интересах путем отказа от применения мер по искусственному поддержанию жизни. 
Запрещение в российском законодательстве удовлетворения требования пациента о прекращении искусственных мер по поддержанию жизни нарушает его право на информированное добровольное согласие на лечение и, следовательно, на телесную неприкосновенность. Отказ в этом праве самым беспомощным пациентам, чья жизнь превратилась в медленное и мучительное умирание, непоследователен и негуманен. Альтернативой безоговорочному запрету может стать создание надежного юридического механизма осуществления смертельно больным пациентом права на отказ от лечения. В случае отмены запрета эвтаназии в российском законодательстве составление прижизненного завещания может расцениваться как совершение односторонней сделки, не противоречащей законодательству (статья 8 Гражданского кодекса РФ). Однако в соответствии со статьей 155 Гражданского кодекса односторонняя сделка может порождать обязанности для третьих лиц (в данном случае обязанность медицинского персонала выполнять требования пациента) лишь в случаях, установленных законом или соглашением с этими лицами. Поэтому представляется необходимым принятие законодательства, признающего юридическую силу за отказом, в том числе заблаговременным, от применения искусственных мер по поддержанию жизни, устанавливающего продуманную процедуру фиксации этого волеизъявления и контроля правоохранительных органов (возможно, судебного контроля) за его исполнением. 
Продуманность в данном случае означает, в частности, изучение интересов, мотивов поведения субъектов правоотношений, к которым относятся реальные или потенциальные пациенты, не имеющие физической возможности отказаться от мер по поддержанию жизни (они, безусловно, заинтересованы в том, чтобы обезопасить себя как от длительной и мучительной смерти, так и от возможных злоупотреблений со стороны доверенных лиц и врачей), медицинское учреждение и медицинский персонал (формирование поведения которого может осуществляться под влиянием норм профессиональной этики, предписывающих спасать жизнь пациента любой ценой, мотивов сострадания, а также личной, в том числе экономической заинтересованности), доверенных лиц пациента (если речь идет о признании юридической силы за доверенностью на право отказа от лечения), сотрудников правоохранительных органов. 
Медицинское законодательство взаимосвязано с иными отраслями российского законодательства. Одним из примеров такой взаимосвязи является установление в законодательстве о трансплантации критерия определения смерти человека, который должен использоваться в уголовном, гражданском и иных отраслях права. Нормы, устанавливающие возраст, с которого несовершеннолетние могут самостоятельно осуществлять право на информированное согласие на лечение, надо рассматривать в сопоставлении с нормами о гражданской дееспособности несовершеннолетних и нормами других отраслей права. В сфере медицины наряду с проблемой в недалеком прошлом привычного для нашего общества лечения детей без согласия или даже уведомления родителей (например, в детских учреждениях) существует и проблема отказа родителей от лечения детей. Законодатель предпринял попытку сделать шаг на пути разрешения этих проблем. Вызывает удивление как пренебрежение (статья 24 Основ) к воле несовершеннолетних младше 15 лет, так практически полное устранение родителей, чьи дети достигли 15 лет, от решения вопросов, связанных с их лечением (за исключением сферы трансплантации, где для этих целей установлен возраст в 18 лет). Это не согласуется с нормами гражданского законодательства о частичной дееспособности детей в возрасте от 6 до 14 и от 14 до 18 лет, нормами семейного законодательства об обязательности выяснения и учета мнения детей, достигших 10-летнего возраста, по ряду вопросов (ст.57 Семейного кодекса РФ). Вместе с тем представляется правильным расширить основания, по которым медицинские учреждения в интересах детей могут оспаривать решение родителей об отказе от лечения несовершеннолетних. 
В российском обществе, для которого традиционен патернализм врачей, воспитательная роль законодательства о правах пациента, несмотря на его недостатки, важна, подобна той роли, которую сыграл Закон о защите прав потребителей в нашей стране, где в течение ряда десятилетий конкурировали между собой потребители, а не продавцы. Для использования его потенциала важно изучение способов воздействия на профессиональное правосознание врачей. Это возможно как посредством проведения социологических опросов, так и путем анализа медицинской литературы, норм медицинской этики. 
Один из путей улучшения ситуации с правами пациентов в России - устранение недостатков действующего законодательства. В некоторых областях оно даже более либерально, чем законодательство ряда развитых стран (право на прерывание беременности), однако в других все еще содержит предпосылки для нарушений прав человека (например, безоговорочный запрет эвтаназии, установление презумпции согласия в законодательстве о трансплантации), в третьих - содержит пробелы, которые должны быть заполнены именно на законодательном уровне (репродукция человека). В этой работе необходимо использовать опыт международных организаций и развитых стран с учетом особенностей правосознания, мотивации поведения субъектов правоотношений (медицинских учреждений, врачей и пациентов и их родственников) в нашей стране.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Гольдман А. Как продать самого себя / Деньги.1997. № 25. С. 20-22.




А.Н. Верещагин 


ВОПРОС О СУДЕБНОМ ПРАВОТВОРЧЕСТВЕ 
В РУССКОЙ ЮРИДИЧЕСКОЙ МЫСЛИ 
КОНЦА XIХ - НАЧАЛА XX BЕKOB


Суд, вынося решение, не просто применяет законы; его 
	решение должно соответствовать тем представлени
	ям о должном и справедливом, которые приняты в данной общественной среде. Однако последние могут расходиться с законами, особенно в стране, где законодательство очень обширно и запутанно, а правосознание общества весьма неоднородно и неразвито. Таковой и была ситуация в России в конце ХIХ века. Вот почему проблема судебного правотворчества была одной из ключевых для русских юристов предреволюционного времени. 
До издания Судебных уставов 1864 г. в России господствовала система буквального применения законов. Официальная доктрина гласила, что законы должны быть "исполняемы по точному и буквальному смыслу, без всякого изменения и распространения" (ст. 65 Основных Законов). Но само законодательство, с его отсталостью, пробелами и противоречиями, требовало допущения судебного правотворчества, которое, однако, до поры до времени происходило контрабандным путем.
Ситуация изменилась после издания Судебных уставов: судьям воспрещено было приостанавливать производство "под предлогом неполноты, неясности, недостатка или противоречия законов" (ст. 10 Устава гражданского судопроизводства), и предписано руководствоваться "точным разумом закона" и "общим смыслом законов" (там же, ст. 9 и 10).
Для единообразия судебной практики системе судопроизводства был придан вид пирамиды, венчал которую Сенат. По существу, судебное правотворчество свелось в пореформенное время к сенатскому. Разъяснения Сената приобрели характер пояснительных законов1.
Правотворческая деятельность Сената была весьма обширной, особенно в сфере гражданского материального права. Сенат, по словам Е.В. Васьковского, прежде всего прибегал к аналогии закона; там, где этот прием был неприменим, он выводил из наличных норм общие принципы, с которыми и оперировал (аналогия права). Наконец, там, где и это было невозможно, Сенат решал дела, руководствуясь началами справедливости и целесообразности. Слабее было правотворчество Сената в области уголовного права и процесса2. Преобладавшая в русской юриспруденции точка зрения считала недопустимой аналогию в уголовном праве. 
Таким образом, после 1864 г. судебное правотворчество уже было в России свершившимся фактом. Вопрос состоял лишь в том, какими должны быть руководящие принципы, допустимые пределы и значение этого творчества. Здесь среди русских юристов не было единства. 
Нарушителем спокойствия в теории правотворчества выступил признанный лидер социологического направления в юриспруденции С.А. Муромцев. Отправной точкой для его рассуждений послужило противопоставление так называемого "живого" и "мертвого" права. Под "живым" правом Муромцев подразумевал действующий в обществе правопорядок, а под правом "мертвым" - те писаные правовые нормы, которые, формально обладая юридической силой, фактически не действуют и не являются частью этого правопорядка. 
В своей работе "Определение и основное разделение права" (1878) Муромцев констатировал, что в России суд из соображений справедливости часто "уклоняется от существующих норм, но, не имея власти на их изменение, прибегает для осуществления своих стремлений к скрытым средств в обход закона". Но в нормальной государственной жизни суд творит так же, как и законодатель, только при помощи других приемов3. Судебное правотворчество имеет место неизбежно при толковании; еще больший простор ему открывается при устранении противоречий и при восполнении пробелов закона. Судья здесь именно творит, а не просто выводит решение посредством аналогии из общего духа законодательства. Муромцев указывал на то, что аналогия в праве не совпадает с аналогией в смысле строго логическом. Истинная аналогия от сходного заключает к сходному. Юридическая аналогия держится менее определенных границ. Муромцев также подчеркивал: "Всякое заключение о том, что, должно быть, хотел оказать законодатель, но почему-то не оказал, всякое такое заключение отличается фиктивным происхождением. Судья не открывает скрытой мысли законодателя. Вернее, он додумывает за него то, что законодатель не придумал"4.
Муромцев возвел эти наблюдения в ранг общей теории, непреложного закона, утверждая, что судебное правотворчество неизбежно не только при плохом законодательстве, но и при хорошем. Ни одно законодательство не может быть совершенным, и даже ясные статьи законов нуждаются в творческом развитии и истолковании, в применении к условиям места и времени5.
Поэтому задача судьи - не просто применять закон, а постоянно приводить действующий правопорядок в соответствие со справедливостью, которая есть "присущая в данное время данной общественной среде совокупность субъективных представлений о наиболее совершенном правовом порядке"6.
Но как избежать произвола со стороны судьи, судейского субъективизма? По мнению Муромцева, "высокий уровень образования, правильное движение по службе..., избрание кандидатов на судебные должности самой судейской корпорацией, развитый контроль гласности при действительной независимости и несменяемости членов этой корпорации гарантируют и справедливость, и солидарность судей данной страны. Закон, обычай, наука ("право юристов"), общественные воззрения на справедливость и нравственность - все это авторитеты, которые неминуемо руководят судьею, но которым он не подчиняется пассивно. Указания различных авторитетов беспрестанно расходятся, и судье приходится делать выбор между ними"7. Сам Муромцев, очевидно, считал, что в таких случаях предпочтение следует отдавать справедливости. Познанию же того, что такое справедливость в данных общественных условиях, должно способствовать "общее гражданское правоведение", исследующее социологические законы последовательности и связи правовых явлений8.
Следует отметить, что теория Муромцева сложилась раньше близких ей по духу европейской "школы свободного права" (Ф. Жени, Е. Эрлих) и американской прагматической юриспруденции (О. Холмс). Она выросла из чисто русских потребностей. По верному замечанию В.Д. Зорькина, она была нацелена "на эволюционную замену абсолютистского режима либеральным правопорядком"9. Видимо, не без влияния Муромцева статья 8 кадетского проекта Основных законов была сформулирована следующим образом: "Судебные установления отказывают в применении законодательных постановлений..., когда таковые постановления нарушают своим содержанием точный смысл сего Основного закона".
При всей оригинальности своих взглядов Муромцев не был одинок. К примеру, Н.М. Коркунов утверждал, что если указы являются источниками права, хотя издаются во исполнение законов, то таким источником могут быть и судебные решения10. Л.И. Петражицкий, трактовавший право необыкновенно широко и фактически отождествлявший его с психикой и нравственным убеждением, всячески подчеркивал важность коренящегося в чувстве справедливости так называемого неофициального права, разделял, таким образом, неприязнь Муромцева к официальному правопорядку11 .
В то же время многие встретили концепцию Муромцева скептически и даже резко отрицательно. Принципиальные возражения против нее выдвинул последователь юридического позитивизма Г.Ф. Шершеневич. По мнению Шершеневича, право - это правила общежития, поддерживаемые государственной властью. Лишь санкция законодателя сообщает обычному праву или судебным решениям качество юридических норм12. 
Впрочем, Шершеневич признает, что законодательство может иметь пробелы. Как в таком случае следует поступить судье? Из всех возможных решений - от ожидания нового закона до свободного усмотрения судьи - Шершеневичу наиболее приемлемым кажется применение аналогии. Аналогия отличается от толкования: "Толкование ставит себе задачу уяснить мысль, высказанную в законе, а аналогия исходит из предположения, что искомая мысль в законе или в законах не высказана"13. Хотя применение аналогии - это судебное творчество, оно все-таки не является совершенно свободным: "При аналогии права судья стеснен в своем творчестве данным ему материалом, в свободном творчестве материал этот заимствуется из источников, находящихся вне действующего законодательства". Шершневичу кажется немыслимой ситуация, при которой судья, обратившись к законодательству, не может выяснить, в чем состоит его "дух"14. 
Шершеневич считал свободное творчество судьи несовместимым с наличием аппеляционных и кассационных судов - основных элементов современного судоустройства15.
Но самым серьезным препятствием представлялось ему отсутствие согласия по поводу тех объективных начал, исходя из которых судья мог бы творить. "Ввиду невозможности соглашения, отчего не допустить, что каждый судья будет тянуть из своего источника? Во что превратится правосудие?" В конечном счете, как полагал Шершневич, "перестройка (права) в новом стиле будет произведена не судебными, а законодательными архитекторами"16. Даже перед обычным правом (которое Муромцев ставил очень высоко) законодательство имеет преимущество. Шершеневич называл мнимым такое достоинство обычного права, как способность поспевать за жизнью, то есть гибкость. Напротив, оно отражает потребности "маленькой среды и с усложнением жизни, с возникновением разнообразных меновых сделок, должно уступить место закону"17.
Шершеневичу вторил Е.В. Васьковский. Он доказывал, что абсолютная свобода правотворчества хоть и "не ставит законодателя в положение судьи, но зато, наоборот, делает судью в известной мере законодателем". Затем, она не обеспечивает единообразия судебной практики, столь важного для прочности гражданского оборота, и дает большой простор для произвола судей, прикрываемого ссылками на внутреннее убеждение18. 
Вообще, требование определенности правовых норм было постоянным рефреном в выступлениях оппонентов С.А. Муромцева. Taк, М.А. Унковский указывал на опасность превращения закона в нечто подобное дельфийскому оракулу, издававшему неопределенные звуки и произносившему темные слова, смысл которых предоставлялось каждому толковать как ему угодно, по формуле "понимай, как хочешь"19. Эта уязвимая сторона учения Муромцева особенно бросалась в плаза. По мнению В.Д. Зорькина, закон у него "фактически превращается в эскиз, более или менее вероятное предсказание того, что на практике решат суды и другие правоприменительные органы"20.
Вдумчивым критиком свободного судейского правотворчества был И.А. Покровский. Он подробно разбирает аргументы сторонников школы "свободного права". Так, некоторые из них пытались парализовать указание на возможность личного произвола судьи возражением, что всё равно никаких объективных гарантий против этой опасности нет, и весь вопрос заключается в надлежащем личном подборе судебного персон (а в сущности, так думал и Муромцев). На это Покровский возражал, что "общество дает только таких судей, которых оно может (дать), и всякий судья... неизбежно будет захвачен политическими, этическими и т.п. течениями своего времени"21. И хотя представители указанной школы гoвoрят, что и при "традиционной методе" по существу судьи сплошь и рядом под видом толкования закона или применения его по аналогии проводят то, что им кажется справедливым, говоря проще - то, что хотят провести, Покровский указывает, что для судейского субъективизма простора при этой "методе" значительно меньше: она принципиально отрицает возможность личного усмотрения, меж тем как "школа свободного права" его принципиально признает, а это имеет совершенно различное действие на психологию и поведение судьи22.
"Общественное правосознание", которое якобы может и должно руководить поступками судьи, в действительности не являлось, по верному замечанию Покровского, сколь-нибудь единым в условиях тогдашней классовой разобщенности населения. Поэтому объективные начала справедливости (aequitas) и естественного права должны найти себе применение не в сфере суда, а в области законодательства23.
Одним из доводов против расширения полномочий судов за пределы аналогии права была ссылка на слабость чувства законности в русском обществе. Особенно настойчиво указывал на это обстоятельство Шершеневич. По его словам, судебное правотворчество, основанное на справедливости, может подорвать саму идею законности. Чувство законности заставляет поступать согласно закону, то есть общему правилу, невзирая на конкретные условия его применения и даже несправедливость его в отдельных случаях. Но именно конкретная точка зрения свойственная русской публике в целом и даже русским судам. Она "приводит именно к тому сочувственному отношению к преступникам, которое характеризует русского человека в отличие от западноевропейца, и от которого становится неловко потерпевшему, этому невольному виновнику страданий подсудимого". Отсюда же свойственные русской публике симпатия к защитнику и несочувствие к прокурору24. 
Характерно, что приверженец учения о естественном праве И.В. Михайловский в этом пункте был солидарен с позитивистом Шершеневичем. Высказываясь, в принципе, за расширение полномочий суда в области правотворчества, Михайловский все же оговаривался, что многое зависит от условий места и времени: "Например, для народа, в плоть и кровь которого не вошло еще уважение к закону... едва ли целесообразно слишком расширять пределы судейских полномочий"25.
Правда, в отличие от Михайловского, признававшего закон "орудием грубым и несовершенным", Шершеневич, кажется, был уверен в возможности чуть ли не безграничного совершенствования законодательной техники. По мысли Шершеневича, "свободное применение судами принципа справедливости сглаживает недостатки действующего права, отчего возникает впечатление, будто все идет хорошо, и законодателю закрывают глаза на действительность"26. Однако этот изысканный довод Шершеневича не мог убедить его оппонентов, ибо их задача как раз в том и заключалась, чтобы выработать такую систему, при которой "все идет хорошо" без непременного вмешательства законодателя. 
Итак, в русской юридической мысли мы находим два различных взгляда на роль и пределы судебного правотворчества, крайними выразителями которых явились Муромцев и Шершеневич. Их подходы во многом типичны для двух направлений в позитивизме - юридического и социологического, поскольку естественно вытекают из тех посылок, которые лежат в их основе. 
Надо заметить, что участники спора больше преуспели в критике построений своих оппонентов, нежели в решении самой проблемы путей совершенствования и развития права. Критика Муромцевым положений догматической юриспруденции была эффективной, а его разделение права на "живое" и "мертвое" - научно и практически плодотворным, но в целом его концепция отнюдь не была лишена слабых мест. Прежде всего, она была слишком схематично разработана самим автором: пределы судейскому усмотрению не были четко им обозначены. Кроме того, Муромцеву была свойственна переоценка возможностей теоретической социологии. "Общее гражданское правоведение" как строгая наука, изучающая законы развития гражданского права, не состоялась и, наверное, не могла состояться, так как сомнительно само существование подобных законов27. Kак следствие, не состоялась и "научная политика права", призванная определять цели и приемы, которыми должны руководится законодатель и судья. 
Интересно, что теория Муромцева не предусматривала такой ситуации, когда "мертвыми" могут оказаться как раз более "передовые" нормы, а судебная практика будет удерживать хотя и "живой", но более архаичный правопорядок. Между тем в России, где реформы, идущие "сверху", обычно встречают упорное сопротивление "снизу", это было вполне реальной возможностью. Либеральный и просвещенный судья, в котором нуждалась теория Муромцева для своего воплощения, был во многом фигурой вымышленной. Можно предполагать, что неприятие этой теории другими либеральными правоведами и объяснялось отчасти их боязнью судебно-административного произвола в условиях все еще самодержавной России. 
Концепция Муромцева была своего рода интеллектуальным вызовом, во многом аналогичным тем, которые бросили устоявшимся представлениям Ф. Жени - во Франции, Е. Эрлих - в Австрии и Германии, О. Холмс - в Америке28. Будучи во многом умеренней названных авторов и их поcледователей, Муромцев, не отрицая важности законодательной деятельности, сумел показать большой потенциал судебного правотворчества. Теоретические изъяны учения Муромцева, его неприменимость в тогдашних условиях лишь ограничивают его значение, но не могут полностью его перечеркнуть.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Васьковский Е.В. Правотворческая деятельность новых судов в сфере процесса и права гражданского // Судебные уставы за 50 лет. Спб, 1914. Т. II. C. 384-385.
 2 Там же. C. 383, 387, 406-408.
 3 Муромцев С.А. Определение и основное деление права. М., 1879. C. 140; его же: Право и справедливость // Судебный вестник. 1892. Кн . 2. C. 250.
 4 Муромцев С.А. Суд и закон в гражданском праве // Юридический Вестник. 1880. № 11. C. 386.
 5 Там же. C. 388.
 6 Муромцев С.А. Определение и основное разделение права. C. 154-155.
 7 Муромцев С.А. Суд и закон в гражданском праве. С. 395.
 8 Муромцев С.А. Определение и основное разделение права. С. 14.
 9 Зорькин В.Д. Муромцев. М., 1980. С. 5.
 10 Коркунов Н.М. Общая теория права. М., 1994. С. 296.
 11 Петражицкий Л.И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. Спб., 1907. Т. II. C. 572-574.
 12 Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. Рига, 1924. C. 371.
 13 Там же. C. 751.
 14 Там же. C. 754-755.
 15 Там же. C. 756.
 16 Там же. C. 756-757.
 17 Там же. C. 378-380.
 18 Васьковский Е.В. Указ. cоч. C. 377.
 19 Унковский М.А. О неясности законодательства как общественном бедствии и о ближайших путях к его устранению. Спб., 1913. C. 5-6.
 20 Зорькин В.Д. Указ. cоч.. C. 101.
 21 Покровский И.А. Гражданское право в его основных проблемах. М., 1918. C. 68.
 22 Там же. C. 71.
 23 Там же. C. 70, 72.
 24 Шершеневич Г.Ф. О чувстве законности. Казань, 1897. C. 16, 26-27.
 25 Михайловский И.В. Наказание как фактор культуры. М., 1905. C. 48.
 26 Шершеневич Г.Ф. О чувстве законности. C. 26
 27 Hayek F.A. Law, legislation and liberty. Vol. 2. London, 1976. P. 58-61. См. также: Хайек Ф.А. Общество свободных. Лондон, 1990. C. 228-232.
 28 Friedmann W. Legal Theory. London, 1947. P. 60-61, 115, 178-185, 211-216, 224-225.




М.Г. Флямер 


ПРАВОВАЯ РЕФОРМА, ПРАВОТВОРЧЕСТВО, "СОЦИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА" - 
ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ИЗМЕНЕНИЙ 
В УГОЛОВНОМ ПРАВОСУДИИ 


Реформы и "правотворчество" в уголовном судопроизводстве

В условиях социально-политического кризиса и быст
	рых общественных изменений становятся актуальны
	ми средства запуска и реализации правовых преобразований. Возникает практическая необходимость в особом понятийном и терминологическом аппарате, на который - как на "строительные леса" - могли бы опереться политики, реформаторы, управленцы в ходе создания новых общественных отношений. Подобная необходимость в истории Европы уже приводила к расцвету правовой культуры. И наоборот, завершение такого строительства1 (а для европейцев ХХ века важно, что это завершение произошло во второй половине ХIХ века) приводит к упрощению правовой культуры, отмиранию многих "тонких" различений и представлений2, входивших в "строительные леса" новых правовых практик, к распространению юридического позитивизма. 
Сегодняшняя социально-историческая ситуация России, проведение судебной реформы3, а если говорить об уголовном праве, то принятие нового Уголовного кодекса РФ и организация в России первых экспериментальных программ в области восстановительного правосудия, - все это требует специально прояснить понятие "правотворчества", в качестве одного из ключевых средств мышления и деятельности обеспечивающего проведение правовых реформ в различных областях общественной деятельности, в особенности в уголовном правосудии. 
Одним из источников, используемых в этой работе и обогащающих понимание указанной темы является опыт судебной реформы 1991-1995 гг., проходившей при определяющем участии Отдела судебной реформы и судопроизводства Государственного правового управления Президента РФ (начальник Отдела - С.А. Пашин).

Два типа реформ

Укажем четыре основные проблемы, которые, будучи осознанны и поставлены применительно к конкретной области общественной деятельности, востребуют как правовую реформу в этой области, так и обуславливают формирование новой специальной (иногда отраслевой, иногда межотраслевой) правовой практики:
1. Преодоление ситуаций аномии, в смысле социально очевидного распада действовавших регуляторов поведения и деятельности людей. В перечень таких регуляторов можно внести авторитет ценностей, традиционную культуру, идеологию, профессиональную культуру, организационные и дисциплинарные рамки. 
2. Конституирование таких новых культурных типов деятельности и развитие соответствующих сфер деятельности, которые затрагивают значимые интересы людей, общества в целом, что сопровождается соответствующей правовой динамикой.
3. Необходимость трансформации тех общественных отношений, где доминирует "сила" различных социальных субъектов (поскольку они обладают экономической или государственной властью), а не справедливость, гарантированная политической организацией общества. Подобная трансформация требует создания эффективных механизмов правового регулирования этих отношений.
4. Утверждение единого мирового/регионального порядка, вызывающего политические обязательства правительств, что ставит вопрос об изменении местной правовой практики. 
Все эти ситуации объединены тем, что их проблемным ядром оказывается не столько новация, связанная с привнесением инструментов и процедур в реформируемую область деятельности, сколько мировоззренческий сдвиг правопонимания и сознания различных профессионалов, включенных в эту область. Реформа должна трансформировать ценностные, мировоззренческие ориентиры деятельности. На наш взгляд, этим обстоятельством и задается специфика правовой реформы, в отличие от различных узкотехнологических реформ, которые безразличны к этому ценностному и мировоззренческому измерению деятельности. 
Понятие о правовой и технологической реформе, имеет эвристический потенциал и в случае, когда в качестве реформируемой области деятельности выступает работа органов уголовного правосудия. 
Например, в 1966 году в УПК РСФСР был введен раздел 9 "Протокольная форма досудебной подготовки материалов". Данная реформа, проводилась для целей усиления уголовной ответственности за хулиганство (ч. 1 ст. 206 УК РСФСР 1960 г.) и должна была обеспечить упрощенное дознание и ускоренное рассмотрение дел судом. По мнению комментаторов, протокольная форма должна повысить эффективность судебной репрессии без снижения качества расследования и судебного рассмотрения дел4. После введения "протокольная форма" заработала: "используя протокольную форму, милиция и суды России добились того, что число судимых за хулиганство без отягчающих обстоятельств в 1967 г. в сравнении с 1966 г. удвоилось, достигнув 67014 человек. В последующие годы обнаружилась тенденция к снижению этого показателя..."5.
Введение протокольной формы - это пример реформы, делаемой целиком в рамках господствующего для того, советского времени правопонимания. Такие реформы можно назвать технологическими реформами в области правосудия, в отличие от реформ правовых. Тот факт, что реформа осуществлялась целиком в рамках господствующего правопонимания и сделало ее успешной, а соответствующую технологию неимоверно живучей. Благодаря лоббированию заинтересованных ведомств, эта технология далеко шагнула за рамки статьи о хулиганстве и охватывает сегодня 40 различных видов преступлений (ст. 414 УПК РСФСР). 
Реальные поправки произошли совсем недавно: позиции, выраженные в Концепции судебной реформы и Конституции РФ, посредством решения Конституционного Суда, привели к реформированию самой этой технологии. В 1996 году Конституционный Суд признал ст. 418 УПК РСФСР (возбуждение дела в суде в порядке протокольной формы досудебной подготовки материалов) не соответствующей Конституции РФ, так как. в соответствии с ч. 1 ст. 118 Конституции на суд не могут быть возложены функции, не согласующиеся с его положением органа правосудия6. 
Период с 1991 г. в России может и должен быть проанализирован как время собственно правовых реформ в уголовном правосудии (т.е. в основном реформ господствующего правопонимания, особенно в судейском корпусе). Особенно интересны мероприятия 1992-1995 годов, связанные с введением суда присяжных, которые значительно отличались от введения протокольной формы. Судебная реформа, имея в виду 2 и 3 из перечисленных выше проблем уголовного правосудия, была направлена на радикальное изменение господствующего правопонимания7, включая сюда:
??изменение нормативной картины значения суда в обществе и способа судейской деятельности в особенности;
??организацию судебного процесса на состязательных началах, где роль судьи заключается в обеспечении надлежащей правовой процедуры;
??юридизацию судейского профессионализма и создание условий для того, чтобы уважение надлежащей правовой процедуры стало собственным аксиоматическим состоянием судейского правосознания. 
Более того, юридическое производство и сегодня вовлечено во все перечисленные выше четыре типа проблемных ситуаций, востребующих собственно правовые реформы. 
Первый тип ситуаций развивают сегодня правозащитники, добиваясь публичного признания применения пыток в органах милиции8. Пример второго случая - включение в сложившийся порядок деятельности органов дознания, следствия, суда, новых культурных видов деятельности в форме технологии примирения9. Как и во всякой правовой реформе, здесь требуется дополнить технологическую новацию еще и направленным изменением уголовного правопонимания и определяющих его концепций (более подробно это будет раскрыто в последнем разделе статьи). 
В дальнейшем, содержание понятия "правотворчества", в узком и точном смысле, будет использоваться именно в связи с контекстом проблемных ситуаций, в отношении которых необходима и реализуется правовая реформа. 
Для области уголовного правосудия ситуация, которая вплотную продвигает к выявлению смысла "правотворческого аспекта" правовой реформы, состоит в том, что в среде юристов так и не сформировались консолидированные группы, являющиеся движущей силой процессов правовых преобразований (препятствием тут является ведомственный разброд, консерватизм и хорошая адаптивность10 профессии). С другой стороны, в той мере, в какой процессы преобразований инициируются извне юридического производства, юристы-практики оказываются их участниками. Более того, сами результаты этих преобразований в значительной мере будут определяться тем, насколько "реформаторам" удастся создать масштабные слои специалистов, желающих и могущих работать по-новому. Кроме того, в современном мире правовая организация обеспечивается не только юристами, но и общественными правозащитными движениями, а поэтому вопрос следует ставить еще более широко. 
Создание подобных групп практиков, реализующих в своей деятельности измененное правопонимание - отнюдь не простая политическая, управленческая и образовательная задача. Ее осознание обычно дополняется "простым" суждением о том, что наиболее логичным и эффективным осуществление реформ будет в том случае, если широкому общественному реформаторству предшествует реформа образования. Это все так, но! В условиях, когда реформам российского уголовного судопроизводства 1991-1995 гг. не предшествовала реформа юридического образования, актуальной стала именно проблематика "правотворчества" самих практиков, в котором выражается их вовлеченность в реформу.
В контексте анализа опыта мы далее коснемся того, каким было решение этой задачи для уголовного правосудия в ходе судебной реформы 1991-1995 годов.

Правотворчество: понятие и опыт
Понятие

Для продвижения правовой реформы в различных областях общественной деятельности необходимо опереться на различение права как действительности и права как реальности11.
Право - не вещь, оно не существует вещным образом12. Право, как и многие другие "вещи" общественно-исторической деятельности человечества, существует через знание человечества о нем (как писал Гегель: "Право - это идея..."). Более точно, следует говорить о том, что знания задают действительность (идеальную действительность) "права". Например, исторические знания о различных перипетиях обществ, государств, личностей задают такую идеальную действительность. Само "право" можно охарактеризовать как содержание этих знаний. Право существует также в культуре в виде процессов передачи из поколения в поколения прототипов и образцов правовой организации. Научные исследования текущей юридической практики также могут быть указаны в качестве пространства существования права (особой действительности права). 
Итак, право существует для человечества через знание о нем. Но само это знание в эпоху реформ и социально-инженерных преобразований выступает не столько как дескрипция (как описание того, что есть или было), но и как знание-проект (проект общественной системы в ее будущем состоянии). Здесь лежит начало трансформации всех знаний о праве - нужно получить представление права как возможности, а именно возможности в плане реализации его (права) в будущих действиях граждан, юристов, представителей властных органов и т.д. Именно этот тип знания о праве (как о возможности) лежит в основе правовых проектов, именно он наиболее важен в России, где речь идет о правовых реформах. 
В этих условиях в центре внимания оказывается вопрос о реальности права как результата процессов реализации правовых проектов. О реальности права можно говорить, имея в виду, что формируется коллектив (общность) людей (для правовых реформ в области уголовного правосудия важно, что бы в ее состав входили профессиональные участники процесса), который не только знаком с содержанием знания (о праве), составившем проект, но и начинает применять это знание для изменения общественной направленности собственной профессиональной деятельности, ее хода и результатов. Фактически это означает, что члены общности ориентированы на право нормативно - они не просто нечто знают о том, что такое право или каким оно бывало, но и хотят нечто определенное отстаивать своею волею, утверждать действием в качестве должного быть права. В общественной деятельности этой активной группы возникает эффект пересечения знания (представления) и деятельной воли, что и образует особую реальность (реальность права). Разумеется, эта реальность поддерживается усилиями и энергией этого коллектива и их последователей. 
Действительность задается знаниями (и в этом смысле она идеальна и фиксирует "то, что есть" в логическом смысле этого выражения), реальность задается действиями, осознанно направленной волей коллектива. 
Для закрепления этой реальности и обеспечения ее воспроизводства правовая реформа должна быть дополнена институциональным и профессиональным строительством Структуры деятельности, посредством которых реализуются правовые проекты, должны быть описаны и переведены в ранг обязательных культурных норм профессиональной деятельности. 
Успех правовой реформы в какой-либо области деятельности будет во многом определяться формированием в ней описанной выше общности-с-реальностью. Такая общность, действуя в конкретно-исторических условиях, начинает "выращивать" в собственной деятельности новое правовое содержание, чем и задает шаг общественно-исторического развития правовой практики. Прежде чем право начнет доминировать в масштабах общества в целом, малая группа должна отработать применение правовых принципов к организации и изменениям в своей собственной деятельности. 
Интересно, что все, о чем мы здесь пишем, было реализовано в судебной реформе 1991-1995 годов.

Опыт судебной реформы 1991-1995 гг.

В данной работе нам важно подчеркнуть, что один из наиболее важных аспектов судебной реформы 1991-1995 годов состоял в том, что ее проведение опиралось на принцип формирования в судейском корпусе особой общности-с-реальностью. Именно Закон от 16 июля 1993 года "О внесении изменений и дополнений в Закон РСФСР "О судоустройстве РСФСР", Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР, Уголовный кодекс РСФСР и Кодекс РСФСР об административных правонарушениях" (говоря проще - закон "О суде присяжных") создал условия для легальной перестройки деятельности судей областных/краевых судов РФ и судебной системы на основе правового проекта, вынашиваемого реформаторами. 
В соответствии с этим законом и по мере вступления его в действие в 9 регионах России, граждане, обвиняемые в целом ряде уголовных преступлений, подсудных краевому/областному суду, получили обеспеченное право на рассмотрение своих уголовных дел судом присяжных. Судьи этих областных/краевых судов добровольно согласившиеся стать участниками правового эксперимента и получившие специальную подготовку13  и образовали из себя новую общность. 
Общее число этих судей, вошедших в новую форму судопроизводства по сравнению с судейским корпусом России (около 15500 человек) было не велико, в то время - порядка 100 человек. Реформаторы предполагали, что прежде чем новое понимание правосудия и ценностное отношение судей к надлежащей правовой процедуре начнет доминировать в масштабах уголовного судопроизводства в целом, малая группа судей, прокуроров, адвокатов вовлеченных в суды присяжных, должна отработать применение правовых принципов к организации и изменениям в своей собственной деятельности. Для обеспечения этого изменения и был нужен суд присяжных. И сама по себе это была отнюдь не простая задача. Например, излагая результаты исследований того, как начали работать профессионалы в судах присяжных, С.А. Пашин замечает: 
"Если проанализировать деятельность судей и сторон в уголовном судопроизводстве, то следует вывод, что профессиональные юристы, оказавшись в условиях состязательного процесса, воспроизводят, хотя и со значительно меньшей интенсивностью, прежние формы поведения. Именно этим объясняется, что прокурор, привыкший к роли должностного лица, осуществляющего высший надзор за исполнением законов, и лишь осваивающий функцию стороны в процессе, порою столь же интенсивно, как и защитник, привлекает внимание суда к полученным с нарушением закона доказательствам. Защитники охотно соглашаются с возвращением дел для производства дополнительного расследования. Современный судья не довольствуется ролью арбитра, по традиции активно вмешиваясь в формирование доказательственной базы вердикта: 20% исключенных из разбирательства доказательств были устранены по инициативе председательствующего"14. Приведем еще одну цитату:
"Но главное, что они (профессиональные юристы - М.Ф.) приспосабливаются к новым формам работы, а не устраивают им обструкцию".
Что касается судей - целевой группы реформы, то введение суда присяжных сделало одну любопытную вещь. Условия работы в процессе с присяжными поставили их в такое положение, когда председательствующий судья должен был (усвоив в той или иной мере "дух" закона о суде присяжных) оперировать с новым для себя предметом - соблюдением надлежащих правовых условий исследования обстоятельств дела в ходе судебного состязания (см. статьи 435, 429 УПК РСФСР). И именно за это с него и был спрос в вышестоящем Верховном Суде15. 
Таким образом, внедрение Закона о суде присяжных полностью изменило для судей "интерьер" их деятельности. Их положение в процессе стало весьма отличным от того, что предусматривалось советским уголовным процессом, и адекватные этому положению ходы, а тем более конкретные нормы судейской деятельности, еще только должны были сложиться и отдифференцироваться (в ходе реформы) от новых же судейских ошибок. Как это можно обеспечить практически? 
Это оказывается ключевым вопросом правовой реформы. Отсутствие внятного ответа на него вполне может превратить правовую реформу, внедряющую новые правовые нормы в деятельность профессионалов (судей, прокуроров, адвокатов) в деструктивную силу, разрушающую привычную технологию работы, но не создающую ничего взамен.
В этом свете становятся понятны проведенные после судебной реформы психологические исследования в сфере юстиции, которые имеют дело с процессом включения все новых судей в работу судов присяжных, причем, что очень важно, с процессом, продолжающимся в силу инерции функционирования узаконенного института присяжных, но вне задач поставленных судебной реформой и практических форм ее проведения. Не удивительно, что психологи описывают состояние профессионального судейского сознания как "шоковое", в смысле "когнитивного шока"16. 
В чем же состоял опыт судебной реформы, в плане интеллектуальной поддержки профессионалам, поддержки помогающей снять состояние "когнитивного шока" и зафиксировать только обретаемую, пока еще "мерцающую" правовую реальность уголовного процесса? 
Изучение ситуаций и хода судебной реформы подсказывает, что реформаторы нашли для выявления элементов и формирования работающих образцов нового профессионализма две практические формы. Одна из них - научно-практические лаборатории при судах - уже описана в работе Л.М. Карнозовой17. Мне бы хотелось углубить анализ второй такой формы - "Летописи суда присяжных".
"Летопись суда присяжных" (редактор - С.А. Пашин) была неофициальным печатным изданием Отдела судебной реформы и судопроизводства Государственного правового управления Президента РФ. Семь выпусков "Летописи" предназначались для описания, распространения, комментирования рабочих документов и самостоятельных решений судей, работающих по новому закону о суде присяжных. На наш взгляд, именно "Летопись суда присяжных" являлась одновременно и печатным органом новой общности судей и средством укрепления в их деятельности особой правовой реальности. Важен в этой связи подзаголовок, который имела "Летопись": "Прецеденты и факты". 
"Летопись" влияла на сознание и деятельность не через обсуждение идеологии, не через философский анализ и выход к рамкам, в которых можно было помыслить право, презумпцию невиновности, состязательность, независимость суда и т.п., а через текстовое задание содержательных единиц работы суда и судьи, несущих в себе ядерные процедуры и функционально-технологические узлы нового уголовного правосудия. Это обстоятельство видимое, в первую очередь, из позиции реформаторов и делало публикуемые решения прецедентными, не в смысле "прецедентного права", но в смысле прецедентов (проявлений или даже знамений) новой правовой реальности, узнаваемой в конкретных решениях судей. Учреждение "Летописи", ее составление и работа с судами для этого, рассылка и влияние в умах - это и есть пример организации правотворчества.

Понятие (продолжение)

На основе проведенного выше анализа опыта можно наметить содержание принципа "организации правотворчества" как обязательного аспекта правовой реформы и оформления общности-с-реальностью. Сам этот принцип актуализируется, когда к правовой реформе подходят (как это было в истории судебной реформы 1991-1995 годов) как к культуртехнической в своей сути. Внедрение новых правовых норм в деятельность различных профессиональных и социальных групп (например, Закона о суде присяжных в деятельность судей) мыслится именно как предпосылка превращения их в носителей новой профессиональной культуры. 
Вне таких культуртехнических задач, эти претендующие на закрепление рамок целостного поведения, новые процессуальные нормы, не будучи подкреплены и не получив опоры со стороны более локальных и дробных норм мышления и деятельности (юристов), никогда не будут реализованы и превратятся в деструктивный фактор на поле правосудия.
Именно поэтому доминирующие среди юристов профессиональные нормы и обыкновения должны быть специально подвернуты пересмотру и ревизии. Только в этом случае можно надеяться на то, что представители этих групп, самим своим профессиональным сознанием окажутся принадлежащими к новым культурным нормам, а внедряемые правовые новеллы и процедуры не будут преодолены вошедшим в них человеческим материалом, который может их умело приспособить к своим обыкновениям, ведомственным и частным интересам18. Новые правовые нормы являются ключевым средством осуществления правовой реформы. Их преобразующая роль - в том, чтобы качественно изменить "интерьер" деятельности участников общественных отношений. Но этого часто не достаточно для обеспечения нормального функционирования новых институтов. Проблема инерции сознания и поведения всех участников реформируемого правового института - неизбежный фактор, с которым приходится сталкиваться любой реформе и любому реформатору19.
В понятии о "правотворчестве" - подразумеваются мероприятия правовой реформы, выполняющие культуртехническую функцию, мероприятия, в которых происходит ревизия, рефлексия и смена действующих на микроуровне норм профессионального сознания и поведения. 

*  *  *

Судебная реформа 1991-1995 гг. дала четкий пример методического ядра проведения правовой реформы. Это ядро (формирование общности-с-реальностью и организация правотворчества профессионалов, несущая культуртехническую направленность) обязательно должно сохранить свое значение для будущего, стать своеобразным образцом для последующих, только замышляемых реформ, как бы они не различались с этой реформой по своему предмету и мировоззренческим основаниям. 
Вычленение культуртехнической компоненты правовой реформы заставляет поставить вопрос о ее собственных научно-исследовательских и философских предпосылках и обеспечении (в отличие от обеспечения юридической составляющей реформы). На мой взгляд, в качестве обеспечения такой культуртехнической составляющей реформы, нельзя ограничиваться довольно распространенным анализом социально-политической детерминации уголовного правосудия в целом20 и уголовно-правовых оценок21 в частности. На наш взгляд, в этом обеспечении важным блоком является исследовательская реконструкция историко-культурного смысла вводимых правовых практик. В этом контексте мы и построим последнюю часть данной работы.

Правопонимание в духе "социальной культуры" - 
парадигматический сдвиг в уголовном правосудии

Преобразования в уголовном процессе многообразны, для данной статьи интересна только та их часть, для которой принципиален культурологический горизонт рассмотрения. Именно в этом горизонте формируются новые реальности, значимые в сфере уголовного правопонимания и практики, складываются источники правовой реформы. Более 20 лет назад в исследованиях криминолога Нильса Кристи22 был заявлен культурологический протест системе карательного уголовного правосудия. Сегодня этот протест развивается в настоящую революцию, имеющую и сторонников по всему миру, и четкую программу23. Данная работа примыкает к этому движению. 
Более конкретно, применительно к вопросам изменения доктрины уголовного правосудия в России, речь будет идти о разработке и содержании понятия "социальная культура".
Раскрытие содержания этого понятия необходимо вести с позиций анализа имеющего место в России исторического усечения, разрыва культуры уголовного правосудия24 (в связи с которым развивается и на преодоление которого направлено данное понятие). Чтобы выявить этот разрыв, обратимся к отечественной истории.
Для истории российского государства и, в частности, правосудия фундаментальное значение имеет факт культурной неоднородности, более того - раздвоенности российского социума25. Особенно явной эта раздвоенность азиатского и европейского, патриархально-общинного и индивидуально-личностного в одном народе заявляет себя в Петровскую эпоху. Вот как пишет о расколе В.Пастухов: "Это не столько массовое движение второй половины XVII в., сколько сущность нового типа российской культуры, пришедшего на смену культуре Московии. Это была особая, единая, но внутри себя расчлененная надвое культура. В одном народе как бы сосуществовали два социума, различавшиеся между собой не условиями жизни, а своим бытом, ментальностью и даже таким индикатором культуры, как язык. Иногда кажется, что "верхи" и "низы" (условно) российского общества в XVII - XIX вв. имели разную историю, насколько велика пропасть между ними..."26.
Наличие особого цивилизационного состояния и культурной раздвоенности отображалось в параллельном существовании двух правовых систем для разных слоев населения. В частности, "в период с 1860 по 1920 гг. в российском законодательстве существовал дуализм, связанный с особым положением крестьянства"27. В сфере правосудия удвоение проявлялось в разделении правосудия государственного ("городского") и общинного ("сельского"), а также в том, что в деревнях большинство конфликтов решали старейшины общины. Они назначали наказание, распределяли ущерб, который должен был возместить нарушитель, и обращались в волостные суды лишь в случаях тяжких правонарушений. Для того чтобы понять, как выглядело это общинное правосудие, можно обратиться к следующей иллюстрации. 
По заданию Российского Сената, в начале века в сельскую местность были посланы молодые адвокаты с целью разобраться: что происходит в селах с правовыми решениями, касающимися большинства населения. Адвокат описал следующий случай: 
"Старейшины судят двоих крестьян, между которыми произошел спор из-за участка земли. В результате было принято решение: "А прав, а Б не прав. Поэтому А получит две трети, а Б одну треть участка земли". На это молодой адвокат замечает: "Если А прав, то он должен получить всю эту землю, а если нет, то вообще не может получить эту землю. Как можно принимать такое решение, как Ваше?" Старейшина же ему отвечает: "Земля это только земля, а жить им в одном селе до конца жизни". Другие принципы, другое мышление"28. 
Действительно, общинное правосудие имело в своей основе "другое мышление" - оно было способом разрешения конфликтов силами самой общины, проходило в органичных ей формах (с использованием посредничества уважаемой общественности) и придерживалось ценностей коллективной жизни. Общинным судом разбирались также уголовные дела, связанные с посягательством против личной чести и телесной неприкосновенности (обиды и побои). Восстановление справедливости происходило через помощь жертве и возмещение ущерба. При этом община в основном не прибегала к дорогостоящему и часто неэффективному механизму государственного или волостного правосудия29. 
Для новой истории уголовного правосудия России важно подчеркнуть три ключевых обстоятельства, вытекающих из особенностей российской культуры и факта длительного исторического присутствия такой формы разрешения конфликтов и судебной власти, как общинное правосудие:
Во-первых, в России карательная практика государства касалась заведомо меньшей части всех совершаемых преступлений30. На протяжении длительного времени она дополнялась санкциями общинного правосудия и реализовывалась в единстве с механизмами обычного права.
Во-вторых, большинство российского населения никогда не ценило, да и не знало строго юридической "грамматики" судопроизводства. Легкость, с которой большевикам удалось ликвидировать не только дореволюционный суд, но и всю правовую надстройку, объясняется тем, что большинство населения просто не ценило суд, работающий по лучшим европейским образцам31.
В-третьих, не уничтожение государственного уголовного правосудия царской России, а окончательный распад механизмов обычного права в советское время стал определяющим фактором масштабов деятельности уголовного правосудия.
Последнее замечание, поскольку оно связано с современной ситуацией, следует раскрыть подробнее. 
За последние два века Россия окончательно вышла из длительное время существовавшей ситуации, в которой культурные механизмы, действовавшие в крестьянской общине, являлись естественной границей для карательной практики государства и принимали на себя большую часть преступных деяний. Сегодня, когда эта граница исчезла, а придававшие ей смысл социокультурные механизмы распались, требуют переосмысления прежние доктринальные положения уголовного права, в которых (в XIX - начале XX вв.) фиксировалось, что "предметом курса уголовного права должно быть изучение юридической конструкции преступных деяний и вызываемой ими карательной деятельности государства, изучение совокупности норм, определяющих наказуемость преступных деяний..." (курсив - М.Ф.)32. 
Было бы глубоко ошибочным расширять область действия положений уголовного права, приспособленного только организовывать карательную деятельность государства, на всю ту массу правонарушений, которая порождается, но не купируется, (как это было до урбанизации России) обширным действием механизмов обычного права. Действительно, подобное расширение, подразумевает не только карательное отношение к преступлению, но и совершение полного цикла уголовного преследования по каждому событию, содержащему признаки преступления. В условиях криминального взрыва, который происходит во всех экономически развитых государствах, начиная с 1950-х годов, подобное расширение масштаба карательной деятельности становится просто непосильным для государственного бюджета, на содержании которого находится уголовная юстиция. 
Именно это и произошло в советское время - постепенное отмирание (уничтожение) общинных форм жизни и психологии дополнялось превращением уголовной карательной доктрины в единственно признанную в правосудии, именно эта доктрина была распространена на всю область преступного. 
Интересно сопоставить данную тенденцию с тем, что произошло в зарубежных государствах в условиях сильного роста криминальных проявлений. Более подробный анализ выполнен Общественным Центром содействия реформе уголовного правосудия33. В условиях существенного роста преступности (даже в благополучных странах Северной Европы за 30 лет количество преступлений выросло более чем в 4 раза) в большинстве государств не только меняется уголовная политика, но и возникает то, что можно назвать политикой государства в области правосудия. В сферу этой политики входит интенсивное развитие органов уголовной юстиции, увеличение пропускной способности органов правопорядка и уголовной юстиции без потери качества результатов их работы. Эта новая политика также решает задачу сокращения сферы деятельности уголовной юстиции. Отчасти это достигается корректировкой следственной и судебной практики, расширением возможностей для прекращения уголовных дел на всех стадиях уголовного правосудия (например, за счет более широкого использования института возмещения ущерба). В рамках политики в области правосудия более кардинальным, но требующим дополнительных расходов, направлением являются стратегии, предусматривающие создание новых (и расширение существующих) институтов и служб, оттягивающих на себя значительный поток очевидных и не представляющих большой сложности для расследования уголовных дел. Все большее распространение получают так называемые "примирительная юстиция", "компенсационная юстиция", "юстиция причастных", третейские суды34. 
В рамках нашей темы важно подчеркнуть, что формирование подобных новых практик35 в России обязательно должно быть связано с изменением статуса уголовного права в качестве дисциплины, формирующей сегодня мировоззренческое основание для всей области уголовного правосудия. Если для противодействия "нетрадиционной" преступности (наркобизнес, профессиональная и организованная преступность, терроризм) свое практическое значение сохраняют обычные для уголовного права представления о "юридических конструкциях преступных деяний, вызывающих карательную деятельность государства", то организация не карательных практик, захватывающих в свою орбиту участников множества традиционных, не значительных преступлений должна основываться на измененном правопонимании и результатах экспериментального правотворчества. В контексте изменения мировоззренческого значения уголовного права становятся понятными и новая роль криминологии, и вообще необходимость использования широкого гуманитарного подхода к проблемам уголовного правосудия, позволяющего выдвигать гипотетические понятийные и онтологические основания новых практик. 
В связи с вышесказанным можно сделать следующие выводы. Российская юриспруденция нуждается в осознании и принятии позитивного смысла, заключенного в той общественной ситуации, когда "юридически отсталое" общинное правосудие дополняло правосудие государственное. На мой взгляд, этот смысл состоит в полагании границ карательной практике государства со стороны институционально закрепленных и органичных для общества, т.е. через его малые общности и граждан реализующихся механизмов (само)контроля. Такие механизмы работают на ограничение противоправного поведения, на поддержание справедливых межчеловеческих отношения и разрешение конфликтов.
Подобные признанные и институционализированные механизмы могут быть названы социальной культурой общества. В этом смысле всякое общество можно охарактеризовать с точки зрения силы или слабости его социальной культуры, имея ввиду наличие и определенность форм, в которых реализуются соответствующие практики, готовность широкого "народного элемента" к их использованию. 
Российская уголовная юстиция стоит перед дилеммой - либо мы создадим или сориентируем ряд институтов уголовного правосудия (отсутствующих или деградировавших сегодня) на восстановление элементов социальной культуры, либо мы будем обречены беспредельно расширять карательную практику государства, получая соответствующий набор последствий:
??непосильные затраты бюджета на содержание тюрем и исправительных колоний и, соответственно, убогое их содержание;
??широкое распространение криминального и репрессивного сознания;
??население, лишенное моральной силы и не способное противостоять правонарушениям.
Это дилемма до сих пор на глобальном политико-управленческом уровне не решена, что подтверждает общий вывод о развернувшейся в XX веке тенденции превращения идеологии и доктрины карательного уголовного права в единственное основание для всей области уголовного правосудия, и тем самым о исторически сложившемся состоянии усеченной культуры правосудия. 

А что в России?

Мы стоим перед необходимостью конституировать в сфере правосудия новые типы деятельности восполняющие усеченную культуру правосудия. Эти типы должны учитывать исторический и современный опыт уголовного правосудия и должны быть основаны на онтологических основаниях, прямо учитывающих проблематику восстановления социальной культуры. 
Опыт реформы 1991-1995 гг. подсказывает нам, что путь к реализации этих типов деятельности состоит в формировании новых общностей, которые самой своей деятельностью покажут, что они следуют измененному правопониманию, а в конечном счете - иной реальности. Это и есть содержание особой правовой реформы в уголовном правосудии, обусловленной более широкой системой изменений в политике36, международном праве37, результатами криминологических и других гуманитарных исследований38, активизацией различных общественных групп по всему миру.
В России об этой реформе только начали говорить, активной реформы пока нет, но процесс переосмысления отдельных институтов уголовного права в рамках нового правопонимания, а также создания подходящих юридических фикций, которые позволят функционировать этим институтам иначе, уже идет. 
Не проводя на этот счет специального исследования, можно указать следующий ряд примеров - развитие института примирения39, (в том числе института примирения в комбинации с институтом сделки с правосудием40, дискуссии о создании системы ювенальной юстиции, предложения об изменении института необходимой обороны41. Этот последний пример мы и рассмотрим более подробно.
Проблематика института необходимой обороны связывается Ю.Н.Юшковым с той российской ситуацией, когда контроль государственных правоохранительных органов теряет свою эффективность, поскольку стесняет взаимный внутренний контроль в обществе за противоправным поведением его граждан. Автор ставит вопрос именно об уголовно-правовой оценке использования оружия в состоянии необходимой обороны, поскольку понимает, что злодеи действуют, не испытывая страх перед законопослушными гражданами, что "их (граждан - М.Ф.) законопослушность начинается уже с того, что они отказываются от приобретения оружия даже для целей необходимой обороны, поскольку такое деяние не разрешается".
 Далее автор предлагает не осуждать граждан, использовавших незаконно хранимое оружие с целью необходимой обороны, за это незаконное хранение. По замыслу Юшкова, граждане должны освобождаться от уголовной ответственности за незаконное обладание оружием, использовавшегося ими в акте необходимой обороны, а сам факт использования этого оружия должен быть юридически приравнен к его добровольной сдаче, если в данном действии не содержалось другого состава преступления. В такой своей конструкции институт необходимой обороны стал бы инициировать более смелые действия обывателя по сопротивлению с оружием в руках неправомерным посягательствам на его/ее жизнь, здоровье, собственность и достоинство. 
Особый план размышлений автора, подводящий к интересующим меня темам, - "правовая реформа" и "изменение правопонимания в уголовном праве", связан не с вопросом об использовании оружия, а с вопросом о выносимой правоохранительными органами уголовно-правовой оценке этого использования, поскольку оно имеет место в акте необходимой обороны. 
Правовая реформа уголовного правосудия, в своем ядре содержит "сдвиг правопонимания" и, я бы сказал, особое прозрение самих профессионалов уголовного правосудия, выносящих ту или иную уголовно-правовую оценку (квалификацию). Понятия зрячести/незрячести, слепоты и прозрения (к чему-то) оказываются неимоверно важными в определении того, что происходит в самом этом "сдвиге правопонимания". 
Работа Ю.Н.Юшкова, интересна тем, что предлагаемую конструкцию института необходимой обороны, он обосновывает особой "направленностью прозрения" к тому, что он называет "потенциал общественной полезности" акта необходимой обороны. Изучение следственной и судебной практики по делам, по которым применялся закон о необходимой обороне или превышении ее пределов, привело его к выводам о "слепоте" органов суда и следствия в данном отношении:
"При таких условиях (когда акт необходимой обороны пресекает совершение тяжких преступлений, и его не применение привело бы к полному развитию этих преступлений - М.Ф.) можно утверждать, что действия, направленные на пресечение преступных нападений и предотвращение вредных последствий, обладают значительным общественно-полезным зарядом. Причем, потенциал общественной полезности акта необходимой обороны, как правило, настолько внушителен, что нейтрализует общественную опасность незаконного обладания оружием, а то и перекрывает его. В результате последнее деяние лишь внешне, формально подпадает под признаки преступления, предусмотренного статьей 222 УК РФ. 
Вынесение указанных выше решений (решений суда в которых оправдывают обороняющихся в тяжких преступлениях, одновременно квалифицируя в качестве преступного факт обладания оружием - М.Ф.), с нашей точки зрения, является неправильным"42.
Здесь я бы придал следующую интерпретацию мысли автора. Акт необходимой обороны, именно потому и несет "потенциал общественной полезности", что проистекает из ценности каждого индивида и его права на самосохранение. Юридическое обустройство факта использования гражданами оружия для самообороны, расширяет значение актов необходимой обороны до особого механизма контроля противоправного поведения опирающегося на эту ценность, т.е. механизма органичного, не отчужденного от общества, а имеющего основание в его членах. 
Таким образом позиция Ю.Н.Юшкова близка нашим размышлениям и по сути своей состоит в переосмыслении института необходимой обороны в духе понятия о социальной культуре. В этих новых рамках он и критикует текущую правоприменительную практику, ложную в своих оценках и проходящую мимо вполне достижимой общественной пользы. 

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Имеется в виду время после революций века в Англии в конце XVII века и во Франции в конце XVIII, когда завершилось формирование буржуазных демократических государств.
 2 К подобным представлениям следует отнести различения "права" и "закона", "нормы права" и "верховенства права", "правотворчества" и "законотворчества". К упрощениям правовой культуры следует также отнести действующий в умах "миф правового позитивизма" (Хеффе), а также смешение англоязычного понятия rule of law - "верховенства права (закона)" - со смыслом "правления по праву (закону)" (rule by law), и этого последнего, с русскоязычными понятиями "законности" и "правового государства" (Берман). См.: Хеффе О. Политика, право, справедливость (Основоположения критической философии права и государства). М.: Гнозис, 1994; Гарольд Берман. Верховенство права и его значение для России // Вестник Московской Школы политических исследований. 1996. № 5.
 3 Концепция судебной реформы в Российской Федерации // Cост. С.А. Пашин. М.: Республика. 1992. 
 4 Научно-практический комментарий УПК РСФСР // Под ред. Л.Н. Смирнова. М., 1970. С. 531.
 5 Ларин А.М., Мельников Э.Б., Савицкий В.М. Уголовный процесс России (Лекции-очерки). М.: БЕК, 1997. С. 144.
 6 Ст. 418 УПК РСФСР наделяла судью полномочиями по возбуждению уголовного дела и формулированию обвинения, что не согласовано с осуществляемой по данному делу функцией правосудия.
 7 Это обстоятельство, к сожалению, не было четко отрефлектировано и не было сделано достоянием политиков, исследователей, экспертов, занимающихся проблемами правосудия в России. Об этом свидетельствует интересная статья В.Пастухова, которая ставит проблему "профессионального правосознания судей". Таким образом, автор сам об этом не подозревая (прямо как мольеровский господин Журден) "говорит прозой" судебной реформы. См.: Пастухов В. Что людям не нравится в российском правосудии // Российская юстиция. 1998. № 8.
 8 К праву // Информационный бюллетень Общественного фонда содействия реформе уголовного правосудия. 1998. № 5.
 9 Максудов Р., Флямер В., Грасенкова А. Институт примирения в уголовном процессе: необходимость и развитие // Уголовное право. 1998. № 1. 
 10 Роль юристов в правовых преобразованиях Восточной Европы обсуждается в публикации Виктора Осятыньского, в которой можно встретить, например, следующую цитату из Сергея Адамовича Ковалева: "Я могу по пальцам пересчитать всех юристов в бывшем Советском Союзе, которые имели смелость вслух выступать за верховенство права, но у меня не хватит пальцев на руках и на ногах, чтобы перечислить всех химиков, биологов, физиков и математиков, которые были активны в шестидесятые, семидесятые и восьмидесятые. Это происходило потому, что ученые в области естественных наук, в гораздо большей степени, чем остальные, смогли сохранить свою академическую независимость". См.: Виктор Осятыньский. Рецензия на книгу "Правовая реформа в посткоммунистической Европе: взгляд изнутри"// Конституционное право. Восточноевропейское обозрение. 1996. № 2. И еще одна цитата: "Юристы редко находятся на передовых рубежах революции. Они так хорошо адаптируются, что всегда кровно заинтересованы в существующем обществе. Но юристы обычно предпочитают верховенство права, даже если выбирают такую позицию из личных интересов" (Там же. С. 92-93). 
 11 В содержательной трактовке используемых здесь категориальных оппозиций, в первую очередь оппозиции "реальности" и "действительности", а также в трактовке реализации как источника реальности я следую докладу П.Г. Щедровицкого "Типологический метод и гуманитарное знание", опубликованному в сборнике "Метод. Прикладное знание. Доклады второго Методологического конгресса" (М., 1996), а также его работе "C чем мы войдем в XXI век" (Рукопись, август-сентябрь 1993 г. ).
 12 Проскурнин В.А. Заметки к реформе правовой системы (Методологические предпосылки) // Кентавр. 1998. № 20.
 13 В эту подготовку входили довольно разнообразные мероприятия, например, учеба в Российской Правовой Академии, поездки в США и Великобританию для изучения местной практики суда присяжных, участие в организационно-деятельностных играх.
 14 Пашин С.А. Суд присяжных: первый год работы. М.: Международный комитет содействия правовой реформе, 1995. С. 29. 
 15 По закону (см. статьи 459, 465 УПК РСФСР), вердикт присяжных является обязательным для председательствующего при вынесении приговора и не может быть отменен. Кассационная палата Верховного Суда может отменить или изменить приговор суда только в связи с имеющими существенное значение для исхода дела процессуальными нарушениями, допущенными председательствующим или несправедливостью вынесенного им приговора.
 16 Сравните: "...сегодня состояние судейского профессионального сознания можно охарактеризовать как "когнитивный шок", который стал результатом радикального изменения нормативной картины судебной деятельности в связи с введением суда присяжных. Речь идет не только о новых процедурах и даже не об изменении процессуальной формы в целом. Суд присяжных предполагает иную роль судьи в судебном процессе и новое назначение суда как института по сравнению с традиционным советским судом. 
Если прежде у судейского корпуса не было и не могло быть разных представлений о роли суда и судьи в социалистическом обществе, то сейчас юридическое сообщество далеко от единства. Дифференциация точек зрения по этому вопросу, некогда бывшая привилегией теоретиков, от которых судебные юристы были достаточно далеки, с введением конструкции суда присяжных "опустилась" в практику. Теперь каждый судья, по крайней мере, соприкоснувшийся с этой процессуальной формой, должен выстраивать для себя представление о роли суда и судьи, он должен само-определяться в новом социокультурном пространстве. Как известно, профессиональное самосознание определяет направленность индивидуальной деятельности. Понимание судьей роли суда (и судьи) ведет к тем или иным способам поведения и деятельности в конкретных процессах, при принятии конкретных решений. Сегодня судья вынужден сам определять свою роль и роль института правосудия вообще - то есть делать то, чего не делал никогда". См.: Карнозова Л.М. Судебная реформа в Росссии и новая задача судебной психологии. Рукопись // М.: Архив Центра "Судебно-правовая реформа", 1998.
 17 Карнозова Л.М. Введение. К проекту исследовательской инфраструктуры судебных инноваций // Состязательное правосудие: труды научно-практических лабораторий / Отв. ред. С.А.Пашин и Л.М.Карнозова. Вып. 1. Ч. 1. М., 1996. С. 10-14. 
 18 Пашин С.А. Судебная реформа и суд присяжных. М., 1994. С. 31-43.
 19 См. подробнее: Карнозова Л.М. Суд присяжных в России: инерция юридического сознания и проблемы реформирования // Государство и право. 1997. № 10. С. 50-58.
 20 Концепция судебной реформы в Российской Федерации // Сост. С.А.Пашин. М.: Республика, 1992.
 21 Известный в этом отношении пример - так называемый "обвинительный уклон". Достаточно упомянуть то обстоятельство, что в советском процессе оправдательный приговор расценивался как ЧП. Судью за это вызывали "на ковер" (к начальству, в райком партии и т.д.). "Обвинительный уклон" советского процесса, целью которого была "неотвратимость наказания", поддерживался государственной идеологией, местом суда в государственном устройстве как элемента исполнительной власти, подчиняющегося партийному руководству, полным отсутствием независимости.
 22 Нильс Кристи. Пределы наказания. М.: Прогресс, 1984.
 23 См., например: Зер Х. Восстановительное правосудие: новый взгляд на преступление и наказание. М.: МОО Центр "Судебно-правовая реформа", 1998; Galaway Burt and Hudson Joe. Restorative Justice: International Perspectives. Criminal Justice Press, 1996. 
 24 Говоря здесь о культуре правосудия, я имею в виду то значение, которое придал этому понятию Мераб Мамардашвили: "... под культурой я понимаю определенность формы, в которой люди способны (и готовы) на деле практиковать сложность". См.: Мамардашвили Мераб. Как я понимаю философию. М.: Прогресс, 1992.
 25 Пастухов В.Б. Культура и государственность в России: эволюция евроазиатской цивилизации // Куда идет Россия? Альтернативы общественного развития / Общ. ред. Т.И.Заславской. М.: Аспект Пресс, 1995. 
 26 Там же. С. 393. 
 27 Шанин Т. Куда идет Россия? М.: Аспект Пресс, 1996. С. 170.
 28 Там же.
 29 Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в удельной Руси // Феодализм в России. М.: Наука, 1988. С. 194.
 30 По переписи 1897 г. крестьянство составляло 82% населения России.
 31 О значении этого обстоятельства для складывания советской юстиции см. подробнее: Буков В.А. От российского суда присяжных к пролетарскому правосудию: у истоков тоталитаризма. М.: Археографический центр, 1997.
 32 Цит. по: Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Лекции. Т. 1. М.: Наука, 1994. С. 14-15. 
 33 Некоторые вопросы реализации уголовной политики в современных условиях // Уголовная политика России - прошлое, настоящее, будущее / Сб. материалов. Выпуск 1. М., 1997.
 34 Там же. С. 8-9. 
 35 Эти новые практики уже названы. В дискурсе живет новое имя, новая общая категория - "восстановительное правосудие", что типологически противопоставляется "карательному правосудию". Можно также говорить о восстановительной функции правосудия, имея в виду закладывание через правосудие особого отношения общества к событию преступления, в рамках реализации которого главным становится не кара преступника, а восстановление ущерба и прав жертвы, реабилитация и восстановление социокультурной приемлемости преступника.
 36 См. подробнее: Некоторые вопросы реализации уголовной политики в современных условиях.
 37 Galaway Burt and Hudson Joe. Op. cit. 
 38 Зер Х. Указ. соч.
 39 Максудов Р., Флямер В., Грасенкова А. Указ. соч. 
 40 Рустамов Х.Ц. Примирительная форма разбирательства уголовных дел // Уголовный процесс. Формы. М.: Закон и право (ЮНИТИ), 1998.
 41 Юшков Ю.Н. Об уголовно-правовой оценке применения оружия в состоянии необходимой обороны // Судебная реформа: итоги, приоритеты, перспективы / Материалы конференции. М., 1997. С. 262-271. 
 42 Там же. С. 263.






А.Д. Богатуров, А.В. Виноградов 


МИРОЦЕЛОСТНОСТЬ И ВЕСТЕРНИЗАЦИЯ


Многозначный по проявлениям и результатам летне-
	осенний кризис 1998 г. обозначает в наших интел-
	лектуальных исканиях назревавший поворот от преимущественного освоения западной теории к формулированию гипотез, которые объясняли бы фактическое развитие России в ее соразвитии с окружающим миром. Отправной точкой предлагаемого рассуждения служит констатация: привычные представления о глобализации как о нарастающей однородности мира не полно отражают многообразие живой реальности и не позволяет приемлемо объяснить, каким образом с ней соотносится российский опыт. Смысл статьи - в попытке построить вариант такого объяснения при помощи включения в инструментарий анализа элементов "несистемного видения" процессов внутри отдельных общественно-государственных единиц и между пластами, которые они образуют в рамках планетарной общности.

1

Очевидная невместимость современных российских реалий в рамки теоретически ожидавшихся результатов "третьей волны модернизации" 90-х годов (если двумя первыми считать петровскую и большевистскую), дает основания с долей упрощения рассмотреть соотношение происходящего в России с зарубежным опытом как частный случай взаимодействия разносущностей. Поэтому и к построению искомой гипотезы логично идти через переосмысление природы связей между разнородными сегментами общественно-экономического, политического и культурно-цивилизационного бытования в формах, которых они существуют как внутри отдельных обществ, так и между отдельными обществами и государствами в мировой политике. С этой точки зрения ключевыми объектами рассмотрения должны стать три пары отношений: системность - конгломеративность, прогресс - соположенность, интегративная глобальность - реальная мироцелостность. 
Поскольку исходным объектом рассмотрения являются общества, стоит начать с уточнения типологии и подразделить их на традиционные, современные и конгломеративные. 
При этом под первыми понимаются общества, поведение членов которых основанно не на рациональном целеполагании (в современном смысле), а на опыте, традиции, ритуале, воспроизводстве устойчивых форм мышления, поведения и восприятия. Основной мотив действия в таких обществах - следование уже известному образцу ("свой путь"), а не разуму ("умствование"). Модель поведения задается культурным опытом, который, как правило, выражается в изустной традиции, неписанных регламентах быта, религиозных катехизисах, сборниках изречений и т.д. В таких обществах новации выступают в известном смысле "актами бессознательного" (то есть скорее "интуитивными прозрениями", чем "интеллектуальными прорывами"), а сфера сознательной активности ограничивается контролем за соблюдением ранее определенных правил и норм. 
В обществах второй группы, понимаемых как "современные", модели поведения строятся, напротив, с опорой на осмысление, рациональное целеполагание, нахождение завершенных форм знания ("цельных картин действительности"). В "рационально ориентированной" культуре основа социального бытия - правила рассудочного, целеориентированного поведения, а новации выступают как результат сознательного, рационального осмысления, искомый итог "мобилизации интеллектуальных усилий". Современное общество в этом смысле - общество рациональное в отличие от иррационального традиционного общества.
Общества третьей группы названы конгломеративными1. Под ними понимаются общества, для которых характерно длительное сосуществование и устойчивое воспроизводство пластов разнородных моделеобразующих элементов и основанных на них отношений. Эти пласты образуют внутри общества анклавы, эффективность организованности которых позволяет анклавам выживать в рамках обрамляющего общества-конгломерата, сохраняя между собой неизменные или мало изменяющиеся пропорции.
Значимы в такой постановке вопроса четыре момента: 1) конгломеративные общества - это мегаструктуры, опирающиеся на анклавы; 2) конгломеративность - нейтральная. характеристика, обозначающая один из типов организации (обществ и мира); 3) анклавы - не остаточные явления чего-то отжившего (анклавы могут представлять и новации), а устойчивые структурные единицы конгломерата, относительная изолированность которых друг от друга не ведет автоматически ни к расцвету, ни к упадку; 4) конгломеративно-анклавный тип саморганизации может быть и бывает инструментом чрезвычайно успешного приспособления общества к индустриальной и постиндустриальной среде.
Анклав "традиционного" не обречен раствориться в окружающей его среде. Точно также анклаву "современного" не гарантировано преобладание в масштабах всего общества. Среда может стремиться поглотить анклав через распространение на его внутреннюю структуру присущих ей унифицирующих связей. Но анклав может успешно сопротивляться ей, попутно способствуя приобретению обществом более сложной ("сдвоенной", "строенной") структуры. Подобная структура способна позволить обществу, с одной стороны, адаптировать достижения техногенной цивилизации, а с другой - например, сохранить условия для воспроизводства архаичных трудовых мотиваций так, что последние в соединении с современной техникой дадут экономический эффект, превосходящий тот, что возможен в стране происхождения этой техники на основе характерного для нее отношения к работе и производству. Современный Китай, послевоенная Япония и Тайвань - не единственные иллюстрации эффективности обществ конгломеративного типа.
Уместно предположить, что несмотря на подсознательно-негативные ассоциации, связанные с этим определением, было бы, наверное, ошибкой рассматривать конгламенативные общества как "внутренне противоречивые" (по Марксу) или "надломленные" (по Тойнби) и обреченные. Конгломеративность - ни хорошо, ни плохо, она воплощает частный вид несистемной (или комбинированной, "системно-несистемной") организации; и общества, организованные таким образом, не обязательно уступают по своим характеристикам более типичным для Запада однородным обществам "системного типа".
Конгломеративность невольно выступает как оппозиция системности, хотя сама конгломеративность может быть представлена и как вариант системности - в этом смысле первая не отрицает вторую. Тем не менее оба типа общества воплощают разные типы связей. 
Идея системности постулирует единство через наличие всепроникающих, относительно жестких "сквозных", лучевых связей, тяготеющих к однородности и однородность стимулирующих. Системная общность не обязательно однородна исходно, но она однородна в тенденции. Системность связана с представлением о единстве исторического процесса. В теории мирового развития на логике системности построены такие важные постулаты как взаимозависимость и интеграция. В свою очередь из историко-философской школы системности вышла теория модернизации, а в рамках ее историко-политического направления возникла концепция глобализации - две крупнейшие мета-идеи современности, которым предстоит таковыми оставаться в начале следующего века. 
Конгломеративность как идея ничем сопоставимым похвалиться не может, и как теория - она на раннем этапе становления, отчасти оттого, что системность - высшее порождение западной науки и ныне сфокусированна на осмыслении западного опыта; в то время как конгломеративность воплощает опыт не-западный, точнее, опыт взаимодействия не-Запада с Западом. В той мере как последний остается доминирующей силой, изучение первого остается узко направленным: исследуется то, чем не-Запад отличается от Запада и как наилучшим образом имеющиеся различия преодолеть.
Конгломеративность тоже воплощает единство, но менее жесткое. Единство конгломерата - скорее соединение разносущностей, чем слитность в однородности; это единство "по внешнему контуру", через со-развитие разного, а не через слияние в одинаковом. В отличие от системно организованных общностей, конгломерат свободен от преобладания единственного всепроникающего и нивелирующего типа связей. Для конгломеративного общества типичны "несквозные", опоясывающие связи2. Они отличаются бoльшей мягкостью и не рассчитаны на стимуляцию однородности. Каждый анклав в конгломерате автономно воспроизводит свой тип отношений - в этом они с позиций общества в целом "не-системны". Но анклавы взаимодействуют между собой, вступают в отношения, которые с позиций всего общества можно назвать "системными" - с чем и связано допущение о комбинированном, "системно-несистемном", типе организации в конгломерате. 
Сказанное не означает, что конгломераты - "недосистемы", и что со временем они станут "нормальными" системами. Они не становятся и вряд ли станут таковыми в силу веской причины: системам и конгломератам присущ разный тип взаимодействия образующих элементов. Отношения разнородных составляющих в системах складываются по диалектической формуле отрицания отрицания. Противоположности, сливаясь, образуют новое качество, одновременно утрачивая свойства исходных частей, происходит синтез. 
Отношения между разнородными составляющими в конгломератах построены не на синтезе и превращении одних форм в другие, а на параллельном - но разноплоскостном со-развитии. Анклавы в конгломератах взаимодействуют между собой косвенно: они взаимно влияют и соприкасаются, но не сливаются, не образуют сплав, не приобретают новых качеств за счет утраты исходных. Синтез отсутствует так же, как отсутствует разрушение исходных свойств. 
При этом разноанклавные элементы, взятые вместе, могут образовывать целостность. Русский, чеченский и ингушский уклады на Северном Кавказе не сплавились в "советский уклад" Чечено-Ингушской АССР, что не мешало им тридцать лет воплощать единство в рамках одной административно-политической единицы. Еврейский и арабо-палестинский уклады в Израиле ничем, походящим на сплав, мир не поразили, но обе общины образуют целое - геополитически и политико-административно. То же можно сказать о единстве русских и эстонцев в Эстонской Республике, или, хуже того, русских и латышей в Латвии. 
Еще показательнее пример Китая, где в пределах одной историко-политической общности пласты прото-западного типа организации в прибрежных зонах сосуществуют с секторами традиционного экономического, политического и бытового поведения во внутренних районах, образуя причудливое единство, воплощенное в форме общих политических институтов и официальной идеологии и мало ощутимое на уровне каждодневного существования.
Во всех примерах целостность - налицо. Но она не является системной в том смысле, что не тяготеет к "сплошной гомогенности" составляющих. Унифицирующие связи не преобладают над автономизирующими и разъединяющими. Разнородные элементы сосуществуют, сохраняя взаимную автономию; сополагаются, но не взаимопроникают, не взаиморазрушают друг друга, порождая в процессе взаиморазрушения новые сущности. Рискнем повториться: в системе элементы взаимодействуют на основе взаимопроникновения и синтеза-сплава, в конгломерате - на основе "взаимосохранности" и соразвития в рамках общего обрамления. 
Единство и выживание конгломеративных обществ достигается не через равномерное распространение однородных связей на всю толщу общественной материи, а через отстраивание комбинированной структуры, при которой общество способно развиваться в качестве целого, оставаясь состоящим из анклавов, воспроизводящих себя и свои отличия от соположенных структурных единиц.
Развиваясь в разных плоскостях, анклавы способны выживать неопределенно долго. Они не паразитируют на обществе. Анклавы "традиционного" могут выполнять важные регулирующие функции даже в тех случаях, когда эти функции в силу разных мотивов не признаются или "не распознаются". Так, преодоление классового видения позволило увидеть роль, которую в превращенной форме играют родо-племенные и клановые отношения в странах Закавказья, Юго-Восточной Европы и исламских республиках России, а греко-католичество - на Украине. 
В то же время снобистский отказ российских ученых от разработки важнейшего вопроса о современной политической функции архаичной русско-византийской аскезы (как традиции самоограничения, сдерживания плоти, "нормативной" скудости быта) в России отдал ее на откуп публицистов-заклинателей "мистико-почвеннического" толка. Между тем "антисовременный" пласт неписанных этических норм, восходящих к аскетическо-православным ценностям, составляет мощный анклав "традиционного" в жизни российской провинции. С одной стороны, он выступает моральной антитезой западничеству и Москве. С другой - выполняет роль поглотителя-канализатора "низового бунтарства", которое (скрытым от нас по нашему же неразумению образом!) направляется в русло "мученического терпения" (голодовки, пассивные формы протеста, "миссионерское" подвижничество лишившихся оплаты учителей и врачей) и не приобретает формы революции - как было бы уместно ожидать в условиях провала радикальных реформ.
Хотя речь шла об анклавах традиционного, анклавы могут состоять и из современного, то есть современное не обязательно выступает в роли доминирующей среды по отношению к традиционному. Показательные примеры - московская либерально-западническая "тусовка" конца 90-х годов на фоне консервативной провинции, слой бывшего советского партхозаппарата в Средней Азии, англоговорящая элита Индии в сравнении с остальным населением страны. 
В принципе можно допустить, что тип отношений, свойственный одному анклаву, в конкретный момент может пользоваться поддержкой власти, получая благоприятные условия для экспансии в сопредельные анклавы и даже их полного освоения. Но так происходит в теории. Для конгломеративных обществ характерна устойчивая востребованность всех типов отношений и специализация каждого анклава на той или иной функции: общество равномерно воспроизводит типы связей, характерные для всех анклавов, и прагматично пользуется этим многообразием. 
Например, большинство российской элиты независимо от политических симпатий мыслит "современно" при решении вопросов приватизации (жилья и т.п.), но "традиционно" - при отладке механизма внеинституционального управления страной, когда волевые импульсы транслируются не через официальные институты, а помимо них - через фаворитов (если речь идет о Президенте) или через "партийные группы в непартийных организациях" (если - о практике КПРФ). 

2

Конгломеративные общества представляют собой целый сектор мировой политики, хотя составляющие его страны не образуют сплошный массив, а его границы не всегда легко распознаются - отчасти оттого, что "быть конгломеративным" - не престижно, конгломеративность по инерции воспринимается как сопутствующая "незрелости" и "недостаточности". Между тем взаимоотношения конгломеративных и неконгломеративных составляющих международного сообщества - крупная проблема современности, не нашедшая удовлетворительного разрешения в уходящем веке и поэтому способная существенно обостриться в веке наступающем. 
В самом деле, международный порядок в тех формах, которые он принимал в Новое время, всегда тяготел к евроцентризму. Он во многом строился путем проецирования европейских идей общественного и межгосударственного устройства на неевропейские ареалы. И мировое регулирование - в той мере, как оно существовало в виде Лиги Наций и ООН, Бреттон-Вуддских основоположений и их модификаций, "группы семи (восьми)" - неизменно выступало продуктом западных интеллекта, энергии и ресурсов. Международный порядок был исходно порядком западным, в который включали (или включались сами) не-западные государства. Причем включенность в этот порядок с оговорками и неохотой (Китай) или, напротив, с вожделением (Прибалтика), воспринималась как знак приобщенности к высшему и прогрессивному. Имелось в виду, что прогресс со временем (чудесным образом) преобразит всех, и тогда мир станет подлинно единым, процесс "глобализации" обретет искомое завершение, и международное сообщество - как в 80-х мечтал Хэдли Булл - станет мировым обществом как общностью высшего порядка на базе разделяемых или хотя бы принимаемых всеми ценностей3.
Такое видение мировой гармонии и порядка отражает европейское понимание исторического времени как времени более или менее (прямо) линейного и необратимого ("время-стрела"), а исторического процесса - как последовательно-стадиального. Его основными посылками являются представления об историческом прогрессе как восхождении от низших форм к высшим, от простого - к сложному и худшего - к лучшему через смену форм4. В свою очередь, на презумпции линейного прогресса возведена теория модернизации "традиционных" обществ, из которой следует, что вступившие на путь модернизации страны должны раньше или позднее уподобиться "нормальным" западным обществам и стать их аналогами - в других географических ареалах. С учетом настроя линейно-прогрессивного видения на растворение "низших" форм в "высших" ("отсталых" в "передовых") путь развития линейно-прогрессивного типа есть основания назвать "поглощающим".
Между тем жизнеспособность конгломеративных обществ на протяжении длительных исторических периодов и опыт их модернизации заставляет пристальнее рассмотреть вопрос о векторах исторического времени, в рамках которого они развиваются и воспринимают новации. 
"Современные" Япония, Южная Корея, Китай (и Россия, несмотря на три века модернизации) подобными Западу не стали. Они остаются многослойными мега-структурами, в которых сосуществуют пласты "традиционного" и "современного". Объясняется ли их "слоистость" только колличественными показателями - "запаздыванием" этих стран от, скажем, Западной Европы в движении по шкале линейного времени? С точки зрения линейного времени устойчивость конгломеративной организации, если и объяснима, то лишь как патология "нормального" развития. С такой позиции и не может сойти изрядная часть зарубежных коллег.
Ситуация становится как минимум менее непонятной, если принять допущение о нелинейном (или нелинейно-линейном) развитии, иначе говоря о том, что модернизаторские усилия в отношении конгломеративных обществ, хотя они и не пропадают впустую, оказывают свое действие по иной логике, чем та, что предписывается линейным видением истории. Импульсы новаций не приводят и, очевидно, не могут привести к возникновению на месте конгломеративного общества однородной социокультурной амальгамы "современного" типа. Они приводят к воспроизводству новой (обновленной), но тоже конгломеративной общности, каждая из составляющих которой, восприняв "свою долю" исторических новаций "порознь", не утрачивает своей "отдельной сущности" и, следовательно, не растворяется в гомогенном общественно-государственном массиве. 
Такой тип воспроизводства противоречит линейности и, напротив, указует на иной, предположительно, спиралевидный, тип развития конгломератов во времени. Точнее, конгломеративные общества взаимодействуют с потоком модернизирующих импульсов и по спирали, и линейно: по спирали - на внутриобщественном уровне, и отчасти линейно - во взаимоотношениях с воздействиями внешней среды. Каждый анклав конгломерата развивается одновременно и в своем собственном, "параллельном" времени, и в "оплетающем" его временном потоке, в который "вписан" весь конгломерат. Общество может, с одной стороны, воспринимать новации (каждым анклавом в отдельности) и постепенно в целом увеличивать в себе присутствие инновационного содержания, а с другой - сохранять стабильной (если не неизменной) свою внутреннюю структуру, то есть типичные для общества соотношения между "порознь обновившимися" анклавами. 
Как очевидно, и спиралевидное развитие, подобно линейно-прогрессивному, предполагает взаимное влияние "современного" и "традиционного", но в отличие от него оно не предполагает поглощения одного другим. Напротив, спиралевидное развитие предполагает гораздо лучшие шансы для взаимосохранности противоположностей. Эта взаимосохранность не исключает появления у целого новых общих свойств, но эти свойства не приобретают "всепроникающего" характера и концентрируются главным образом на внешнем, обрамляющем контуре целого. 
Иначе говоря, при линейно-прогрессивном развитии противоположности уничтожают одна другую, или уничтожаются обе, чтобы дать новое качество целому. При нелинейном - они сополагаются рядом, образуя объединяющий их по внешнему периметру слой качеств и отношений, но и сохраняя базовые качества частей.
Конгломеративная модель способна привести к приобретению новых качеств не через разрушение свойств частей, а посредством растянутого во времени образования нового макросвойства через ряд повторяющихся по спирали схожих между собой, но и различающихся циклов, в процессе монотонного набегания которых друг на друга со-положенные элементы испытывают взаимное влияние и меняются, но сохраняют критическую массу сохранности исходных микрокачеств. 
Инстинктивно-эмоциональная непривычность такого видения может быть связана с характером отечественного образования как преимущественно западного в базово-понятийном отношении. Интеллигенту в норме присуща позитивная оценка "прогресса" как универсального критерия приобщенности к высшему (достижениям цивилизации, передовым технологиям, лучшим стандартам личной свободы, творчества, быта и т.д.). Соответственно, иное, чем "прогрессивное" - спиралевидное - развитие-движение воспринимается как консервирующее отсталость, косность, рутину - нечто, от чего принято избавляться (хотя избавиться полностью было бы и невозможно без разрушения органической основы жизни страны). 
Констатация восприятия прогресса как последовательности смены форм не вызывает желания ни восхвалить, ни осудить ее. Во многом западное мировидение российской образованной публики - данность, на которую стоит делать поправку. Но важно помнить, что развитие на основе по-европейски понимаемого прогресса заставляет ожидать результатов в форме приобретения развивающимся субъектом нового качества через отрицание его "недостойных сохранения", "регрессивных" составляющих и опережающий рост - "достойных поддержки", "прогрессивных" компонентов. Поэтому "традиционное" (к которому нередко относят все, что не имеет аналогов в западном опыте) может казаться лишь национально своеобразной "предстадией" современного5. Не удивительно поэтому, что образованное сознание испытывает шок, всякий раз "внезапно" обнаруживая, сколь устрашающими могут быть выбросы "иммунных ответов" на модернизацию: Чечня внутри России, Косово внутри Югославии, Белфаст - Великобритании, Басконии - Испании, Курдистан - Турции и, возможно, даже черных жителей, скажем, Северной Калифорнии - в США. 
Отказавшись от одномерного видения развития через призму "стреловидного прогресса", можно перестать сетовать на живучесть конгломератов и повернуться к их изучению как полноценных, а не исторически преходящих феноменов - тем более, что конгломеративность и конгломераты как общественно-государственные единицы в мире распространены шире, чем можно подумать. 
Примеры конгломератов с выраженной корреляцией анкловов "традиционного" и "чужеэтничного" - упоминавшийся Израиль и Турция с Турецким Курдистаном. К этой же группе можно причислить и Индию, где "современное" поведение коррелируется с принадлежностью к высшим кастам, а "традиционное" - к низшим.
Как ни странно, в этот же ряд в 90-х годах стало уместно помещать и Соединенные Штаты, на глазах утрачивающие способность оставаться "плавильным котлом" разноэтничных групп, которым они оставались долгие десятилетия. Можно только изумляться, но стоит и задуматься над тем, отчего с таким накалом латиноамериканское и черное меньшинства в США демонстрирует отсутствие у них желания следовать "современным" правилам-матрицам поведения и, напротив, тягу к тому, что в американской либеральной литературе именуется "традиционным образом жизни". Последнее же на деле выливается только в приспособление в самом деле архаичных архетипов бытования к американским законам: в итоге вывезенный, по-видимому, еще из Африки первыми поколениям рабов инстинкт собирательства трансформируется в не осуждаемое местной моралью и легислатурой воинствующее попрошайничество "афро-американцев" на улицах американских городов.
Группу этнически гомогенных конгломератов дают Япония и Южная Корея, в которых границы анклавов "современного" и "традиционного" поведения существуют в "перемежающейся" форме: одни и те же индивиды (или их группы) воплощают в зависимости от ситуации то "современный" (в бизнесе, в городе), то "традиционный" (в быту, в деревне). К этой второй группе есть основания отнести Россию и Китай, поскольку в обеих странах в пределах одних и тех же этнических массивов хорошо различимы анклавы "современного" ("меркантилистского" - по А.С. Ахиезеру6) и "традиционного" типов поведения с той лишь разницей, что в КНР условная ось соположения проходит по линии "побережье - внутренние районы", а в России она сопрягается с водоразделом "столицы - провинции". 
Многообразие форм конгломератов и их относительная автономность от "универсальных" закономерностей в их общественно-страновых и общемировых измерениях дают основание говорить о существование особого типа развития обществ и межгосударственного сообщества в целом. Как антипод "поглощающему" линейно-прогрессивному развитию его можно назвать "сберегающим" развитием через равноположение или равноположенным развитием.
Первое, линейно-прогрессивное, акцентирует неизбежность перехода одних форм (не-западных) самоорганизации обществ и мира в другие (западного или протозападного типа), "не оставляя места и перспективы" не-западным формам общностей и тем самым порождая теоретико-концептуальный тупик, очевидность которого нарастает по мере ускорившегося накопления материала об устойчивом вопреки модернизации воспроизводстве не-западных укладов и возрастании их мощи - как экономической (страны Восточной Азии, так и военной (Индия). 
Через второе - равноположенное - преодолевается или смягчается "историко-мессианская" воинственность западной цивилизации в отношении не-западных. Равноположенность постулирует возможность неразрушительных форм взаимовлияния помимо классической триады "слияние-отрицание-синтез" и задает альтернативную парадигму обновления общества и мира при сохранении автономии и многообразия скоростей и форм развития и на базе сочетания линейного и нелинейного движения сущностей во времени. Задается более органичное, ненасильственное обоснование цельности мира как общности, соединяющей противоположности, но не обрекающей их враждебному противостоянию в борьбе за сохранении идентичности каждой. 
Равноположенное развитие не представляет фронтальной оппозиции прогрессивному. Оно одновременно и противостоит, и дополняет его, подчеркивая, что разнорганизованные сущности могут равнополагаться, сохраняя каждая за собой достаточные перспективы на будущее. Но главное, признание равноположенности как альтернативы линейности означает преодоление "поглотительного", инструментально-наступательного взгляда на мир и историю в пользу "сберегающего", слитно-органического видения вселенной и своего места в ней. При внешнем благополучии нынешних "поглотительных" (в отношении природы и ресурсов) пост-индустриальной и информационной моделей "устойчивого развития", обе они обнаружили к концу ХХ в. относительную исчерпанность. Если ХХI в., как ожидают глобалисты неолиберальной школы, заставит человечество обратиться к "сберегающим" вариантам самоорганизации, которые могли бы обеспечить человечеству способность к восприятию новаций и усовершенствованию без расширения антропогенной экспансии в природно-вещный мир, то равноположенное развитие как вариант "щадящего" взаимоотношения противоположностей (человека и природы) может определять магистраль мирового процесса аналогично тому, как до сих пор ее определяла линейность.

3

Учет равноположенности развития уберегает от одномерного взгляда на мир, но и усложняет его картину. С одной стороны, не-Запад перестает казаться несообразной помехой для планетарного торжества "современной цивилизации". С другой - возникает потребность объяснить соотношение между унификацией, постулируемой глобализацией, и феноменом равноположенности, который своим существованием оспаривает однородность мира.
Равноположенность не опровергает глобализации как важнейшего из направляемых Западом процессов "сжатия" планеты во времени и пространстве и восхождения мира к единству и универсальности. Но она вносит в происходящее предостерегающую ноту: глобализация при ее нынешних формах представляет логику "поглощения" в то время как "обреченные быть поглощенными" составляющие мира, и сам этот мир стали иными, чем они были на протяжении последних двух-трех веков, когда "поглотительная" философия складывалась и безопасно срабатывала.
К началу XXI века не-западные секторы мира не без культурного влияния Запада выработали новые стандарты миро- и самовосприятия. Возросла самооценка не-Запада, что связанно с укреплением его позиций в мировой экономике (страны Восточной Азии), политике и военной сфере (Индия, Китай, исламские и латиноамериканские страны). Не-западные составляющие мира не готовы увидеть в себе лишь "предполье" Запада, которое хочет и, возможно ("если будет себе хорошо вести"), сможет стать его частью. Приобретение ядерного оружия Индией и Пакистаном - самые грозные аргументы против чрезмерного оптимизма на этот счет. 
Более того, опыт восточноазиатских (Япония) и ряда других стран отчасти девальвировал ценность западной модели и указал на реальность приобретения не-западными обществами новых характеристик (экономическая эффективность), не уподобляясь Западу, минуя теоретически обязательную в линейно-прогрессивной модели этап отрицания собственного предшествующего опыта и находя оригинальные формы самосоотнесения с новациями, обобщенным выражением чего и является "цистирование в конгломератах". Конгломеративная самоорганизация незападных обществ возникла как их имунный ответ на модернизацию, выступив в роли избирательно-проницаемой "защитной брони": с одной стороны, она позволяла обществам дозированно воспринимать и осваивать новации; с другой - предохраняла органические основы воспроизводства незападных обществ от полного разрушения; с третьей - смягчала противоречия по линии "Запад-не-Запад", предохраняя их от эскалации взаимной агрессивности и "взрывного" отторжения.
Признавая воздействие глобализации в широко понимаемой сфере экономики и финансов, не-западное сознание вряд ли готово воспринять глобализацию в качестве воплощения цельности мира. Уместно полагать поэтому, что реальная мироцелостность не равнозначна глобальности, если последнюю понимать как воплощение гомогенной планетарной общности, в основе которой - западное цивилизационное ядро.
Глобализация олицетворяет возникновение мощной сети общемировых связей, рост интенсивности которых придает международному сообществу качество глобальности как, во-первых, состояния возрастающей слитости, сплавленности стран и народов в планетарную общность, а во-вторых, осмысления и признания этой слитности и ее последствий. В той мере, как источником импульсов к глобализации является "индустриальное сообщество", она является вариантом "поглотительной", линейно-прогрессистской версии философии международных отношений.
Мироцелостность, напротив, воплощает одновременно и системное единство, и суммативность субъектов мировой политики. Она вбирает в себя идеи и общемировых связей как инструментов формирования единства, и анклавной автономности сопологающихся и равнополагающихся субъектов. Она не противопоставляет одно другому, а предоставляет каждому функциональную нишу. Достигается это за счет преодоления присущей концепциям глобализации одномерности в понимании природы связей в пределах мироцелостности. Согласно глобалистскому видению, общемировые связи - преимущественно всепроникающи "по толще пласта". Согласно мироцелостному - большая часть общемировых связей относится к разряду всеоплетающих. Но всеоплетающие связи не пронизывают всю глубь мировой материи, оставляя в ней место для анклавов и автономности. В таком прочтении целостность мира не обрекает его вестернизации, хоть и не отрицает моделеобразующей роли последней в современном мире. 
К ограничительному пониманию глобализации как преобладающей, но не безусловно позитивной и не безальтернативной тенденции развития, подталкивают изменения, которые происходят в природно-материальном мире. На протяжении тысячелетий человечество "вылуплялось" из естественной природной среды, а критерием развития считалась "удаленность от природы". К концу нынешнего века мир достиг крайней стадии самовыделения из природы, свидетельством чего стало торжество техногенной, покорившей природу цивилизации. Но начало нового тысячелетия, как предполагается, может стать конечным рубежом этого вектора7. И хотя контуры другого, органичного варианта отношения к среде просматриваются мутно, наступающий этап жизни планеты воплощает переход от эпохи инструменталистско-потребительского отношения к природной обрамляющей - к ненасильственному самовстраиванию в нее обществ. 
Связанная с этим переходом смена оценочной парадигмы низводит с пьедестала значимые для ХIХ-ХХ вв. героику борьбы противоположностей и умеряют ее привлекательность. Непривычным образом начинает терять актуальность присущая лучшим умам уходящей "старой современности" (modernity) от Маркса до Леви-Стросса и многожды доказывавшаяся свою продуктивность склонность осмысливать мир в бинарных оппозициях. Двоичность размывается, противопоставление и протиповоложность перестают быть стандартной матрицей анализа. Мир начинает опасаться бинарности и искать концепции, которые позволяли бы обосновать шансы неконфронтационного, если не вовсе бесконфликтного существования в новом, вольно или невольно отрешившемся от биполярности мире.
Если в структурно-политическом смысле рост международной конфликтности связан с распадом СССР, то с позиций философии международных отношений современную конфликтность можно понимать и как результат попыток регулировать отношения во всех секторах международной жизни с позицией односторонне постулируемой неизбежности исходить из нормативности опыта и этики Запада. 
По-своему, и еще неконкретно ощущая это противоречие пять лет назад, автор удручающе популярного положения о "конфликте цивилизацией" образно обозначил вероятный источник роста конфликтности. Равноположенность как альтернатива "поглощающей линейности" объясняет конфликтогенный механизм конкретнее, намечая путь к разработке версий преодоления "конфликтов равноположенности".
После пятнадцати лет упоения конвергентностью стоит критичнее взглянуть на проблему единства мира и перестать относиться к ему как к завлекательно абстрактной схеме. Феномен мироцелостности слишком сложен, чтобы его изучение возможно было оставить в рамках какой-то одной аналитической парадигмы8. Матрицы анализа требуется обогатить с учетом необходимости улавливать специфику всех составляющих современного мира - включая феномен России9.
Глобализация как форма распространения западной модели самоорганизации - глубинная тенденция. Но она не обязательно "обрекает" Россию на "трансформацию в нормальную часть цивилизованного мира". Ожесточенное внутреннее сопротивление российского материала вестернизации в форме радикально-либеральных реформ заставляет размышлять об исторических перспективах России в контексте не только ее единства-слияния с Западом или Востоком, но и конгломеративной со-равно-положенности с тем и другим. 
Равноположенное развитие не противоречит партнерству ни с Западом, ни с Востоком. Оно дает методологический ориентир для нахождения предельных рамок, вне которых попытки форсировать включенность России во внешний мир при игнорировании ее сущностных характеристик может иметь трагические последствия для России и оказаться контрпродуктивным для окружающего мира. 
Поэтому практический вывод состоит в том, что с точки зрения российского государственного интереса центральная проблема ориентации среди сложностей современного мира - выработка Россией выверенного отношения к глобализации как важнейшему международному процессу, которым однако не исчерпывается ни многогранное содержание мироцелостности, ни перспективы планетарного развития. 

* * *

Постановка проблемы о равноположенности как о равноценном варианте планетарной самоорганизации не ставит под сомнение фундаментальный факт: в мире доминируют типологически иное - линейно-прогрессистское видение мирового развития и воплощающая это видение модель мироустройства. Она победила в Новое время и подолжает преобладать, хотя перспективы ее доминирования перестали быть такими же ясно-благостными, как еще пятьдесят лет назад. Пафос сомнения адресуется поэтому не глобализации, а ее некритическому восприятию, которое угрожает дезориентацией относительно долговременных мировых тенденций: упрощения, заблуждения и зигзаги, которые могут позволить себя обладающие неограниченными ресурсами США, способны оказаться фатальными для стесненной в выборе средств России. 
Глобализация ставит перед ней дилемму: вхождение в Запад и сопряженная с этим вероятность саморазукрупнения до масштабов "среднезападной страны" или равноположенность по отношению к нему, но тогда - сопутствующие такому выбору самоограничения, умеренность и отказ от расточительности. Глобализация не отменяет фрагментаризации мира. Обе они оттеняют и дополняют друг друга, внося в мироцелостность гибкость и многообразие. Это две равноположенные, хотя и не равнозначные тенденции. И каждая способна дать парадигму встраивания национального интереса в мировую политику.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Наиболее распространенной в литературе остается "бинарная" типология обществ: "традиционные" - "современные". Например, британский исследователь Эндрю Вебстер в своей работе о социологии развития весьма подробно рассуждает об относительности понятий "традиционного" и "современного", подчеркивая их взаимную "диффузию" и сосуществование "внутри имеющихся социальных отношений". Но он не видит в "смешанных" обществах особого феномена. (См.: Andrew Webster. Introduction to the Sociology of Development. London: MacMillan, 1984. P. 57-58, 62.). Такой же логики придерживается большинство отечественных авторов. Например, любопытный анализ приводят в своей статье "В чем секрет "современного общества"" В.М. Сергеев и Н.И. Бюрюков, рассматривая взаимодействие "традиционного" и "современного" через призму становления общественных институтов (См.: Полис, 1998. № 2. С. 52-63). 
Гораздо больше параллелей с излагаемой в данной статье точкой зрения обнаруживает превосходная для своего времени и теперь уже классическая в отечественной традиции коллективная работа российских авторов "Эволюция восточных обществ. Синтез традиционного и современного" под ред. Л.И. Рейснера и Н.А. Симонии (М.: Наука - ГРВЛ, 1984). Ее участники не только точно зафиксировали устойчивость сосуществования "традиционной" и "современной" составляющих в обширной группе стран незападных ареалов, но и ввели понятие "смешанного типа" образований (с. 160), для обозначения которых они предложили термин "синтетические общество". По смыслу это выражение употребляется в цитируемой работе так же, как в нашей - слова "конгломерат" и "конгломеративность". 
Разница, очевидно, в несовпадающем понимании "синтеза". В классической и современной западных философских традициях, включая ортодоксально марксистскую, "синтез" прежде всего подразумевает "расплав" и "слияние". В "Эволюции восточных обществ" это обстоятельство было учтено по-своему: авторы оговорили в примечаниях, что они понимают "синтез" только в значениях "соединение", "единство" - т.е. в значениях, которые "формально-исходно" принадлежали ему в древнегреческом языке (с. 543). В этом смысле впервые термин "синтез" употребил Н.А. Симония в 1975 г. 
 2 Н.А. Симонией также удачно вброшено применительно к связям и отношениям в том, что он сам еще не называл "синтетическим обществом", определение "обволакивающие" (Симония Н.А. Страны Востока: пути развития. М.: Наука - ГРВЛ, 1975. С. 163.). 
 3 Bull H. The Anarchical Society. London: MacMillan, 1986.
 4 Из новых политологических публикаций на тему времени интереснее других - статья В.И. Пантина и В.В. Лапкина "Волны исторической модернизации в России", в которой авторы по сути дела говорят о "возвратно-поступательном" ("волнообразном", как они пишут) времени применительно к циклам российских реформ. Это любопытное прочтение, тем не менее, не выходит по сути за рамки (прямо) линейного понимания времени, хотя и отрицает его "стреловидность" (См.: Полис, 1998. № 2. С. 39-50). 
В отличие от упомянутых исследователей В.Л. Алтухов весьма энергично указал на необходимость учета нелинейных форм общественного развития (помимо спирали - зигзиг, маятниковая пульсация, петля, наложенные волны, взаимовложенные спирали и.т.д.) при постановке новых исследовательских задач в своей интеллектуально весьма насыщенной работе "О смене порядков в мировом общественном развитии". См.: Мировая экономика и международные отношения. 1995. № 4. С. 5-21, особ. с. 6.
 5 Показательно, что на взгляд европейцев, до проникновения Запада в Китай истории в Китае не было - он "спал". Возможность истории-развития появилась только в середине XIX в., когда произошел первый ощутимый контакт, столкновение традиционного китайского и современного европейского. Тогда - для европейцев в большей степени, для китайцев в меньшей - проблема виделась в нахождении форм перехода к прогрессивному, передовому типу социально-экономического устройства.
 6 Ахиезер А.С. Оппозиция типов сознания и феномен двоевластия. // Запад - Россия. Культурная традиция и модели поведения. / Научные доклады. Вып. № 55. М.: МОНФ, 1998. С. 9-20.
 7 Петрухин А. Откуда вышло и куда идет человечество. Как отвечает на эти вопросы русский ученый Никита Моисеев. // Независимая газета. 1998. 10 июня. С. 16. 
 8 Скептицизм по поводу способности системного подхода служить универсальной парадигмой исследования современных реалий в деликатной форме осмелился до сих пор выказать, кажется, только ведущий российский теоретик-методолог международных отношений М.А.Чешков. См.: Чешков М.А. Россия в мировом контексте. Глобальная общность человечества. Мир России. Социология, этнология, культурология. 1997. № 1. С. 107-125.
 9 Дискуссия с целью найти способ теоретически совместить концепцию "унифицирующей глобальности через глобализацию" с фактической невозможностью описать с ее помощью мирополитическую реальность (по счастью) не затухает. Более или менее удачный ее пример - круглые столы Центра сравнительных исследований России и Третьего мира в ИМЭМО РАН, материалы которых были опубликованы (См.: Запад-Незапад и Россия в мировом контексте. // Мировая экономика и международные отношения. 1996. № 12; 1997. № 1). Более прикладными (ознакомительно-аналитическими) были две статьи на тему глобализации, опубликованные, например, В. Кузнецовым (См.: Что такое глобализация? // Мировая экономика и международные отношения. 1998. №№ 2-3). 




П.М. Шорников 


ПОЛИТИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ 
МОТИВАЦИИ ВНУТРИ НАЦИОНАЛЬНОЙ 
АРМИИ МОЛДОВЫ В ПЕРИОД 
ВООРУЖЕННОГО КОНФЛИКТА 
В ПРИДНЕСТРОВЬЕ
Март-август 1992 г.


В начале 1992 г. в создании Национальной армии ока
	зались заинтересованы все политические силы Мол
	давии. В кулуарах парламента не раз звучало мнение, что только присутствие 14-й российской армии препятствует вводу румынских войск и аннексии Молдавии Румынией. Обязательство Российской Федерации вывести армию центристы и левые расценивали как угрозу суверенитету республики, соотношение сил в парламенте позволяло им блокировать инициативы правых радикалов, выступающих за "объединение" Молдавии с Румынией. В то же время все политические силы стремились создать силовую опору молдавской государственности.
Начавшийся 1 марта вооруженный конфликт с Приднестровьем, способный ускорить формирование Вооруженных сил Молдовы, на деле осложнил его. Не желая давать унионистам шанс превратить конфликт в полномасштабную гражданскую войну, умеренные патриотические силы, представленные в парламенте фракциями "Сельская жизнь" и "Согласие", отнеслись к созданию Национальной армии настороженно. Благодаря их усилиям принятый 17 марта 1992 г. Закон "О Вооруженных силах" предусматривал использование армии только для отражения внешней агрессии. Тем не менее, формирование Национальной армии началось. Началась и борьба по вопросу о ее политической ориентации.
Мобилизация в Вооруженные силы была начата в обход парламента, на основании Указов президента РМ М.И. Снегура: № 70 от 15 марта 1992 г. "О некоторых мерах по обеспечению государственной безопасности и общественного порядка на территории левобережных приднестровских районов Республики Молдова", № 77 от 28 марта 1992 г. "Об объявлении чрезвычайного положения по всей территории Республики Молдова" и № 84 от 5 апреля 1992 г. "Об объявлении мобилизации граждан Республики Молдова из числа военнообязанных запаса". Конфликт начался из-за нападения на российскую воинскую часть, дислоцированную в селе Кочиеры.
Численность вооруженных формирований ПМР на 17 марта оценивалась МВД Молдовы в 12-12,5 тыс. солдат и офицеров. По неофициальным данным, в Молдове предполагалось поставить под ружье 60 тыс. резервистов. Однако социальная база национал-радикалов оказалась узкой. Проводимые их главной организацией, Христианско-демократическим народным фронтом (ХДНФ), митинги не были особенно многочисленными. "Очень много желающих, требующих оружия на улице, - отметил на закрытом заседании парламента 17 марта президент, - но они быстро исчезают, когда их направляем в Министерство внутренних дел пройти определенные формальности"1. Под лозунгом защиты территориальной целостности Молдавии в окопы были направлены полицейские. Силами МВД на восточном берегу Днестра, у сел Кочиеры и Кошница, были созданы "плацдармы". Однако общественного подъема идея вторжения в Приднестровье не вызвала.
Противодействуя расширению боевых действий, политическое представительство нетитульного населения Молдавии - Движение за равноправие "Единство" - выступило 10 апреля 1992 г. с заявлением о недопустимости призыва на военную службу лиц, не принявших гражданства Республики Молдова. Ссылаясь на предложение правозащитных организаций объявить отказ от участия в гражданской войне фундаментальным правом человека, Движение потребовало от правительства прекратить мобилизацию военнообязанных для участия в вооруженном конфликте. По-своему оценив эффект заявления "Единства", национал-радикалы с парламентской трибуны объявили входивших во фракцию "Согласие" депутатов-участников Движения руководителями "пятой колонны сепаратистов", а в кулуарах угрожали им тюрьмой и виселицей. В ночь на 26 апреля помещение "Единства" в Кишиневе было сожжено.
Уклоняющиеся от призыва получили законодательный аргумент. Но мобилизация и без того встретила широкое сопротивление. Не желая участвовать в братоубийственной войне, резервисты отказывались от службы, ссылаясь на отсутствие у них республиканского гражданства, обзаводились медицинскими справками, уезжали из Молдавии. Молдавская молодежь, подлежащая призыву, сообщил 25 мая в парламенте полковник полиции депутат А.Н. Симак, разбегается. В вооруженной защите Приднестровья приняли участие не только местные молдаване, но и молдавские добровольцы с Правобережья Днестра. Свои мотивы они объясняли просто: "Не хотим присоединения Молдовы к Румынии!"2.
Решительно уклонялись от участия в войне с Приднестровьем русские и украинцы, составляющие 25% населения. Украинские села, сообщил на том же заседании президент М.И. Снегур, отказываются давать призывников3. В населенном болгарами Тараклийском районе правительство было вынуждено отказаться от проведения мобилизации. Гагаузия вообще находилась вне сферы политического контроля Кишинева. К концу мая в Вооруженные силы были мобилизованы всего 7365 резервистов, а в июне - еще 5532 человек. Хотя повестки о мобилизации им вручали, а затем сопровождали их в части люди в форме, из пропагандистских соображений всех призванных в Национальную армию и силы МВД унионистская пресса именовала "волонтерами". Возможность получить оружие и перспективы грабежа в зоне боевых действий привлекли в Вооруженные силы большое количество лиц, отбывших ранее наказания за совершение уголовных преступлений. Добровольцев, вступивших в армию по патриотическим мотивам, было мало4.
Особой проблемой являлось для радикалов формирование офицерского корпуса. К весне 1992 г. на территории Молдавии дислоцировались соединения Советской Армии общей численностью 25 тыс. солдат и офицеров. Проявляя гражданскую ответственность, многие офицеры пытались затормозить сползание Молдавии к гражданской войне. 16 марта 1992 г. командир дислоцированного в городе Унгены артиллерийского полка подполковник Скамин, подполковник Снегирев и майор Ермаков вертолетом отправили в Приднестровье несколько ящиков с орудийными прицелами и спусковыми механизмами. Десятки орудий были, по выражению одного из румынских журналистов, "превращены в металлолом". В Кишиневе личный состав 300-го парашютно-десантного полка переходу под республиканскую юрисдикцию предпочел передислокацию в Сибирь; подходы к складам с имуществом были заминированы. В Бельцах в расположении воинской части, переведенной под молдавскую юрисдикцию, в разгар вооруженного конфликта вывешивали красно-зеленый флаг Приднестровской республики5.
Не желая участвовать во внутригосударственном конфликте, большинство офицеров частей, переведенных под юрисдикцию Молдовы, отказалось принести военную присягу. Многие уволились в запас, другие предпочли продолжить службу за пределами Молдавии. С 1 марта по 13 августа 1992 г. только приказами министра обороны Республики Молдова 412 офицеров были переведены в Вооруженные силы России, Украины и Белоруссии. Многие офицеры были переведены на службу в Россию приказами командующего Объединенными Вооруженными Силами СНГ и командующих родов войск. Контракты на прохождение военной службы в Национальной армии заключили 278 офицеров. В основном это были работники военных комиссариатов.
 За пределами Молдавии в частях Советской Армии служили 2600 офицеров-молдаван. Но угроза внутренней войны, насильственного "объединения" Молдавии с Румынией, предъявление офицерам требований по части владения государственным языком не позволили национал-радикалам удовлетворительно использовать и этот кадровый потенциал. С марта по июнь 1992 г. в Национальную армию вступили всего 155 офицеров, прибывших из других бывших советских республик. Были мобилизованы также 88 офицеров запаса. Национальная армия, по признанию министра, начала формирование в условиях острой нехватки офицерских кадров, особенно в звене: взвод - рота - батальон, то есть в подразделениях, от действий которых непосредственно зависит успех на поле боя6. В батальонах, участвовавших в боевых действиях, кадровые офицеры составляли лишь 20% их командного состава7.
В силу политических причин представительство национальных меньшинств в армии уступало их доле среди населения. Подавляющее большинство солдат составляли резервисты, мобилизованные в молдавских селах. "94-96 процентов солдат на позициях, - свидетельствует участник событий, - крестьяне, механизаторы... Впечатление таково, что налицо бойкот Национальной армии военными комиссариатами. Это идет сверху, делается умышленно. Большинство даже во время службы в Советской Армии были слесарями, строителями, только не военными. Не держали оружия в руках"8. Но в составе сил МВД и Национальной армии радикалам служили и некоторое число русских. "Есть, очень мало, но есть", - ответил министр обороны на вопрос депутата о наличии этнических русских в армии9.
Будучи большей частью военными профессионалами, именно русские дали главных "героев" конфликта с молдавской стороны. Русскими оказались полковник и рядовой, несмотря на бегство артиллеристов отразившие танковую атаку приднестровцев на бендерском мосту, майор, командовавший молдавской артиллерией на Кошницком плацдарме, полицейский комиссар, во главе своих подчиненных, кстати, в основном русскоязычных, отстоявший от приднестровских гвардейцев здание городского отдела полиции в Вендорах. Но и эти люди не принимали идею присоединения Молдавии к Румынскому государству. Поэтому унионисты в принципе не доверяли русским.
Унионисты пытались насаждать в войсках идеологию румынизма. Их газеты публиковали материалы о "волонтерах", требующих наступления, поскольку в их сердцах "пробудился румынский дух". Министр обороны И.Г. Косташ, близкий к национал-радикалам, имел возможность расставлять в армии кадры исходя из политической целесообразности. И все же политическую ориентацию большей части личного состава определили не унионисты, а молдавское крестьянство и офицерский корпус. Кадровые офицеры-молдаване были советскими офицерами, с их недостатками, но и достоинствами. В их сознании защита территориальной целостности Молдовы не сочеталась с перспективой ее включения в состав Румынии. Крестьянство находилось в конфликте с частью интеллигенции, отказавшейся от молдавской самобытности и выступающей за объединение Молдавии с Румынией. Этот конфликт захватил и армию.
Оценивая политическую ситуацию, большинство военнослужащих обоснованно расценивало конфликт с Приднестровьем как междоусобицу, спровоцированную унионистами. Реальной они считали угрозу аннексии Молдавии Румынией, и воспитание личного состава Вооруженных сил пошло преимущественно в этом духе. "Борьба против приднестровского сепаратизма, - уже весной 1992 г. отмечали унионисты, - деградирует в антирумынский сепаратизм"10. "Не думаю, что вы найдете среди них тех, кто поддерживает идею соединения с Румынией", - говорил о солдатах ОПОНа полицейский комиссар М. Ктитор, командовавший силами МВД на Кошницком плацдарме11. В Национальной армии, свидетельствовал один из членов ХДНФ в статье "Страх перед братом и любовь к захватчикам", "фронтистское движение подвергается резкой критике. О воссоединении (с Румынией - П.Ш.) не заводят и речи, чувствуется антирумынская "бравада". Раздали оружие, прибыли бронетранспортеры. Да, все это - из Румынии, не от красного дьявола. Все "специалисты" говорят, что "наша" техника (то есть советская) лучше "ихней" (то есть румынской)"12.
К лету 1992 г. сами унионисты признали свою политическую изоляцию в войсках. Характерный случай припомнили молдавский поэт Г. Виеру и румынский литератор А. Пэунеску, член Сената Румынии, побывавшие, по их словам, "в 300 метрах от казаков": опасаясь, что его подчиненные пристрелят именитых визитеров, командир молдавского подразделения попросил их "не заводить с солдатами разговоры об объединении с Румынией"13. Примечательный эпизод, характеризующий национально-политическую ориентацию армии, попал на страницы органа ХДНФ газеты "Цара". Некий Н. Попеску, заговоривший в центре Кишинева на литературном румынском языке, был избит группой солдат-молдаван. Затем со словами "Значит, ты румын. С румынами надо кончать" солдаты поставили его к стенке и имитировали расстрел14. На позициях активисты правящей партии чувствовали себя травимыми. "Узнав, что являюсь членом ХДНФ, - жаловался другой фронтист, - 26 июня меня попытались ликвидировать". Деятель ХДНФ С. Мокану, другие активисты "Фронта" утверждали, правда, не называя фамилий, что "очень много людей были застрелены в спину" антирумынски настроенными сослуживцами15.
Армия пополнялась, вооружалась, обретала выучку, но оставалась по существу непригодной для гражданской войны. Обвиняя офицеров в распространении "антирумынских" взглядов, а также симпатий к приднестровцам, в создании неразберихи в тылу и во вредительстве на позициях, унионисты готовили политическую чистку в армии. "Все зло исходит от них, - повторял автор редакционной статьи органа ХДНФ, - от офицеров из бывшей армии СССР, а теперь национальной армии Молдовы". Офицеров-молдаван, десятилетиями служивших в разных концах Советского Союза и за границей, радикалы упрекали в незнании румынского языка, румынских команд. Стремясь открыть "путь наверх" немногим своим сторонникам из числа офицеров, унионисты требовали политической и этнической чистки армии16. Эти требования лишь усиливали в частях враждебность к румынизму.
Политическое состояние армии исключало ее нейтралитет в случае иностранной интервенции. Совершившая в мае 1992 г. поездку в молдавские части под Бендеры румынская журналистка отмечала: на вопрос об уместности вооруженного вмешательства Румынии в приднестровский конфликт все молдаване отвечали одинаково: "Нет. Интервенция Румынии еще больше осложнила бы дело"17. Отвергая курс на гражданскую войну, а румынскую интервенцию расценивая как угрозу, общественность Молдавии желала поддержки Российской Федерации. При опросе, проведенном 10-14 мая 1992 г. Национальным институтом социологии, лишь 18% респондентов согласились с применением силы против Приднестровья, в то же время 77% респондентов выразили готовность защищать целостность республики. Россию большинство населения не считало иностранным государством. 55% респондентов одобрили возможное вмешательство 14-й армии в конфликт с целью прекращения кровопролития, не были согласны с таким вмешательством лишь 28%18. 
Патриотически настроенные военнослужащие предпринимали действия, направленные на прекращение конфликта. Офицеры молдавских подразделений устанавливали телефонную связь с командирами формирований Приднестровья, фактически заключая на своих участках перемирие. 24 мая 1992 г. заместитель командующего силами Молдовы на Кочиерском плацдарме полковник А.М. Горган подписал с командиром противостоящего формирования ПМР и форменную "конвенцию о перемирии". Было организовано совместное патрулирование "нейтральной" территории приднестровскими гвардейцами и солдатами Национальной армии. В течение почти десяти дней на плацдарме не был убит или ранен ни один человек. На плацдармах, по позднейшим признаниям участников событий, дошло до братания и совместных с гвардейцами Приднестровья и казаками пирушек на нейтральной полосе19. Не желая воевать против соотечественников, Национальную армию Молдовы покинули (и были переведены в запас) 54 офицера. Солдаты, случалось, самовольно уходили с оружием даже с боевых позиций20. 
В то же время в зоне боевых действий участились трагические события, подрывающие взаимное доверие. По данным МВД РМ, на правом берегу Днестра, не считая Бендер, за период конфликта исчезли 28 гражданских лиц; было обнаружено также 18 неопознанных трупов, некоторые со следами пыток, со связанными руками. Наличие в частях лиц, совершавших в прошлом уголовные преступления, распространившиеся в армии пьянство, воровство, мародерство военнослужащих, то обстоятельство, что жертвами насилий и грабежей являлось гражданское население, позволяли подозревать в совершении этих преступлений "волонтеров". Прокуратура Молдовы возбудила по фактам преступлений, совершенных военнослужащими, 214 уголовных дел, 15 "волонтеров" были арестованы.
Но они были явно непричастны к подавляющему большинству убийств. Пропаганда радикалов эти и подобные преступления, происходившие на Левобережье Днестра, представляла делом рук "сепаратистов и казаков". Но в конце мая - начале июня 1992 г. в Чадыр-Лунге была задержана оперативная группа МНБ Молдовы, направленная в Гагаузию с террористическим заданием, а в Тирасполе - группа "Бужор", убившая двоих деятелей Приднестровья, в том числе депутата парламента Молдовы и Верховного Совета ПМР Н.И. Остапенко. В молдавском парламенте возобладало мнение, что большинство актов террора было совершено по приказам министра национальной безопасности, провоцирующего расширение боевых действий. Министр не смог опровергнуть обвинений, и депутаты-государственники потребовали его смещения.
Патриотические силы добивались урегулирования конфликта путем переговоров. В мае 1992 г., используя методы народной дипломатии, руководители местных органов власти городов и районов по обоим берегам Днестра провели несколько встреч и подписали соглашение "Об основных принципах мирного урегулирования вооруженного конфликта...". Уже 26 мая 60 депутатов из влиятельной в молдавском парламенте фракции "Сельская жизнь", договорившись с руководством Приднестровья, выехали в Тирасполь и в неформальной обстановке обсудили пути урегулирования конфликта с коллегами из Верховного Совета ПМР. 18 июня парламент Республики Молдова принял постановление, позволявшее урегулировать конфликт на компромиссной основе. В парламенте понимали, что эскалация боевых действий могла сорвать процесс урегулирования и даже превратить Национальную армию в инструмент "объединения" Молдавии с Румынией. Крупное поражение Вооруженных сил Молдовы могло создать политические условия для румынской интервенции.
Решение о вводе войск Молдовы в приднестровский город Бендеры было принято в обход армейского командования, лично президентом М.И. Снегуром; для начальника штаба при главнокомандующем генерала П.К. Крянгэ оно явилось полной неожиданностью. Не поддержал этого решения и министр обороны И.Г. Косташ. Версия об эмоциональном порыве верховного главнокомандующего, якобы "поддавшегося на провокацию", противоречит фактам. Предназначенные для атаки подразделения были стянуты к городу заблаговременно. Операция была продолжена даже после того, как выявилась ее военная и политическая бесперспективность. Для Национальной армии Бендерская операция стала самой скорбной страницей в ее короткой истории.
Участвовавшие в боях в Бендерах части армии и МВД потеряли более половины личного состава. Из 605 введенных в город солдат и офицеров Национальной армии погибли 50, а около 300 получили ранения; среди 320 солдат и офицеров элитной бригады спецназа МВД оказалось 32 убитых и 156 раненых, понесли потери и другие части МВД РМ. Эти потери деморализовали уцелевших. По свидетельству участника событий Т. Штофана (впоследствии - лидер "Движения волонтеров"), часть вырвавшихся 20 июня из города молдавских солдат плакала от страха, другие ругались, третьи искали в пригородном селе Варница командовавшего операцией генерала Ф. Дабижу-Казарова, чтобы расправиться с ним21. Полицейские, признает генерал П.К.Крянгэ, также были "в глубоком отчаянии от происходящего"; виновным в гибели товарищей и они считали генерала Дабижу. Опасаясь быть убитым подчиненными, последний обратился в штаб при главнокомандующем с просьбой отозвать его из Варницы22.
Полиция, получившая в 1990-1992 гг. националистически настроенное "пополнение", и прежде избивала задержанных. В поведении солдат и офицеров Национальной армии в Бендерах проявились и отмеченные особенности ее комплектования, и нехватка кадровых офицеров, способных контролировать рядовых, и спровоцированное потерями ожесточение. Взятых в плен приднестровских ополченцев "волонтеры" и карабинеры избивали прикладами и дубинками. В селе Гиска сотрудники МВД и "волонтеры", захватив в плен, забили насмерть несколько бойцов местного отряда самообороны, в том числе раненых. В период боев в Бендерах погибли многие мирные граждане, однако, считает правозащитный центр "Мемориал", преднамеренного уничтожения жителей все же не было, как и случаев преднамеренного тяжкого насилия над жителями.
Повальный характер приобрело в городе разграбление магазинов, складов, личного имущества жителей. В грабеже участвовали должностные лица некоторых сел и офицеры; награбленное вывозили из города грузовиками и даже бронетранспортерами. Расхищение материальных ценностей в значительной степени носило организованный характер23. Сведения о совершенных жестокостях и мародерстве были своевременно преданы гласности и, несомненно, укрепили в Приднестровье дух сопротивления, способствовали осознанию общественностью Молдавии и за ее пределами масштабов и истинного характера конфликта.
В целом Бендерская операция обернулась для национал-радикалов политическим поражением. Трагические события в Бендерах создали в молдавском обществу комплекс вины перед населением этого города и Приднестровья в целом. Молдавские участники операции расценили ее как глупость и преступление, указывали на тяжкие политические последствия: она восстановила против властей Молдовы все население города, скомпрометировала республику в глазах зарубежной общественности24. Из провала вторжения в город военнослужащие Национальной армии делали политические выводы. "Нужно поскорее кончать эту никому не нужную игру!" - выразил распространенное мнение А.Журко, командир одного из дислоцированных на Днестре пехотных батальонов25. Уклонение от участия в боевых действиях приобретало все более отчетливый политический характер приобрело. Бежавшие из армии солдаты не считали себя дезертирами и гордились тем, что не участвовали в "спектакле" на Днестре, и других отговаривали от этого. Уклонившиеся от мобилизации заявляли: "Мы имели смелость не пойти на эту войну!"26 Устроив митинг, под благовидным "патриотическим" предлогом с оружием покинул Кочиерский плацдарм и отправился в Кишинев целый мотопехотный батальон (70 человек).
Боевые действия вынудили к бегству половину 140-тысячного населения Бендер. Сообщения о боях с использованием тяжелого вооружения, о совершаемых в городе жестокостях вызвали в Российской Федерации, на Украине, в Белоруссии волну солидарности с Приднестровьем. Под ее воздействием в защиту населения региона высказались вице-президент, а затем и президент РФ. Был смещен нерешительный командующий 14-й российской армией. В ночь на 3 июля российские артиллеристы ликвидировали батареи Национальной армии, выдвинутые для обстрела Тирасполя и Григориополя. Переход несколькими днями ранее двух частей 14-й армии под юрисдикцию ПМР показал, что российские войска способны действовать и без приказа из Москвы. В дислоцированные в Приднестровье российские части были призваны из запаса и вооружены 12 тыс. солдат и офицеров27. 
В Кишиневе двух мнений по поводу готовности 14-й армии сражаться не было. 80% ее личного состава, заявил министр национальной безопасности А.Ф. Плугару, поддерживают приднестровцев. Получив приказ, пугал министр, "на помощь сепаратистам выступят все"28. Не было у руководящей группы и оснований сомневаться в том, что после Бенер выступление 14-й армии будет приветствовать подавляющее большинство населения Молдовы. Мысли о допустимости вооруженной борьбы против российских войск в Национальной армии не высказывал, кажется, никто. Продолжение войны против Приднестровья также не сулило победы. 21 июля 1992 г. соглашение "О принципах мирного урегулирования вооруженного конфликта в Приднестровском регионе Республики Молдова" было подписано, огонь прекращен.
В принятии этого решения важную роль сыграл внешнеполитический фактор. Вместе с тем, не следует недооценивать воздействие факторов внутренних, одним из которых являлось неприятие Национальной армией курса на гражданскую войну. Ее командование не запятнало себя какой-либо агрессивной инициативой. Судя по имеющимся материалам, оно оказалось в оппозиции вводу войск в Бендеры, не применило наиболее разрушительных из имеющихся в его распоряжении видов тяжелого оружия, например, реактивные установки "Ураган". Военная авиация была использована только один раз, с ограниченными целями и минимальным эффектом. В целом армия продемонстрировала нежелание и неспособность воевать против соотечественников.
Связанные с формированием Национальной армии Республики Молдова политические расчеты праворадикальных унионистских сил провалились. В конечном счете политическую ориентацию армии определили патриотические силы молдавского общества. Радикалам не удалось использовать армию в целях превращения вооруженного конфликта с Приднестровьем в полномасштабную гражданскую войну.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Стенограмма заседания парламента Республики Молдова 25 мая 1992 г. С. 2535.
 2 Literatura si arta. 1992. 23 aprilie.
 3 Стенограмма заседания парламента Республики Молдова 25 мая 1992 г. С. 3296, 3355, 3362.
 4 Днестровская правда. 1992. 30 сентября; Tineretui Moidovei. 1998. 18 aprilie.
 5 Tara. 1992. 5 mai.
 6 Крянгэ Павел. Я хочу, рассказать... (Воспоминание с острым сюжетом). Кишинэу, 1998. С. 153.
 7 Conflictui din Transnistria: adevarul asa cum a fost el. Materialele Conferintei stiintifico practice. Chisinau, 12-13 ianuarie 1993. Logos. P. 106.
 8 Tara. 1992. 4 august.
 9 Стенограмма заседания парламента Республики Молдова 22 июня 1992 г. С. 15; Tineretui Moidovei. 1998. 18 aprilie.
 10 Sfatui Tarii. 1992. 13 mai.
 11 Известия. 1992. 31 марта.
 12 Цара. 1992. 18 августа.
 13 Кишиневские новости. 1996. 16 марта.
 14 Tara. 1992. 21 iulie.
 15 Цара. 1992. 25 августа. Tara. 1994. 1 ianuarie.
 16 Стенограмма заседания Парламента Республики Молдова 22 июня 1992 г. С. 51; Цара. 1992. 28 июля.
 17 Glasul natiunii. 1992. 17 aprilie.
 18 Сфатул Цэрий. 1992. 10 июня.
 19 Tineretui Moidovei. 1998. 18 aprilie.
 20 Крянгэ П. Указ. соч. С. 131; Tara. 1992. 19 mai.
 21 Цара. 1993. 21 декабря.
 22 Крянгэ П. Указ. соч. С. 139.
 23 Патриот (Москва). 1995. № 15; Днестровская правда. 1992. 26 сентября, 29 сентября, 30 сентября.
 24 Coflictui din Transnistria: adevarul asa cum a fost el. P. 23; Крянгэ П. Указ. соч. С. 131; Tara. 1993. 1 ianuarie.
 25 Независимая Молдова. 1993. 1 января.
 26 Tara. 1994. 1 ianuarie.
 27 Крянгэ П. Указ. соч. С. 127.
 28 Moldova suverana. 1992. 1 iulie.





О.Н. Барабанов 


ОБЕСПЕЧЕНИЕ МЕЖДУНАРОДНОЙ 
БЕЗОПАСНОСТИ В СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ


Напряженность нынешней внутриполитической ситуа-
	ции в России обуславливается и рядом внешних фак-
	торов. После распада СССР внешняя политика России во многом утратила свою целостность и отчасти свелась к попыткам реагировать в пожарном порядке на те или иные международные инициативы Запада (к примеру, на расширение НАТО). Происходит и вытеснение России из целого ряда регионов мира, в которых СССР имел свои четкие интересы. Подобное международное положение негативным образом влияет и на внутриполитическую полемику в нашей стране. Поэтому представляется целесообразным выделить основные закономерности развития в значимых для нас регионах мира после окончания холодной войны, чтобы на основе этой сводной информации Россия могла бы проводить более целенаправленную политику по своему "возвращению" и закреплению своих позиций в таких регионах. К их числу, несомненно, относится и Средиземноморье.
Вопросы безопасности в этом регионе приобретают сейчас все более усиливающееся значение как для поддержания глобальной стабильности, так и для национальных интересов России. В первую очередь потому, что именно от того, как будут протекать геополитические и геоэкономические процессы в этом регионе (пограничном между Севером и Югом, западным и исламским миром), зависит то, какой сценарий глобального развития возобладает в ближайшей перспективе. Их условно можно выделить три:
??сознательная или спонтанная реализация своего рода "стратегии напряженности" в Средиземноморье может спровоцировать возникновение и усиление нового глобального противостояния в мире, теперь уже по линии Север-Юг (и пограничной чертой в котором станет как раз Средиземноморье);
? в случае налаживания эффективного средиземноморского диалога он сможет стать катализатором общемирового сотрудничества как по линии Север-Юг, так по иным направлениям;
??при наличии ряда объективных условий не исключена и возможная маргинализация этого региона в глобальном смысле, когда Средиземноморье с его неурегулированными субрегиональными проблемами останется на долгий срок "аркой кризиса", как его уже назвали, но при этом не окажет серьезного воздействия на ход мировых процессов.
Естественно в интересах России - правильно спрогнозировать, а по возможности и направить в нужное русло развитие ситуации в Средиземноморье, поскольку геополитические реалии этого региона могут ощутимо повлиять на ход нашего диалога с Западом, прежде всего с Западной Европой.  Учет и активное использование средиземноморского фактора может привести, при правильном построении политики, к реализации наших задач и в общем евро-атлантическом измерении. Вот почему различные аспекты безопасности в Средиземноморье должны стать предметом серьезного анализа для России.
Такой подход оправдан еще и тем, что Россия в настоящий момент объективно не является "игроком", непосредственно вовлеченным в развитие ситуации в Средиземноморье и влияющим на его ход. Наше действенное в широком смысле участие здесь можно отметить лишь в попытках урегулирования двух субрегиональных конфликтов (Ближний Восток и Балканы). По большому же счету Россия сейчас объективно является скорее заинтересованным наблюдателем по отношению к Средиземноморью.  Заинтересованным, поскольку развитие тех или иных процессов здесь может ощутимо затронуть наши собственные политические и экономические интересы, причем отнюдь не только регионального масштаба.



Основные факторы нестабильности в регионе

Парадоксальным образом сразу после окончания холодной войны Средиземноморье отнюдь не усилило свое значение в глобальном геостратегическом смысле для западного мира, но в чем-то даже его утратило. Если в предшествующую эпоху это был один из ключевых регионов глобального противостояния двух сверхдержав, выразившегося в присутствии здесь флотов США и СССР, то сразу после исчезновения глобальной биполярности Средиземноморье, взятое само по себе, не стало объектом первостепенного стратегического внимания Запада в целом, а имеющиеся в этом регионе свои угрозы и риски рассматривались либо как частные, либо как и вовсе квазивиртуальные1.  
В то же время факторы нестабильности этого региона приобрели гораздо более весомое значение для конкретной группы южно-европейских членов НАТО, побуждая их в первую очередь на национальном уровне искать приемлемые пути для того, чтобы быть готовыми достойно принять и отразить их. При этом проведенный военными экспертами этих стран анализ показал, что в регионе после краха биполяризма возникли совершенно новые факторы, влияющие на ситуацию. Поэтому их оценка и адекватное восприятие стали для них первоочередной задачей.
К примеру, западными аналитиками в геостратегической ситуации в Средиземноморье выделяются следующие новые аспекты:
? радикальное изменение роли Турции, переставшей быть только лишь юго-восточным бастионом НАТО в холодной войне. В результате событий последних лет "удельный вес" Турции в региональном масштабе значительно увеличился, и более того, внешнеполитическая линия страны стала приобретать все более автономный характер. Это вызвано, с одной стороны, очевидным отдалением Турции от Европы в результате невключения ее в программы ближайшего расширения ЕС, конфликта с Грецией и пр.; с другой стороны, определенным дистанцированием Турции от Ирана и арабских стран. В результате все явственней вырисовываются претензии Турции играть лидирующую роль в регионе, что сопровождается и собиранием вокруг себя наиболее удобных партнеров (к чему стоит отнести недавние военные соглашения Турции с Израилем, Болгарией и Албанией, создание исламской "восьмерки" (D-8) по образцу "большой восьмерки" (G-8) и пр.);
? усиление фрагментации Средиземноморья на субрегионы, поскольку при отсутствии глобального противостояния Средиземное море перестало восприниматься единым целым;
? своего рода соревнование между Средиземноморьем и Центральной и Восточной Европой за получение масштабной западной помощи и поддержки на развитие. Это затрудняет европо-арабский экономический диалог, поскольку нет ясности, что ресурсы ЕС будут направлены именно в Средиземноморье. А эта неясность вызывает в т.ч. и рост миграции из "третьих" стран региона в ЕС, поскольку надежды на быстрое развитие "третьих" стран кажутся их населению призрачными;
? в силу вышесказанного - относительное уменьшение со стратегической точки зрения связи между Югом Западной Европы и ее Центром, а также еще более относительное расхождение во взглядах на средиземноморскую политику между Европой и США;
? усиление внутренней конфликтности и нестабильности в ряде исламских стран региона вследствие прекращения советской экономической и военной помощи, что вызвало кризис доверия и к прежним националистическим элитам, обученным в СССР и ориентированным на него (не случайно, что лидеры Фронта исламского спасения в Алжире являются выходцами из французских университетов). Развитие этих тенденций приводит к росту фундаментализма и панарабской солидарности, что связано и с большей неприязнью к Западу2; 
? ограниченный (реально или потенциально) доступ к жизненно важным ресурсам (нефтяным - для западных стран; водным - для "третьих" государств);
? демографическая проблема (которую в наиболее пессимистических разработках характеризовали как стоящую "на грани взрыва");
? панарабизм (поскольку, как говорилось, колониальные режимы заложили в местном населении идею о взаимосочетании Нации и Государства, то исходя из этого, теория о том, что арабская нация должна найти свое воплощение в панарабском государстве, получила себе дополнительную аргументацию);
? исламский интегрализм (согласно западному стереотипному пониманию этого термина весь мир делится на две части: зону верных и мира, и зону неверных и священной войны, что связывается и с распространением международного терроризма в регионе);
? проблемы регионального и национального лидерства в "третьих" странах, где большое влияние приобретает борьба кланов и т.п.;
? распространение военных и двойных технологий в этих странах (в этом случае парадоксальные последствия имели операции против Ирака, поскольку после них страны региона убедились в полной бесперспективности своего конфликта с Западом только с помощью обычных вооружений, какие-либо шансы у них появлялись только в случае обладания оружием массового уничтожения);
? значительный экономический дисбаланс внутри этих стран (с милитаризацией экономики и концентрацией только на добыче нефти и газа - там, где они есть).
Весь этот комплекс факторов и зон нестабильности для Запада в Средиземноморье формирует и наиболее важные стратегические угрозы для Запада с этого направления, т.е. то, чего Средиземноморская Западная Европа опасается в первую очередь. Аналитики здесь выделяют следующее:
? внутренняя дестабилизация в наиболее прозападных исламских странах, таких, как Египет и Турция;
? блокирование поставок энергоресурсов в Европу из "третьих" стран;
? массированный наплыв беженцев в Западную Европу с Южного берега моря;
? широкомасштабные военные конфликты на Балканах, между арабами и Израилем, потенциально и между Турцией и Россией (или масштабная кавказская война), Турцией и Ираном.
? международный терроризм.
Политика главных заинтересованных сил в Средиземноморье

Далее стоит обратиться к анализу позиций основных действующих сил в Средиземноморском регионе. Начнем с США. 
Мы уже указали на непервостепенный характер интереса США к Южной Европе и Магрибу сразу после холодной войны. Сейчас же регион Средиземноморья в целом начинает приобретать для США самозначимую ценность. По оценкам ряда американских аналитиков, интересы США в регионе концентрируются в трех плоскостях: 
? во-первых, в распространении на Средиземноморье "западной" общественно-политической среды и углублении в связи с этим трансатлантических отношений. Этому способствует и то обстоятельство, что с окончанием биполярной конфронтации в Европе основной фокус трансатлантического диалога переносится с центра европейского континента на его края - в большей степени на Восток, но также и на Юг; 
? во-вторых, в том, что Средиземноморье в целом приобретает все большую важность как инструмент проведения американской политики по отношению к Ближнему Востоку (использование средиземноморских "рычагов" для арабо-израильского урегулирования, обеспечения региональной стабильности и конструктивных отношений США с мусульманским миром). Особую значимость для США в этой связи приобретает "умеряющая" роль Марокко и Туниса в арабском мире;
? в-третьих, в предотвращении возможных кризисов и в обеспечении соответствующего интересам США управления процессом изменений, происходящих сейчас в Средиземноморье. 
Надо отметить, что особенно значим последний фактор, поскольку в данной геополитической ситуации именно развитие южного приграничья Европы оказывает наиболее существенное влияние на то, смогут ли США сохранить свою теперешнюю степень вовлеченности в европейские дела. Фактически эта проблема сводится к тому, смогут ли западноевропейцы самостоятельно наладить эффективную защиту своих южных побережий, или же для обеспечения этого по-прежнему будет требоваться определяющая поддержка США. Также немаловажно для Америки, как поведут себя ее южно-европейские союзники в случае возможного масштабного кризиса в Средиземноморье. Поскольку уже сейчас можно наблюдать попытки своеобразного торга между США и южно-европейскими странами, когда последние требуют от Америки в обмен на поддержку ее политики в Центральной Европе ответных уступок США в Средиземноморье. Пока, правда, по большому счету такой торг заканчивался для южно-европейцев ничем (можно привести примеры и с попыткой расширения НАТО на Словению и Румынию, и с вопросом о командующем Южного фланга НАТО). Но в то же время нельзя исключать, что в будущем это давление может стать более эффективным.
Что касается прямого присутствия в регионе, то США, как известно, располагают в Средиземноморье своим южноевропейским штабом в Италии и шестым флотом. Надо отметить, что в настоящее время происходит перестройка плана действий этого штаба, который, по замыслу, должен стать более "миссионно-направленным", т.е. служащим в первую очередь для проведения миротворческих и иных миссий.
Отметим, что такая переориентация характерна не только для американцев, но и для их союзников в Южной Европе. Так, почти аналогично американским контингентам в регионе сейчас проходит реструктуризация и итальянской армии, целью которой также является приспособление ее в первую очередь к проведению миротворческих и иных операций, связанных с быстрой переброской и развертыванием в зоне действий. В связи с этим происходит и переформирование командной структуры армии и ее штабов. Штабы теперь в гораздо меньшей степени привязаны к конкретной территории, чем было раньше, их главной задачей стало оперативное командование войсками, предназначенными для "быстрых" акций вне национальной территории. Военные оборонительные районы в свою очередь потеряли многие из возлагаемых на них ранее задач, из их подчинения выведены оперативные соединения и все средства логистики3.  Таким образом, можно отметить целенаправленную перестройку военных структур Запада в Средиземноморье. Их главной задачей становится переход от обычной защиты своих территорий к формированию готовности к осуществлению миротворческих и иных "быстрых" акций за пределами страны.
Даже Франция, которая в целом не участвует в военной структуре НАТО, предусматривает передачу в альянс в случае необходимости своих ВМС именно в Средиземном море, что подчеркивает приоритетность организации обороны на этом направлении.
Если говорить о международных организациях, то НАТО по-прежнему остается основным выразителем западных интересов в сфере безопасности в Средиземноморье. В январе 1994 г. альянс принял официальное решение обратить более серьезное внимание на процессы в этом регионе и свою роль в их регулировании. В феврале 1995 г. Совет НАТО решил пригласить Египет, Израиль, Тунис, Марокко и Мавританию к обсуждению возможных форм такого диалога и их участия в нем. Ряд таких встреч был впоследствии проведен, присоединилась к ним и Иордания. Их основной темой стала совместная борьба с распространением оружия массового уничтожения в регионе - наиболее "больной" для НАТО вопрос.
Кроме того, подчеркивая особость своей роли в Средиземноморье, НАТО официально заявляет, что именно этот альянс привносит в обеспечение региональной безопасности трансатлантическое измерение, делая локальный процесс более стабильным на глобальном уровне4. 
С другой стороны, нужно отметить, что НАТО находится сейчас, как отмечают западные эксперты, в стадии двойного расширения, выражающегося в приеме новых членов и в резко возросшей активности альянса по участию в миротворческих и иных миссиях вне непосредственной зоны ответственности НАТО. Все это требует затрат, поэтому активизация средиземноморской деятельности альянса может быть сопряжена лишь с усилением его финансирования странами-членами.
Однако НАТО, несмотря на свою активность, является сейчас хотя и основной, но не всеобъемлющей силой Запада в Средиземноморье. Не в последнюю очередь это вызвано тем, что для многих людей в арабских странах НАТО не перестает представляться в виде потенциальной угрозы, к инициативам которой предпочтительней относиться с настороженностью. Эффект, произведенный известным заявлением бывшего генерального секретаря НАТО В. Класа, что по окончании холодной войны именно исламский экстремизм является основной угрозой для НАТО, все еще сохраняется, несмотря на то, что оно было затем неоднократно опровергнуто и сглажено. Именно поэтому западноевропейские страны Средиземноморья, являясь непосредственными визави арабского мира, стараются не ограничиваться американско-натовским "зонтиком" для обеспечения своей безопасности в этом регионе, но начинают действовать в той или иной степени самостоятельно. Среди этих мер можно выделить ряд военных соглашений между Италией и Францией, которые включают в себя создание новой спутниковой системы по контролю за регионом в целях раннего предупреждения возможных конфликтов. Двусторонние военные соглашения по средиземноморской тематике были заключены также между Францией и Испанией и между Испанией и Италией. Важное место во всех них занимают также вопросы обмена информацией. Интерес представляет и организация в последние годы центра Западноевропейского союза (ЗЕС) по анализу спутниковых фотографий в Торрехоне в Испании. Новой тенденцией в формировании военного ответа Запада на "риск с Юга" является также идея создания оборонительных европейских сил, поддерживаемых с помощью спутниковых сетей.
В 1998 г. оперативной готовности достигли две самых крупных коалиции ЗЕС: Еврофор и Евромарфор (совместные сухопутный и морской контингенты Италии, Испании, Франции, Португалии при определенном участии Греции). Официальная причина создания Еврофор и Евромарфор и нетипичного для ЗЕС доведения этих подразделений до состояния оперативной готовности декларируется в том, что главной их задачей считаются миротворческие функции, проведение гуманитарных операций по вывозу из стран региона европейцев в случае резкого конфликта и пр. Однако надо отметить, что слишком большая численность Еврофор в случае его использования только для гуманитарных акций, а также крайняя незначительность европейцев, проживающих в наиболее дестабилизирующих для Запада Алжире и Ливии, приводит ряд наблюдателей к выводу, что задачей этих соединений может являться и установление контроля над нефтегазоносными районами Магриба в случае эскалации кризисов.
Кроме того, не стоит упускать из виду того, что конфликтный потенциал по крайней мере Западного Средиземноморья лишь в небольшой степени носит военный характер. По большей части он обусловлен экономическими и политическими причинами. И исходя из этого, ряд западных экспертов считает, что проводить кризисное регулирование в Средиземноморье лучше сможет не НАТО, а ЕС, поскольку именно ЕС обладает инструментарием для решения экономических проблем.
Наконец, помимо деятельности НАТО и отдельных европейских стран в регионе, последнее десятилетие отмечено выраженной тенденцией сформировать в том или ином виде общерегиональную структуру по обеспечению безопасности в Средиземноморье. 
Впрочем, на настоящий момент большинство этих проектов не имело успеха. Причина этого кроется в том, что и до сегодняшнего времени Средиземноморье само по себе понимается многими и в Западной Европе, и на Юге не как самодостаточный полюс притяжения, а напротив, как стена, разделяющая два мира и служащая потому источником опасности. Именно от того, насколько удастся преодолеть этот стереотип, и будет зависеть успех общесредиземноморских проектов.
Наиболее масштабным из всех них был план организовать Совещание по безопасности и сотрудничеству в Средиземноморье (СБСС). В 1990-1991 гг. этой идее был посвящен ряд международных встреч, проводимых на высоком государственном уровне. Впрочем, ощутимого успеха все они не имели. СБСС как постоянно действующий форум так и не было создано.
Многие аналитики вообще считают идею СБСС слишком амбициозной и потому нереалистичной в ближайшем будущем. Более продуктивными оказываются отдельные ее составные части. К примеру, Межпарламентским союзом претворяется в жизнь идея "межпарламентского СБСС", нацеленного на активизацию связей между законодателями региона. Она проводится в форме Межпарламентских конференций по безопасности и сотрудничеству в Средиземноморье. На 2000 г. запланирована очередная такая конференция в Тунисе.
В силу этой неудачи идеи СБСС, в последние годы все большее распространение получили более частные инициативы средиземноморского сотрудничества. Анализируя их, можно отметить, что общим их свойством является то, что все они строятся по одному и тому же принципу. Он заключается в том, что, как правило, та или иная международная "западная" организация или коалиция стремится избирательно подобрать для себя группу наиболее удобных средиземноморских партнеров и организовать с ними диалог, целью которого для западной стороны является в первую очередь упрочение влияния этой организации в отдельных странах Средиземноморья, а через них - в регионе в целом. Примерами таких инициатив являются: упомянутая выше средиземноморская инициатива НАТО; "Барселонская" инициатива ЕС; инициатива "пять плюс пять" (реже называемая Совет сотрудничества Западного Средиземноморья), представляющая собой диалог пяти европейских стран (Франции, Португалии, Испании, Италии и Мальты) с пятью африканскими (Мавританией, Марокко, Алжиром, Тунисом и Ливией).
Предпринимаются также исходящие с Запада и попытки создать в отсутствие СБСС его некий прообраз в виде той или иной формы общесредиземноморского диалога, не зацикленного лишь на определенную организацию. Среди них стоит выделить следующие инициативы: "Средиземноморский форум", созданный по инициативе Франции и состоящий из Португалии, Испании, Франции, Италии, Греции, Турции, Египта, Туниса, Алжира, Марокко, а также "Средиземноморская хартия" - декларация основополагающих принципов средиземноморского сотрудничества, разрабатываемая международной группой аналитиков с начала 1990-х гг. Ее заключительный текст был обнародован в 1997 г. Основным проводником этой инициативы является Испания.
Также стоит выделить, что деятельность большинства указанных групп носит по большей части спорадический характер. На более же высокий уровень своего развития и по общественному резонансу и по значимости принятых решений вышла только одна из них - "Барселонская" инициатива ЕС. История появления этого проекта, как известно, такова. Во время саммита Европейского Совета на Корфу в июне 1994 г. главы государств и правительств ЕС поручили Еврокомиссии проработать вопросы по углублению евро-средиземноморского сотрудничества. Вследствие этого Комиссия ЕС представила в октябре 1994 г. доклад "Усиление средиземноморской политики ЕС: установление евросредиземноморского партнерства", в котором нашла свое отражение концепция "много-двустороннего" сотрудничества (между ЕС и отдельными "третьими" странами), реализованная затем на Барселонской конференции 1995 г. и после нее. Именно инициатива "много-двусторонних" связей получает сейчас свое реальное развитие.
Наконец, характеризуя роль различных международных организаций в обеспечении средиземноморской безопасности, имеет смысл вкратце оценить с этой точки зрения Черноморское экономическое сотрудничество (ЧЭС), которое, хотя и не рассматривается многими как средиземноморская организация, тем не менее может внести весомый вклад в обеспечение и средиземноморской безопасности.
Прежде всего представляется необходимым осознание важности средиземноморского измерения ЧЭС. Облегчают эту задачу и два объективных фактора. Во-первых, это географическая открытость ЧЭС как организации. Ведь с самого начала ее деятельности полноправными членами ЧЭС стали государства, не имеющие с Черным морем ничего или мало общего и принадлежащие к другим субрегионам Средиземноморья (Албания и Греция). Еще ряд "чисто" средиземноморских стран изначально получил статус наблюдателей в ЧЭС (Италия, Тунис, Египет, Израиль). Во-вторых, на пользу этому служит то обстоятельство, что членами ЧЭС принято решение о трансформации этого объединения в международную организацию регионального сотрудничества. Это позволяет в большей степени делать акцент на том, что развитие сотрудничества, укрепление мер доверия и безопасности в Причерноморье невозможно осуществлять изолированно от общесредиземноморского процесса.
Более того, за последние годы все больший круг стран, весьма далеких от Черного моря, тем не менее официально выразил свое намерение в той или иной форме присоединиться к деятельности ЧЭС (из стран средиземноморского ареала Югославия и Македония хотели бы стать полноправными членами ЧЭС, а Босния и Герцеговина, Словения, Хорватия, Кипр и Иордания - наблюдателями). Кроме того, на сегодняшний день ЧЭС является по сути единственной международной организацией, которая институционально структурирована (в отличие от разнообразных форм Евро-Средиземноморского партнерства, "Диалога 5+5" и пр.) и действует в зоне "Большого Средиземноморья" и исключительно в ней (в отличие, к примеру, от ЕС и НАТО).
Поэтому, на основе всего вышеизложенного, можно было бы выдвинуть и более амбициозный проект - предложить рассматривать ЧЭС как оптимальную модель сотрудничества для всего Средиземноморья и постепенно распространить его на весь этот большой регион (или создать похожую организацию по его образцу). Большую роль в этом может сыграть и Парламентская Ассамблея ЧЭС, поскольку на парламентском уровне готовить почву для продвижения такого рода идей проще, чем на министерском или коммерческом.
В заключение необходимо отметить, что учет вышеперечисленных проблем средиземноморской безопасности в российской внешней политике может оказать серьезное позитивное влияние и на закрепление наших собственных позиций в этом регионе. Кроме того, поскольку средиземноморские процессы неразрывно связаны с общеевропейскими и евроатлантическими, то осознанное использование "средиземноморского фактора" может принести пользу России и при решении нашей дипломатией более глобальных проблем.

ПРИМЕЧАНИЯ:

 1 Rischio da Sud. Geopolitica delle crisi nel bacino mediterraneo. / A cura di Santoro C.M. Milano: Centro militare di studi strategici, 1996. P. 70.
 2 Jean C. Il nuovo ordine internazionale e di problemi del Mediterraneo / Relazione alla Riunione Ueo. Roma, aprile 1993.
 3 Valpolini P. The Italian army: restructuring aims to meet changing roles. // Jane's Defence Weekly. 1998. 11 February. P. 22.
 4 Larrabee F.S., Thоrson C. Mediterranean Security: new issues and challenges. Brussels-Santa Monica: RAND-NATO, 1996. P. 6.





СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ


Афанасьева Екатерина Геннадиевна, 1969 г.р. Окончила юридический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова в 1991 г., к.ю.н.
Публикации: 
??Разрешение американскими судами коллизий права в 1996 г. // РЖ "Социальные и гуманитарные науки". Серия "Государство и право". 1999. № 1;
??Право пациента на выбор между традиционными и новыми, более рискованными методами лечения // Там же.1997. № 4.

Барабанов Олег Николаевич, 1971 г.р. Окончил исторический факультет МГУ им.М.В.Ломоносова в 1993 г., к.и.н., научный сотрудник Российского института стратегических исследований.
Публикации: 
??Миротворческие операции в СНГ и международное право // Россия и международные режимы безопасности / Серия "Научные доклады". Вып. 54. М.: МОНФ, 1998. С.20-29; 
??Взаимоотношения Монголии с Алтайским краем // Монголия: актуальные вопросы национальной безопасности. М.: РИСИ,1998. С.151-166 (в соавторстве).

Богатуров Алексей Демосфенович, 1954 г.р. Окончил  МГИМО МИД СССР в 1976 г., д.пол.н., профессор, ведущий научный сотрудник Института США и Канады РАН, директор Центра конвертируемого образования МОНФ.
Автор 120 публикаций, в т.ч. 4 монографий.

Верещагин  Александр Николаевич, 1972 г.р. Окончил исторический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова в 1994 г., к.и.н., доцент Юридического института Московского государственного социального университета.
Публикации: 
??Виновато ли земство? // Наше наследие. 1997. № 42;
??Федерализм: энциклопедический словарь (6 статей). М., 1997.

Виноградов Андрей Владимирович, 1962 г.р. Окончил ИСАА при МГУ им. М.В. Ломоносова в к.и.н., с.н.с. Института Дальнего Востока РАН.
Автор 20 публикаций.

Глушенкова Елена Ивановна, 1972 г.р. Окончила отделение политологии философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова в 1996 г., аспирант ИМЭМО РАН.
Публикации: 
??Основные участники экологической политики России переходного периода // Вестник МГУ. Серия 12: "Социально-политические исследования". 1998. № 1.
??Экологическая составляющая политического процесса России. Особенности экологической политики России // Политический мониторинг. Вып. 4. М., 1997.

Клименко Зоя Валентиновна, 1968 г.р. Окончила исторический факультет МГУ им.М.В.Ломоносова в 1992 г., м.н.с. Института сравнительной политологии РАН.
Публикации: 
??Албанский вопрос в социалистической Югославии: история проблемы  и современная ситуация // Вестник научной информации. 1998. № 11.

Климова Наталья Юрьевна, 1972 г.р. Окончила юридический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова в 1996 г., аспирант юридического факультета МГУ, м.н.с. Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве РФ.
Публикации: 
??Приграничное сотрудничество: вопросы законодательного регулирования // Журнал российского права. 1997. № 11.
Мальгин Артем Владимирович, 1974 г.р. Окончил факультет международных отношений МГИМО МИД РФ в 1996 г., преподаватель кафедры Международных отношений и внешней политики РФ МГИМО МИД РФ.
Публикации: 
??Мир между войнами. Сборник документов по истории медународных отношений 1910-1949 гг. // М.: МГИМО, 1997.
? К обеспечению региональной стабильности в СНГ // Россия и международные режимы безопасности / Серия "Научные доклады". Вып. 54. М.: МОНФ, 1998.

Михайлов Родион Владимирович, 1973 г.р. Окончил исторический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова в 1996 г., аспирант  кафедры политического процесса России МГУ им. М.В. Ломоносова, н.с., Лаборатория политического анализа и прогнозирования  МГУ им. М.В. Ломоносова.
Публикация: 
??Этапы становления новых федеративных отношений в Российской Федерации // Вестник МГУ. Серия 12: "Политические науки". 1998. № 1.
??Ведущие российские политические организации о пролеме ассиметричности Российской Федерации // Ассиметричность федерации. М.: Тасис, 1997.

Троицкий Михаил Алексеевич, 1977 г.р. Окончил факультет международных отношений Санкт-Петербургского государственного университета в 1999 г.

Флямер Михаил Григорьевич, 1967 г.р. Окончил Московский физико-технический институт в 1990 г., Школу  культурной политики в 1994 г., Общественный центр "Судебно-правовая реформа".
Публикации: 
??Институт примирения в уголовном процессе: необходимость и развитие // Политика и право. 1998. № 1.


Шорников Петр Михайлович, к.и.н., председатель Республиканского совета Движения за равноправие "Унитате-Единство", депутат парламента Республики Молдова.


Гражданско-правовые проблемы с применением статьи 76 нового УК РФ (Головко)
Судебный акт как юридический факт (Рожкова)
Банковские гарантии в международной торговле (Аванесова)
Обязательство воздерживаться от совершения какого-либо действия (Богатырев)
Система подоходного налогообложения в Российской Федерации (Сокол, Мертинат)
Основной закон ФРГ 1949
Cпоры о праве на недвижимость, судебная практика (Горохов)
Решения Конституционного Суда РФ по вопросам защиты конституционных прав граждан РФ (Сивицкий)
Расследование хищений, совершаемых в кредитно-финансовой сфере (Баяхчев, Улейчик)
Компенсационные меры (Шепенко)
Search All Ebay* AU* AT* BE* CA* FR* DE* IN* IE* IT* MY* NL* PL* SG* ES* CH* UK*
Wooden Handcrafted Wood Hammer Gavel Sound Block for Lawyer Judge Auction Sale

$179.99
End Date: Thursday Jul-19-2018 9:14:44 PDT
Buy It Now for only: $179.99
|
Green Bag Supreme Court Sluggers: Sandra Day O'Connor card (not bobblehead)

$224.99
End Date: Thursday Jul-19-2018 9:14:44 PDT
Buy It Now for only: $224.99
|
Green Bag Supreme Court Sluggers: Ruth Bader Ginsburg card (not bobblehead) RBG

$11.04
End Date: Thursday Jun-28-2018 23:09:54 PDT
Buy It Now for only: $11.04
|
Gavel Sound Block Handcrafted Wooden for Lawyers Judge Auction Sale Hammer

$24.95
End Date: Saturday Jul-14-2018 11:16:17 PDT
Buy It Now for only: $24.95
|
Search All Amazon* UK* DE* FR* JP* CA* CN* IT* ES* IN* BR* MX
Поиск товаров: правовое (Russian Edition)
Search Results from «Озон» Право в сфере бизнеса
 
Лотар Зайверт Медвежья стратегия Die Baren Strategie: In der Ruhe Liegt die Kraft
Медвежья стратегия
Медвежья мудрость гласит: сила кроется в спокойствии.
В этой книге медведи готовы передать читателям силу, уверенность и степенность - все то, что так необходимо нашему суетному и хаотичному миру.
Медведи помогут нам:
  • представить свою мечту;
  • найти цель в жизни;
  • делать только то, что действительно приносит удовольствие;
  • разумно распределить свое время;
  • осуществить свои желания и стать счастливыми!...

  • Цена:
    113 руб

    Ронда Абрамс Бизнес-план на 100%. Стратегия и тактика эффективного бизнеса
    Бизнес-план на 100%. Стратегия и тактика эффективного бизнеса
    Цитата
    "Есть множество достойных руководств по составлению бизнес-плана, но предложенное Р. Абрамс стоит на ступень выше остальных. Это исчерпывающая по содержанию и хорошо организованная книга, с удобными бланками и убедительными цитатами. В отличие от других авторов Абрамс представляет бизнес-план как инструмент планирования, а не как шаблонные упражнения. Отлично сделано".

    Inc.

    О чем книга
    Многие думают, что бизнес-план нужен только для удовлетворения инвесторов и акционеров, а практической пользы от него никакой. Так и обстоят дела с большинством бизнес-планов. Но грамотно составленный, тщательно продуманный бизнес-план - это нечто гораздо большее. Это дорожная карта, которая поможет вашей команде действовать как можно лучше. Составление планов дисциплинирует ваши мысли и расставляет приоритеты. Ваш план четко, недвусмысленно определяет задачи, ценности, стратегию и критерии выполнения, т.е. цели и основные результаты. Планирование важнее плана: если вы изучите все аспекты вашего бизнеса, рассмотрите все факторы и тенденции, которые или помогут вам преуспеть, или станут угрожать вашему благополучию, и если вы зададите самому себе трудные вопросы, это принесет вам неизмеримую пользу. В процессе создания бизнес-плана вы наверняка измените некоторые грани вашего бизнеса - возможно, даже самые существенные из них. Но гораздо лучше сделать ошибки на бумаге, чем поплатиться за них реальными деньгами и драгоценным временем.

    Почему книга достойна прочтения
  • Журналы Inc. и Forbes включили "Бизнес-план на 100%" в список 10 самых важных книг для малого бизнеса.
  • Самая авторитетная книга в мире по составлению бизнес-планов, выдержала 5 изданий в США.
  • Специально для российской аудитории издание было дополнено примерами бизнес-планов отечественных компаний.

    "Большинство практических руководств по предпринимательству не стоят ни гроша. Книга Абрамс - счастливое исключение."

    Forbes

    "Идеи и принципы, изложенные в книге Абрамс, работают. Это доказано бесценным опытом не одной тысячи предпринимателей и подтверждено практикой известных венчурных инвесторов. Теперь ваша очередь воспользоваться уроками Ронды. Присоединяйтесь!"

    Михаил Люфанов,
    генеральный директор Expert Systems



    "Я знаю несколько бизнесов, которые были убиты "бизнес-планом". Точнее, желанием написать подробный и идеальный бизнес-план вместо того, чтобы начинать работать. В этой связи я прошу вас особенно обратить внимание на четвертую главу, посвященную резюме, и фразу "Если они не поймут это сразу, то не поймут никогда". Бизнес-план -мощное оружие. Книга Ронды Абрамс научит вас управляться с этим оружием и сделать его эффективным и безопасным. В том числе и для себя."

    Михаил Хомич,
    директор по развитию бизнес-инкубатора МГУ, руководитель Ассоциации менторов СКОЛКОВО

    "На пути к успешному бизнесу, самым большим барьером являетесь только вы! Сколько лодок разбилось о скалистые берега конкуренции лишь только потому, что бросились в эту пучину, не изучив фарватер. Российская ментальность такова, что бизнес строится по принципу "Главное ввязаться, а там разберемся". Стоит ли удивляться, что 80% бизнесменов разоряются в первые два года.
    До какого-то момента этот принцип был вполне оправдан. Галопирующая инфляция, постоянно меняющиеся налоговые режимы и требования контролирующих органов, растущие потребности целевой аудитории и снижение покупательской способности ставили под сомнение необходимость какого-либо бизнес-планирования.
    Но вот на дворе "экономический кризис", и все стали считать деньги! Получить банковский кредит или инвестиции от частного лица без формализованного бизнес-плана стало практически невозможным. И это хорошо! Ведь четко структурированный бизнес-план помогает исключить многие "фатальные" ошибки, которые на первый взгляд не очевидны.
    Книга Ронда Абрамса может стать незаменимым помощником как для студента экономического вуза, так и для руководителя крупной организации.
    В ней подробно описываются принципы общения с инвесторами, успешной презентации своего проекта. А это уже полдела на пути к финансированию! Ведь правило "Встречают по одежке, а провожают по уму" никто не отменял.
    Что немаловажно, автор - один из немногих, кто подробно описывает принципы работы в Интернете и учитывает влияние социальных сетей на развитие современного бизнеса. Уважаемые читатели, призываю вас! Не тратьте ваше будущее на разбирательство с кредиторами и судебными исполнителями. Потратьте ваше настоящее на написание хорошего бизнес-плана, который в свою очередь поможет реализовать самые смелые мечты."

    Анатолий Одинцов,
    генеральный директор ООО "Арбат Групп"

    "Книга проводит вас за руку по пути создания качественного бизнес-плана - от первых вопросов по оценке своего рынка и формулированию миссии бизнеса до создания полноценного документа со всеми необходимыми разделами, которые ожидают увидеть потенциальные инвесторы.
    Удобно, что в книге не просто приводится много теоретического материала, а даются практические примеры для каждого раздела бизнес-плана с очень интересными комментариями.
    До прочтения этой книги я считал, что бизнес-план стартапу не нужен. Был неправ. Хотя, справедливости ради, надо отметить, что многие "традиционные" разделы бизнес-плана все-таки не очень актуальны для стартапов."

    Петр Татищев,
    продюсер конференции DEMO Europe,
    содиректор Московского отделения The Founder Institute

    Кто автор
    Предприниматель, автор книг и колумнист Ронда Абрамс входит в число ведущих экспертов в области предпринимательской деятельности и малого бизнеса. Написала более дюжины книг, которые разошлись общим тиражом свыше миллиона экземпляров. Автор ведет колонку о малом бизнесе на сайте USATODAY.com, которую читает более 20 миллионов человек.

    Ключевые понятия
    Бизнес-план, стратегия, планирование, маркетинговый план, привлечение инвестиций, презентация бизнес-плана.
    ...

  • Цена:
    738 руб

    Томас Чаморро-Премузик Уверенность в себе. Как повысить самооценку, преодолеть страхи и сомнения Confidence: Overcoming Low Self-Esteem, Insecurity, and Self-Doubt
    Уверенность в себе. Как повысить самооценку, преодолеть страхи и сомнения
    Цитата
    "Начавший уверенно кончит сомнениями; тот же, кто начинает свой путь в сомнениях, закончит его в уверенности".

    Фрэнсис Бэкон

    О чем книга
    Телевидение, блоги, тренинги, книги - со всех стороны мы слышим, что каждый может достичь выдающихся результатов, стоит лишь поверить в себя. Массовые призывы повысить самооценку гонят в иллюзорный мир, где ты самый интересный и все вокруг вертится вокруг тебя. Чем чаще мы слышим призывы увереннее добиваться своего, тем больше расстраиваемся, чувствуя себя слабаками. Чем сильнее верим, что высокая самооценка откроет перед нами все двери, тем больше разочаровываемся, когда этого не происходит. Несомненно, уверенные в себе люди харизматичнее и привлекательнее для окружающих - но лишь до тех пор, пока их внешняя уверенность подкрепляется реальными достижениями. Столь ценимая большинством высокая самооценка способна заметно испортить жизнь, загубить здоровье и заставить всех тебя ненавидеть. В реальности именно неуверенность позволяет признать наши несовершенства, а значит подталкивает к переменам, улучшению жизни и повышению компетентности, - и в конечном счете приводит нас к успеху. Как проделать этот путь с наименьшими потерями, вы и узнаете в этой книге.

    Почему книга достойна прочтения
  • Прочитав эту книгу, вы осознаете, что самореклама - неэффективный способ понравиться окружающим. Малейший переизбыток уверенности (превосходящей компетентность), заметный окружающим, пагубен. Стоит людям заметить, что уверенности у вас больше, чем компетентности, и вы тут же перестаете им нравиться.
  • Нет никаких причин завидовать уверенности суперуспешных людей: их достижения - причина, а не следствие высокой самооценки. Единственная разница между успешными людьми и неудачниками состоит именно в том, что первые намного больше озабочены своей неуверенностью, и это заставляет их усердно работать, чтобы побороть ее.
  • А значит, невысокая самооценка - ваш друг: возможно, слишком честный и прямолинейный, чтобы стать самым любимым другом, но безусловно благожелательный и полезный. Вот метафора: уверенность - это рост, а результативность - прыжок в высоту. Пусть вы не можете изменить свой рост, зато всегда можете научиться прыгать выше, и если вы уродились невысоким, надо просто больше работать, чтобы достигнуть поставленных целей. И вот в чем вся прелесть: когда вы их достигнете, вас будет куда меньше волновать ваш рост.
  • В книге Чаморро-Премузика вы найдете инструменты для реального повышения уверенности в себе, основанного на приобретении компетентности, а не надувании щек и умелом самопиаре.

    "Влиянию моды подвержены не только линии прет-а-порте и легковых автомобилей. В искусствах и науках тоже есть модные направления. Одним из них в популярной психологии на рубеже веков стала уверенность в себе или же высокая самооценка. Присказка о "себе, любимом" вошла в речь нескольких поколений. Но мода меняется. И вот уже британский психолог Чаморро-Премузик, опираясь на исследования, утверждает: робость не препятствует успеху в карьере. А скромность помогает завоевать симпатии. И объясняет, каким именно образом. Что же нас ждет, неужели новый бум - тренинги понижения самооценки, терапия застенчивостью?"

    Ольга Сульчинская,
    PSYCHOLOGIES

    "Думали ли вы, насколько приятнее было бы жить и проще добиться успеха, если бы вы были более уверены в себе? Расстраивались ли из-за невысокой самооценки? Пробовали ли аффирмации типа "Я самая обаятельная и привлекательная"? Если хоть что-то из этого вам близко, обязательно читайте эту книгу! Томас Чаморро-Премузик развенчивает мифы о необходимости высокой самооценки для успеха в жизни. Это снимает изрядный груз с плеч опасающихся, что недостаток уверенности в себе стоит между ними и их мечтами. Автор также дает дельные советы, как добиваться желаемых результатов в разных областях жизни, независимо от того, высокая или низкая у вас самооценка".

    Ада Быковская,
    к.э.н., маркетолог, автор книги "Бизнес своими руками"

    Кто автор
    Д-р Томас Чаморро-Премузик - профессор бизнес-психологии в Университетском колледже Лондона, вице-президент компании Hogan Assessments по научно-исследовательской работе, преподавал в Нью-Йоркском университете и Лондонской школе экономики. Автор семи книг и свыше 100 научных работ. На счету Томаса более 70 выступлений на телевидении, включая передачи BBC, CNN и Sky. Он регулярно печатается в Harvard Business Review и является ведущим спикером Института экономических проблем и соучредителем metaprofiling.com, электронного стартапа, помогающего организациям находить людей с талантом к предпринимательству. Живет в Лондоне и Нью-Йорке.

    Ключевые понятия
    уверенность в себе, самооценка, самоуверенность, неуверенность, саморазвитие

    ...

  • Цена:
    492 руб

    Робин Стюарт-Котце Результативность. Секреты эффективного поведения
    Результативность. Секреты эффективного поведения
    Цитата
    "Люди меняются потому, что они хотят этого, а не потому, что этого хочет кто-то другой".

    Робин Стюарт-Котце

    О чем книга
    О производительности труда, которая приводится в движение поведением. О том, как направить поведение для достижения самой высокой производительности. Книга доказывает: поведение - это целая наука, которую можно освоить.

    Почему книга достойна прочтения
  • В основе лежит исследование поведения более чем 5000 менеджеров.
  • Кинетика поведения - набор фактов для успешных изменений в поведении. Как этим управлять?
  • Поведение можно измерить!
  • Тип личности и производительность труда как совершенно не связанные между собой понятия.

    Для кого эта книга
    Для широкого круга читателей, в частности, лицам, заинтересованным в управлении поведением и его связью с эффективной производительностью.

    Кто автор
    Робин Стюарт-Котце - выдающийся канадский писатель, исследователь психологии поведения, который живет и работает вместе со своей супругой Лорной в графстве Корк (Ирландия). Автор и соавтор девяти книг. Некоторые из них переведены на разные языки, в том числе на русский, китакский и корейский. Совсместно со своей компанией Behavioural Science Systems разработал целый ряд поведенческих оценок личности.

    Ключевые понятия
    Психология, поведение, производительность труда, лидерство.

    ...

  • Цена:
    612 руб

    Мартин Форд Роботы наступают. Развитие технологий и будущее без работы Rise of the Robots: Technology and the Threat of a Jobless Future
    Роботы наступают. Развитие технологий и будущее без работы
    "Роботы наступают" - очень важная, актуальная и хорошо аргументированная работа. С внедрением "умных" машин происходит трансформация всех отраслей экономики: смогут ли роботы обогнать людей по производительности, обеспечив материальное изобилие, избыток свободного времени, качественное медицинское обслуживание и образование для всех, или же они превратят наш мир в мир неравенства и массовой безработицы? Форд не утверждает, что знает все ответы, но он правильно ставит вопросы и предлагает нам собственное видение возможного будущего.
    Джеффри Сакс, директор Института Земли Колумбийского университета, автор книги "Эпоха устойчивого развития"

    …Форд очень убедительно показывает, что современные технологии автоматизации намного более разрушительны для рынка труда, чем инновации прошлого. Эту книгу должен прочитать каждый, кому небезразлично будущее трудовой деятельности.
    Лорд Роберт Скидельски, почетный профессор политэкономии Уорикского университета, автор трехтомной биографии Джона Мейнарда Кейнса.

    О книге
    Смогут ли роботы обеспечить людям материальное изобилие, избыток свободного времени, качественную медицину и образование или же они превратят нашу планету в мир неравенства и массовой безработицы? Правда ли, что усердие и талант перестанут быть залогом жизненных достижений? Успешный разработчик программ и IT-предприниматель Мартин Форд не претендует на то, что знает ответы на все вопросы, но аргументированно и веско показывает, почему современные технологии способны оказаться намного более разрушительными для рынка труда, чем инновации прошлого. Цель автора - не испугать читателя, а привлечь внимание к этим непростым темам. Эту увлекательную и содержательную книгу стоит прочитать всем, кто хочет понять, как развитие новых технологий влияет на экономические перспективы, на наших детей и на общество в целом.

    Почему книга достойна прочтения
    • Первая книга на русском языке, в которой поднимается проблема сокращения рабочих мест в результате внедрения новых технологий и описываются возможные катастрофические последствия этого процесса.
    • В "Роботы наступают" Форд подробно описывает, какой круг задач в настоящее время могут решать машины и программы, и призывает предпринимателей, ученых и политиков задуматься о последствиях. Под влиянием современных технологий нарушается привычный уклад, и общество должно решить, что оно хочет увидеть в будущем - процветание или неравенство и экономическую нестабильность.
    • Искусственный интеллект уже превращает некогда "хорошую работу" в пережиток прошлого: юристы, журналисты, офисные работники и даже программисты заменяются роботами и умными программами. Прогресс будет продолжаться. В результате растет массовая безработица, пропасть между богатыми и бедными  увеличивается, что приводит к распаду самой потребительской экономики. Об этом и перспективах новых технологий для общества читайте в новой книге.

    Об авторе
    Мартин Форд - основатель фирмы по разработке программного обеспечения в Кремниевой долине. Его опыт в сфере проектирования вычислительных машин и программных продуктов насчитывает 25 лет. Имеет ученую степень по конструированию компьютеров в Мичиганском университете в Энн-Арбор и магистерскую степень в Андерсеновской школе менеджмента при Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе.

    Ключевые понятия
    Роботы, искусственный интеллект, современная наука, наука будущего, IT, рынок труда, профессии будущего, разработка новых технологий, будущее, нечеловеческий разум, современные технологии, автоматизация.

    ...

    Цена:
    504 руб

     Культура устной и письменной речи делового человека. Справочник-практикум
    Культура устной и письменной речи делового человека. Справочник-практикум
    "Справочник" представляет собой сборник нормативных сведений, касающихся трудных случаев произношения, словоупотребления, использования грамматических форм современного русского литературного языка, а также орфографии, пунктуации и правил оформления письменного текста и деловых бумаг. Задания, направленные на усвоение и практическое применение представленных в "Справочнике" сведений, содержатся в "Практикуме".

    Пособие предназначено для самообразования, факультативных и индивидуальных занятий с преподавателем....

    Цена:
    393 руб

    Владимир Тарасов Внутрифирменные отношения в вопросах и ответах
    Внутрифирменные отношения в вопросах и ответах
    В книге рассматриваются типичные управленческие ситуации и проблемы, с которыми сталкивается любой руководитель в своей повседневной работе. Владимира Тарасов, автор бестселлеров «Технология жизни: книга для героев» и «Искусство управленческой борьбы», помогает читателю овладеть методом анализа управленческих ситуаций, чтобы самостоятельно находить оригинальные решения любых организационных проблем и успешно внедрять их.Книга, написанная в форме «мастер-класса», выдержала несколько изданий и стала классическим справочником по актуальным проблемам управления организацией.«Содержание этой небольшой книги составляют вопросы и ответы. И те, и другие рождены российской реальностью и ментальностью. Скоро они устареют. Возможно, следовало бы предсказать этой книге недолгую жизнь, если бы не одно обстоятельство. Окончив чтение, вы усвоите метод, позволяющий отвечать на любые вопросы такого рода, которые поставит перед вами жизнь…» (Владимир Тарасов)...

    Цена:
    409 руб

    Аузан Александр Александрович Экономика всего. Как институты определяют нашу жизнь
    Экономика всего. Как институты определяют нашу жизнь

    Эта увлекательная книга российского экономиста, декана экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, доктора экономических наук, профессора, публициста Александра Аузана поможет разобраться в сути хаотичных на первый взгляд общественных процессов, понять, что нас ожидает в ближайшем будущем, и задуматься: а так ли я живу? Вы увидите иную, совершенно непривычную, экономическую картину мира.

    ...

    Цена:
    299 руб

    Ольга Лукина Бизнес и/или любовь. Реальные истории личной трансформации
    Бизнес и/или любовь. Реальные истории личной трансформации
    Это книга о реальных историях личной трансформации лидеров. 
    В первой части книги Ольга Лукина - консультант по личному развитию лидеров - изложила свои профессиональные взгляды и ценности на работу с лидерами и их командой. Цели, особенности, динамичность этой работы, сложности, с которыми сталкивается терапевт. В этой части разъяснены некоторые понятия из психоаналитической терапии, которые используются в историях во второй части книги. 
    Вторая часть - это шесть историй из практики работы с лидерами. В них отражены боль и глубина тупика, который побуждает лидеров обращаться за помощью. Ведь для такого типа людей это очень непросто: они привыкли всегда быть сильными и решать самостоятельно любые жизненные сложности не только за себя, но и за других людей. 
    Автор показывает наиболее переломные моменты в жизнях героев, которые происходили по мере того, как они узнавали себя настоящих, как они учились выражать свои чувства и просьбы, как они учились любить себя и своих близких, как они учились аккуратно и осознанно распоряжаться своей лидерской силой.
    Каждый кейс - это отдельная самостоятельная история жизни и поиска лидера. И это также история переживаний консультанта, его размышлений и поисков. Лидеры - нестандартные люди. К каждому из них приходится подбирать особый ключ и выстраивать индивидуальный подход.

    Для кого эта книга
    Это книга для лидеров, психотерапевтов, коучей, всех, кто интересуется психотерапией.

    Цитаты из книги
    А как же любовь?
    Представления о любви сводятся к сексу, деньгам, контролю и ублажению прихотей. Но эти ценности являются ложными. Ориентируясь на них, мы не сможем пережить счастье любви, как бы искренне и страстно этого ни хотели.

    Выиграйте ничего
    Опустошенные и лишенные истинного смысла в жизни люди находят для себя новый смысл в перманентной конкурентной борьбе и погоне за материальными благами. Но в этой борьбе победитель не получает ничего.

    Настоящие цели
    Ставить перед собой цели и стремиться их достигать - безусловно важно. Однако прежде чем начать что-то делать, важно убедиться, что цель - твоя настоящая, а не привнесенная извне.

    "Минус"-лидер
    Деструктивные лидеры определяют правила игры. Вернее, игру без правил. Побеждает тот, кто наглее и сильнее, чей пиар более бойкий и агрессивный. Деструктивные лидеры жестко конкурируют со своими партнерами, подавляя, прогибая, подставляя. Но это не настоящая сила.

    Не выбирать!
    Многие уверены: между карьерой и внутренней свободой нужно выбирать что-то одно. И большинство выбирает карьеру, при этом даже не подозревая о цене. Они собираются получить успех в делах и материальную защищенность в обмен на свою счастливую жизнь.

    Тепло повсюду
    Потребность в любви заложена в каждом человеке. Пока мы живы, она толкает нас к поиску близости и человеческого тепла. Без любви жизнь, даже профессионально насыщенная и успешная, покажется однажды ненастоящей, неинтересной и безвкусной....

    Цена:
    799 руб

    Дмитрий Кудряшов, Евгений Козлов Администратор инстаграма. Руководство по заработку
    Администратор инстаграма. Руководство по заработку
    Ты держишь в руках книгу, в основе которой лежит программа самого дорогого в истории тренинга по удаленной работе - «Профессия администратор Instagram».
    Дороже нет на всем русскоязычном пространстве, но такая цена оправдана результатами, рвущими все границы возможного. Во-первых, это рекордная эффективность программы, потому что 96% участников начинают зарабатывать, еще не успев закончить обучение. Во-вторых, это общая доступность профессии, ведь ее приобрели люди из 637 городов, более 55 стран, в возрасте 17-56 лет. В-третьих, от доходов участников захватывает дух! Ведь из каждого тренинга у нас выходит несколько новоиспеченных Инстаграм-миллионеров. Скептик подумает, что это несколько человек, которым просто повезло, но опыт более чем 500 выпускников, которые теперь зарабатывают из любой точки планеты, скажет обратное. Все это значит только то, что технология работает и с ее помощью можно пройти путь от установки Инстаграма на телефон до первых нескольких сотен тысяч рублей.
    Это не волшебная таблетка, хотя выглядит именно так.
    Придется постараться как минимум купить эту книгу и прочитать ее или как максимум пройти этот путь и присоединиться к нашему сообществу вольных и довольных администраторов....

    Цена:
    298 руб

    2013 Copyright © PravoBooks.ru Мобильная Версия v.2015 | PeterLife и компания
    Пользовательское соглашение использование материалов сайта разрешено с активной ссылкой на сайт
    Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Яндекс цитирования