Право. Библиотека: TXT
Стабильность и международные отношения России в Восточной Азии (Богатуров)
Московский общественный научный Фонд
Институт США и Канады РАН
А.Д. Богатуров
СОВРЕМЕННЫЕ ТЕОРИИ СТАБИЛЬНОСТИ И МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ РОССИИ В ВОСТОЧНОЙ АЗИИ в 1970-90-е гг.
Рецензенты:
член-корреспондент РАН, доктор исторических наук, профессор В.С. Мясников
доктор исторических наук Л.Ю. Рудницкий
кандидат исторических наук Н.Л. Косолапов

Оглавление
ВВЕДЕНИЕ
Раздел I. ТЕОРИЯ
ГЛАВА 1. КЛЮЧЕВЫЕ ПОНЯТИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ
Раздел II. КРИЗИС ЛИДЕРСТВА. КОНФРОНТАЦИОННАЯ СТАБИЛЬНОСТЬ В РЕГИОНЕ И ЕЕ ОСОБЕННОСТИ (1970-1991)
ГЛАВА 2. УПАДОК ТРАДИЦИОННОГО ЛИДЕРСТВА И ПОПЫТКИ ЕГО УКРЕПЛЕНИЯ
ГЛАВА 3. УПЛОТНЕНИЕ РЕГИОНАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА
Раздел III. ФОРМИРОВАНИЕ ПРОСТРАНСТВЕННОЙ СТРУКТУРЫ СТАБИЛЬНОСТИ В ВОСТОЧНОЙ АЗИИ (1991-1995)
ГЛАВА 4. ВОСТОЧНОАЗИАТСКАЯ ПОДСИСТЕМА В УСЛОВИЯХ КРИЗИСА МИРОСИСТЕМНОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ
ГЛАВА 5. ИНТЕРЕСЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ РОССИИ
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
СНОСКИ И ПРИМЕЧАНИЯ
ВВЕДЕНИЕ 



ПАМЯТИ Сергея Шуйского и Дмитрия Васильевича Петрова, давших мне ремесло
Эта книга - первый опыт осмысления истории международных отношений в Восточной Азии с окончания второй мировой войны до наших дней с позиций структурного анализа и под углом зрения теории стабильности. Она не является исследованием по истории международных отношении в обычном смысле слова. Предметом исследования стала не столько конкретика отношений между тихоокеанскими государствами, сколько направление базисных тяготений между ними; не совокупность региональных тенденций, а лишь те из них, которые воплотились в длительно устойчиво воспроизводившиеся связи, определявшие внутреннюю структуру восточноазиатской подсистемы и ее внешнюю конфигурацию во взаимодействии с макросистемой мировой политики.
Важность исследования оттеняется потребностью выработать аналитически выверенную линию как в отношении дальневосточнотихоокеанской части России, так и в подходе к набирающей темп региональной хозяйственной интеграции, стихийное "излияние" которой на российский Дальний Восток в форме массированного китайского предпринимательского и демографического присутствия обнаружило неподготовленность Москвы к такому обороту событий.
Потребность переосмыслить историю восточноазиатской ситуации связана и с ростом значения этого региона. В 1960 г. экономики стран Восточной Азии производили всего 4% мирового 
ВНП, а в 1991 г. - уже 25%, то есть примерно столько же, сколько США. Эксперты полагают, что к 2000 г. доля восточноазиатских государств в мировом производстве может возрасти даже до 33%. Семь ведущих стран региона (прежде всего Тайвань, Япония и Южная Корея) владеют 41% мировых банковских активов (17% - в 1980 г.). По сведениям Мирового банка, к 2000 г. около половины общемирового прироста ВНП и международной торговли будет обеспечиваться только за счет восточноазиатских стран, экономики которых сегодня считаются самыми быстрорастущими на планете1.
Есть основания ожидать, что и международно-политический центр глобальной системы может в перспективе сместиться из Атлантики в Пасифику, где и сегодня взаимодействуют военно-политические и торгово-хозяйственные интересы мировых лидеров США, Японии, Китая, стран Западной Европы. Отстоять свои интересы стремится и Россия, которой не удается приобрести в тихоокеанской Азии необходимо благоприятные позиции.
Регионально-интеграционный процесс и ограниченные возможности Москвы уравновесить центробежные экономические тяготения дальневосточных территорий эквивалентным приращивающем их связей с европейской частью страны; попытки местных администраций опереться в соперничестве с Центром на прямые связи с тихоокеанским зарубежьем и понимание федеральным правительством невозможности обойтись без иностранных инвестиций; новая расстановка межстрановых позиций в АТР и свертывание российского военного присутствия к востоку от Байкала - все это создает противоречия, без правильной ориентации в которых трудно устранить потенциальные угрозы национальной безопасности России. Политически эти угрозы ассоциируются с падением управляемости дальневосточной периферии, геополитически - с недонаселенностью региона на фоне демографического давления Китая, а стратегически - с отсутствием принимаемой большинством тихоокеанских стран "позитивной" военно-политической функции России в тихоокеанском раскладе.
Отправной точкой для анализа стала констатация: более 20 лет Восточная Азия развивается при отсутствии сколько-нибудь значительного конфликта. И это несмотря на то, что с 70-х годов исследователи были почти едины в утверждении о меньшей устойчивости положения в Восточной Азии по сравнению с Европой.

4

Аргументом для такого заключения была ссылка на наличие в регионе очагов противостояний (в Корее, Индокитае, между СССР и Японией, КНР и СССР, странами АСЕАН и Вьетнамом, самими странами АСЕАН и т.д.) и указание на отсутствие в АТР многосторонних структур безопасности, которые, подобно НАТО и Варшавскому договору в Европе, вводили бы региональные противоречия в рамки "конфронтации по правилам" или, аналогично договоренностям СБСЕ, создавали бы механизм переговорного "сбрасывания" перенапряжений, накапливающихся в региональных отношениях.
Между тем, общая дестабилизация положения в Европе после окончания биполярности подвигает к необходимости пересмотра как самих критериев стабильности, так и прежних "сравнительных" представлений о ее уровнях в тех или иных районах мира. Вопреки мнению о большей неустойчивости азиатско-тихоокеанской подсистемы по сравнению с европейской, отсутствие в регионе крупных вооруженных конфликтов с момента прекращения в 1973 г. войны во Вьетнаме является фактом. Опыт показывает, что региональные противоречия, оставаясь неурегулированными и периодически прорываясь на поверхность, вместе с тем не вылились в войны, сопоставимые с боснийской, армяно-азербайджанской или таджикской. Восточная Азия, постоянно находясь, казалось бы, "на пороге" большого конфликта, ни разу этого порога не перешла.
Столь необычная, по европейским критериям, ситуация дала основания экспертам не без сарказма говорить в 70-х - 80-х годах о "стабильной нестабильности" в АТР - то есть ситуации, при которой наличие множества неурегулированных проблем не дает автоматического перерастания в обширную региональную войну. Удивленно-иронические замечания в этом духе уступили место живому интересу в начале 90-х годов, когда преимущества этой модели избежания больших войн стали особенно резко контрастировать с распространением конфликтов в Западной и Центральной Евразии от Балкан и Молдовы до Закавказья и Средней Азии.
Целью работы было исследование вопросов стабильности в Восточной Азии во взаимоотношениях региональных лидеров СССР, США, КНР и Японии - между собой, а также с малыми и средними странами региона, которые на протяжении первых послевоенных десятилетий составляли только "пространственный фон" региональной политики, но в 80-х и 90-х годах превратились в 
5

структурно значимый компонент региональных отношений, кумулятивная роль которого по ряду параметров превысила арифметическую сумму экономических, военных и иных потенциалов малых государств.
Действительность сориентировала на необходимость поставить вопрос о формировании в этой части мира своеобразной модели обеспечения стабильности, которая, действуя по иной логике, чем европейская, оказалась лучше ее приспособленной к гашению колебаний, которые стали результатом миросистемных трансформаций начала 90-х годов. Воплощенный в ней тип стабильности предлагается называть "динамической стабильностью" по контрасту со стабильностью "статической", на которой строились послевоенные межгосударственные отношения в Европе и" которая также служила базой "конфронтационной стабильности" в отношениях между СССР и США с карибского кризиса 1962 г. до начала в 1985 г. "перестройки" в СССР (подробнее см. гл.1).
Наряду с разработкой концепции "динамической стабильности" применительно к международным отношениям в регионе, было важно проследить политико-психологические, цивилизационные, природно-географические, историко-политические и иные предпосылки, позволившие именно этому типу стабильности "исподволь" возникнуть и утвердиться в Восточной Азии, тогда как в других частях мира стабильность, поскольку она вообще существовала, тяготела к самореализации преимущественно в "статической" форме.
В связи с постановкой этого круга проблем, необходимо пояснить термины "геополитика" и "геополитический", которые используются в работе. Отдавая должное определениям, предложенным русскими учеными Э.А. Поздняковым2, а затем К.В. Плешаковым3, автор не счел возможным ими удовлетвориться. Приходится учитывать, что геополитика, в том смысле, который стихийно закрепился в русском сознании и словоупотреблении в 80-х и 90-х годах, стала означать отрасль политологического знания о взаимосвязях между природно-географическими условиями, в которых существуют государства, с одной стороны, и их внешнеполитическим поведением и международными отношениями - с другой. В западной традиции это слово в таком значении не существует, как не употребляется в ней слово "geopolitics" в грамматической форме единственного числа. Можно предположить, что русское суще
6

ствительное "геополитика" стало новообразованием от прилагательного "геополитический", которое в свою очередь было более или менее точным переводом английского "geopolitical" или немецкого "geopolitisch".
Выстраивается логическая цепь, в соответствии с которой слово "геополитика" должно обозначать конкретную отрасль знания (как семиотика, кибернетика и т.п.), а в практическом анализе удобнее и корректнее пользоваться такими терминами, как "геополитическое положение", "геополитические возможности" и "геополитические интересы" (факторы, позиции, условия, обстоятельства, характеристики и т.п.).
Под геополитическими возможностями страны в этой книге понимается совокупность природно- и экономико-географических условий в широком смысле слова (конфигурация границ, климат, численность и размещение населения, уровень экономического развития, размеры территории и ее проницаемость для управления и т.д.), которые изначально, первично определяют положение ("исходные позиции") страны в системе международных отношений. Наличие этих возможностей определяет геополитическое положение страны в мирополитической системе. Сообразно тому, геополитические интересы - это интересы, которые наиболее прямо, непосредственно определяются геополитическими позициями страны или стремлением к преодолению их естественных слабостей. Очевидно, геополитические интересы - наиболее устойчивый, базисный, объективно заданный компонент национальных интересов. Его выявление во многих случаях и составляло смысл авторского анализа, результаты которого не претендуют на окончательность, но, скорее, могут послужить материалом для критики и грядущих обобщений.

7

Раздел I. ТЕОРИЯ
глава 1. ключевые понятия исследования
1.1. "Стабильность" и ее место в понятийном аппарате теории международных отношений
Стабильность - одно из наиболее часто и неточно употребляемых слов международно-политического словаря. В разных значениях им пользуются теоретики военной стратегии, политологи, историки, экономисты и т.д. В последнее десятилетие слово вошло в обыденный лексикон. Наконец, совсем недавно его стали осваивать экологи, работающие на грани мировой политики, военной стратегии и международного права. Этот процесс отражает объективную сторону происходящего. Расширение представлений о спектре вызовов благополучному человеческому существованию, с которым так или иначе связана стабильность, обусловило рост внимания к тем ее аспектам, которые веками не занимали ученых и политиков.
Как отмечает канадский исследователь Дэвид Дьюит, только в последние годы, во многом в связи с отступлением ядерной угрозы, подходы к обеспечению стабильности и безопасности стали пересматриваться с точки зрения "деградации окружающей среды и ее способности поглощать вредные последствия снабжения - стратегическими минеральными ресурсами, распространения наркотиков, неконтролируемого перемещения крупных масс капитала или населения, эпидемий, терроризма..."1. На Западе активно формируется целая подотрасль знаний, связанная с изучением международных отношений под экологическим углом зрения. Вышедшая в конце 1993 г. одновременно в Нью-Йорке и Лондоне книга под 
8 

привлекательным, но режущим глаз названием "Средоохранные основы политической стабильности"2 в этом смысле - лишь одна из возможных иллюстраций, прямо связанных с нашей темой.
В задачи работы не входит разбор всех аспектов стабильности как предмета изучения гуманитарных наук. Анализ будет ограничен международно-политическим углом зрения с минимальными экскурсами в сопредельные области военно-стратегических и экономико-политических исследований. Приходится констатировать, что ясности или единообразия в понимании "стабильности" нет. Дезориентирующее многоголосье продолжается в употреблении понятий "стабильность", "статус-кво", "силовое равновесие", "безопасность" и "порядок". Некоторые из этих терминов ("стабильность" - "силовое равновесие"; "стабильность" - "безопасность") используются как взаимозаменяемые вплоть до того, что одно полностью вытесняет другое3. Для целей дальнейшего изложения важно определить место "стабильности" в ряду сходных, но существенно иных явлений.
а) Стабильность, статус-кво и силовое равновесие
Взаимосвязь между первыми двумя понятиями существовала с тех пор, как человечество осознало, что внезапные изменения могут влечь за собой наибольшие потери из-за того, что к ним нельзя заранее подготовиться. Однако само понятие "стабильность" до XIX в. в политических рассуждениях, судя по литературе, употреблялось мало. Даже и в XIX в. оно не имело широкого распространения, поскольку в ходу было перекрещивающееся с ним по смыслу, хотя не тождественное выражение "статус-кво" ("существующее положение").
Показательно, что в книгах по истории международных отношений, опубликованных до второй мировой войны, слово "стабильность" встречается эпизодически. В более поздних работах, особенно в 50-е годы, оно стало употребляться чаще, причем применительно не только к послевоенному периоду, но и к более ранним. В то время началось активное "освоение" этого термина в контексте общемировой стратегической ситуации и авторы "опрокидывали" заново осмысливаемое понятие на события прошлого.

9

Одним из пионеров в этом смысле был британский историк Алан Джон Персивал Тэйлор, автор классического труда "Борьба за господство в Европе. 1848-1918 гг.", впервые опубликованного в 1954 г.4 и оказавшего глубокое влияние на несколько поколений специалистов. А. Тэйлор рассматривал понятие "стабильность" в политическом контексте - наряду с понятиями "статус-кво" и "силовое равновесие" (balance of power). Перевод его работы на русский язык в 1958 г. сыграл определяющую роль в популяризации этих терминов в советской историко-дипломатической литературе. Показательно, что "стабильность" как понятие, вводимое в аналитический оборот отчасти как бы заново, А. Тэйлор в основном употреблял в собственных рассуждениях, а более архаичные "статус-кво" и "силовое равновесие" - при описании образа действий государств и политиков предшествовавших периодов; тем большую ценность представляет собой этот труд с точки зрения уяснения семантической традиции употребления этих терминов.
Первое, в чем убеждает ее анализ, это в преобладании одностороннего восприятия стабильности. Сознание предпочитало фиксировать в основном ее "статическое" измерение. В стабильности видели и стремились видеть не то, чем ее можно было бы охарактеризовать в научном смысле, а "просто" антипод переменам5, или "ревизионизму", под которым понимались попытки изменить сложившиеся между государствами соотношения в самом широком смысле слова - территориальные, демографические, военно-силовые, экономические, идейно-политические и т.д.
Но антиподом "ревизионизму" виделось и поддержание статус-кво. В отличие от отвлеченно звучавшей "стабильности" это понятие было более привычным для дипломатов XIX и начала XX веков. Возникало ощущение, что статус-кво - это и есть воплощение стабильности в реальной жизни. С понятийной точки зрения такое мнение предстает упрощением. Но практики тонкостями дефиниций пренебрегали, а теория международных отношений стала развиваться в основном после 1945 г. До той поры "стабильность", в той мере, как она интуитивно ощущалась политиками, выступала обобщенным символом идеального состояния международной системы, в которой государства не имели оснований искать повода для войн, но периодически доверительно обсуждали бы спорные проблемы, а затем постепенно продвигались бы к их урегулированию.

10

При этом фактор силы не сбрасывался со счетов. Предполагалось, что для сохранения статус-кво необходимо, чтобы ревизионистское государство имело возможность заранее оценить размеры своих возможных потерь от нарушения мира. С этой точки зрения военные демонстрации (демонстрация флага у побережья, например) не только не осуждались морально (понятие "силовой шантаж" появилось позже), но казались нравственным средством удержать потенциального агрессора от выступления. Правда, хотя наличие или отсутствие военной силы проецировалось на дипломатические переговоры, главной для дипломатии статус-кво была не она. Основной задачей считалось не нанесение удара, а навязывание оппоненту "амортизирующих" согласований, в ходе которых имелось в виду подвести его к пониманию неприемлемости войны для него самого, с одной стороны, и возможности компромисса - с другой. Можно резюмировать: в XIX в. и первой половине XX в. со стабильностью связывалось представление об идеальной системе международных отношений, в которой основной целью считалось сохранение статус-кво, а главным условием ее реализации - сохранение силового равновесия. Необходимо сказать о последнем.
Одним из ключевых понятий дипломатии статус-кво - дипломатии Клемента Меттерниха, а в определенный период и Отто фон Бисмарка - был "balance of power". Традиционно это словосочетание переводилось как "баланс сил". Перевод представляется неправильным. Слово "баланс" в русском языке означает просто "соотношение", без определения того, каким именно это соотношение является. Значит, выражение "баланс сил" по-русски равнозначно словосочетанию "соотношение сил" - соотношение любое, равновесное или неравновесное. Между тем, главное значение английского слова "balance" - "равновесие". Следовательно, "balance of power" следовало бы переводить как "равновесие силы", что точнее лингвистически, или "силовое равновесие", что правильно по сути. Именно так "balance of power" интерпретируется в антологии современной теории международных отношений, изданной в 1987 г. Полом Виотти и Марком Кауппи, которые синонимически употребляют по отношению к "balance of power" слово "equilibrium", что буквально и означает "равновесие"6. Стоит иметь в виду, что для передачи того смысла, который порусски несет выражение "баланс сил", то есть их соотношение, в английском языке существует адекватное по смыслу выражение 
11

"balance of forces". Ободряет, что один из "современных классиков" мышления категориями статус-кво Г. Киссинджер в своих поздних (но не ранних) работах проводит грань между понятиями "balance of power" (силовое равновесие) и "balance of forces" (что буквально соответствует русскому "баланс сил", "соотношение сил"). Он применяет первое к истории международных отношений до 1918 г., а второе - например, к нынешней ситуации неустоявшихся соотношений влияния между Германией и ее европейскими соседями7.
В таком же смысле пользуется термином "balance of forces" Пол Кеннеди, один из наиболее ярких современных исследователей международных отношений историко-системной школы. Ему следует в своей работе о теории "циклов силы" и понятиях абсолютной и относительной мощи великих держав известный западный политолог Чарльз Доран8. Показательно, что классик теории международных отношений Ганс Моргентау еще в своей основополагающей работе 40-х годов подсчитал, что выражение "balance of power" в современной ему литературе употреблялось в девяти (!) разных значениях, причем даже в его собственной работе - в четырех. И все же даже сам Г. Моргентау счел нужным пояснить, что наиболее точный смысл этого словосочетания передается термином "равновесие"9.
Для ясности важна определенность. Пытаясь приблизиться к ней, будем использовать в этой работе термин "силовое равновесие", не злоупотребляя броским и неточным "баланс сил". Приходится исходить из того, что выражение "баланс сил" в русском восприятии вызывает ассоциации с представлением о неких суммарных соотношениях - как если бы речь шла о совокупной мощи всех держав. "Силовое равновесие" от таких ассоциаций свободно. Между тем, в принципе "balance of power" не было идеи суммирующих сопоставлений. Напротив, он означал сравнения индивидуальные. Имелось в виду "равновесие один на один": каждое из наиболее сильных европейских государств должно было оставаться приблизительно равным по силовым возможностям любому другому, также взятому в отдельности. Только тогда коалиция заведомо должна была оказаться сильнее любой державы в отдельности. Значит, мог существовать и построенный на идее коалиций европейский концерт с присущим его эпохе "дисперсным" типом отношений между великими державами, при котором между всеми 
12

ими сохранялась приблизительно равная дистанция, а постоянных, устойчивых предпочтений не было. Преобладала, как пишет А. Тэйлор, "линия мирной удаленности (pacific detachment): в дружбе со всеми и в союзе ни с кем"10. Были только некоторые правила игры, в которой самоцелью казалась игра, а индивидуальный выигрыш (который обычно бывал) формально считался как бы под запретом. Уловив эту "нормативную конкурентность", президент Вудро Вильсон не случайно в обращении к сенату конгресса США 27 января 1917 г. назвал политику "равновесия сил" "организованным соперничеством"11.
Покуда принцип силового равновесия tete-a-tete (индивидуального силового равновесия) удавалось сохранять, коалиции эффективно выполняли роль регуляторов международной системы. Их силами статус-кво поддерживался до последней четверти XIX в.12 Однако позднее дело пошло к формированию устойчивых, долгосрочных союзов (1879 г. - формирование союза Германии и АвстроВенгрии, впервые не связанного непосредственно с подготовкой войны), затем к тому же, многосторонних. "Дисперсный" тип отношений сменился относительно устойчивым избирательным партнерством. Формула исчисления силового равенства от этого усложнилась. Стало труднее оценить собственные потенциальные потери в войне и силы противника. Возросла непредсказуемость. Парадоксальным образом становление более устойчивых межгосударственных отношений между отдельными странами в рамках групп вылилось в рост общеевропейской нестабильности. Принцип силового равновесия, эффективный на индивидуально-страновом уровне, на межкоалиционном не сработал.
Возможно, морально он устаревал. Не оттого, что нельзя было обеспечить равенства сил коалиций, а как раз потому, что при ограниченности круга ведущих государств этого равенства было нельзя избежать; а значит, невозможно было гарантировать заведомое превосходство одной коалиции над другой - эффект, который был основой сдерживающего влияния на ревизионистскую страну в эпоху, когда коалиции существовали не постоянно, а создавались "по случаю" и действовали против отдельных держав, а не друг против друга. Возникновение коалиционной конфронтации и подорвало идею классического "силового равновесия" как противостояния преимущественно индивидуального.

13

Тем не менее, два межвоенных десятилетия были временем систематических попыток держав-победительниц вернуться к ситуации, когда статус-кво можно было удерживать при помощи силового равновесия. Попытки реализовать эту задачу во многом определили работу Лиги Наций13. И в той мере, как такие надежды были эмоционально привлекательными для поколений политиков, находившихся у власти в 20-е и 30-е годы, термины "статускво" и "balance of power" оставались в активе дипломатии и политического анализа, перекрещиваясь с понятием "стабильность".
б) Стабильность и безопасность
После второй мировой войны ситуация стала меняться. Термин "статус-кво" стал употребляться реже. Сузился спектр применения "balance of power" - поскольку с появлением ядерного оружия у США и СССР стало труднее определить, что под таковым должно пониматься. В политический лексикон с подачи Джорджа Кеннана вошло "сдерживание" (containment). Позднее хождение получило выражение "устрашение" (deterrence). Ядерный фактор и монополия на обладание атомным оружием сначала только у США, затем у США и СССР, оттеняли архаичность старых представлений и заставляли искать современные понятия для обозначения новых реалий.
В 50-е годы популярность "стабильности" среди аналитиков и политических писателей быстро возрастала. Причем, термин начал отрываться от историко-политического контекста и включаться в понятийный аппарат военно-стратегических исследований. В новом терминологическом поле "стабильность" утрачивала ассоциации с представлениями о международных конгрессах, договорах и организациях для контроля над их соблюдением и т. п. Военные эксперты придали "стабильности" роль технического термина, характеризующего состояние военно-стратегической обстановки в мире, когда скованные взаимным страхом сильнейшие державы (США и СССР) не решались напасть друг на друга и не позволяли этого сделать никому из жестко контролируемых ими сателлитов. Соответственно, под "укреплением стабильности" понималось консервирование принципиальных силовых соотношений между соперниками и, что возможно было важнее, разумно высокого (взаимосдерживающего) уровня опасений в отношении друг друга.

14

Истоки "военизации" понятия "стабильность" показаны в книге Марка Трахтенберга, современного американского специалиста в области военно-исторических и политических исследований. Как он подчеркивает, сращивание значений "стабильность" и "безопасность" было прямо инициировано появлением военнополитической доктрины "стратегической стабильности"14. Известная также под названием доктрины "взаимно гарантированного уничтожения", она была разработана во второй половине 50-х годов в Лос-Анджелесе, в исследовательском центре "РЭНД-корпорейшн"15. В сжатом виде ее смысл состоял в признании достигнутого потенциала ядерных арсеналов США и СССР достаточным для уничтожения друг друга при всех обстоятельствах - то есть независимо от того, с чьей стороны может исходить первый удар. В таком случае преимущество первого удара обессмысливалось. Соответственно, открывалась возможность прийти к пониманию необходимости проявлять взаимную сдержанность и отказаться от концепции превентивной войны.
Такое понимание неприемлемости первого удара могло существовать, пока стратегические силы США и СССР оставались уязвимыми для ядерных ударов друг друга. Следовательно, для упрочения мира обе державы должны были прийти к пониманию необходимости примириться с этой уязвимостью как своего рода залогом неприменения каждой из них ядерного оружия первой. Идея консервации этой принципиальной уязвимости, отказа от попыток (практически нереализуемых) стать неуязвимым и тем самым обрести решающее стратегическое преимущество и была воплощена в слове "стабильность", которое вошло в название доктрины.
Доктрина "стратегической стабильности" стала широко обсуждаться еще при второй администрации президента Д. Эйзенхауэра (1957-1961 гг.), а при администрации Дж. Кеннеди она стала теоретической основой американской политики в области национальной безопасности. Не удивительно, что само слово "стабильность" стало восприниматься почти как синоним термина "безопасность". Начало этому в 60-е годы прямо или косвенно положили ученые, непосредственно причастные к формулированию, а затем и популяризации доктрины - Альберт Уолстеттер (Albert Wohlstetter), Бернард Броди (Bernard Brodie), Фред Хофман (Fred Hofman), Томас Шеллинг (Thomas Shelling) и др.16

15

Эти исследователи не чувствовали себя связанными традицией употребления слова "стабильность" и применяли его в отрыве от смысла и контекста, характерного для школы историко-дипломатических исследований.17 Понятие "стабильность" стало сливаться с понятиями "устрашение" и "безопасность" - в той мере, как безопасность ассоциировалась с избежанием войны, а "устрашение" рассматривалось как средство достижения этой цели. Процесс этот протекал так энергично, что к 70-м годам основная масса специалистов по военной стратегии и политико-военным проблемам уже не сомневалась, что эти понятия вполне тождественны. Возникла целая литература, написанная в подобном понятийном ключе18. В 80-х преимущественное право на оперирование понятием "стабильность" настолько прочно утвердилось за экспертами военно-политического профиля, что употребление этого термина в общеполитическом контексте уже требовало оговорок.
Отождествление стабильности с безопасностью характерно для исследований и общего, и регионального профилей. Аналитические модели первых просто переносятся в последние. А поскольку труды по регионоведению культурой мышления пишущих редко превосходят общеполитологические, то в первых дело доходит до курьезных упрощений. Авторы одной из книг, претендующих на исследование структурных отношений в Восточной Азии (издана в 1987 г. в Нью-Йорке), вообще не увидели разницы между "стабильностью" и "безопасностью". В главе, которой открывается их работа, в качестве ключевого фигурирует термин "стабильность - безопасность"19. Тем важнее определиться с терминами нам.
в) Определение стабильности
Взаимосвязь стабильности с безопасностью, справедливо отмечаемая всеми исследователями, не дает оснований упрощать характер этой связи или допускать возможность полного отождествления этих понятий. В литературе предпринимались попытки объяснить содержание понятия "стабильность". За "отправную" можно взять точку зрения известных американских ученых Карла Дойтча и Дэвида Сингера, по мнению которых "стабильность - это вероятность того, что система сохраняет все свои основные характеристики; что ни одна из наций не получает преобладания; что большин
16

ство членов системы продолжают выживать; и отсутствует крупномасштабная война"20. Поясняя свое видение, авторы добавляют: "Стабильность стоило бы связывать с вероятностью продолжения государствами своего политически независимого существования при сохранении их территориальной целостности и в условиях отсутствия высокой вероятности втягивания в "войну за выживание""21.
Иначе, но логически и методологически сходно решает задачу молодой британский теоретик Николас Ренгер. По его мнению, "определение стабильности должно было бы подразумевать международную систему, которая не склонна к насильственным спорам, по крайней мере между великими державами"22.
Оба эти варианта объяснения можно считать приемлемыми, когда и если речь идет о прикладных задачах - анализе конкретных ситуаций или лекции в студенческой аудитории. Вместе с тем, трудно не видеть, что и К. Дойтч с Д. Сингером, и Н. Ренгер описывают стабильность, но не дают ее определения - и поэтому с теоретической точки зрения их ответы неадекватны.
Но были и попытки дать определение стабильности, уйдя от описательности. Американский ученый Л.Ф. Ричардсон предложил понимать под стабильностью набор условий, при которых система международных отношений сохраняет способность восстанавливать свое равновесие, оставаться равновесной. Под нестабильностью он понимал отсутствие таковых условий и нарастание в системе изменений до какой-то критической точки, в момент достижения которой происходит распад23. Эта точка зрения вызывала критику рецензентов своей неконкретностью, хотя, как представляется, требуемый уровень абстракции - как раз ее достоинство.
В американской политологической традиции есть еще более обобщенный вариант определения стабильности, принадлежащий крупнейшему теоретику-структуралисту Кеннету Уольтцу. Он полагает, что стабильность - это состояние, при котором система просто способна продолжать свое существование, не разрушаясь24.
Несмотря на отвлеченность определений Л. Ричардсона и К. Уольтца, оба они соответствуют своему наименованию. Ценными в них представляются как минимум три момента: видение межгосударственных отношений как саморегулирующейся системы (1), восприятие стабильности как системного состояния, а не набора конкретных условий [отсутствие доминирующего государства - по К. Дойтчу и Д. Сингеру, или отсутствие войны между великими 
2-1064	17

державами - по Н. Ренгеру] (2), указание на наличие подлежащей формализации связи между выживаемостью системы и ее способностью адаптироваться к переменам (3).
Вместе с тем, представляется, что акцент на динамическом характере стабильности стоило бы усилить. Думается, что от зафиксированной определениями Л. Ричардсона и К. Уольтца констатации "стабильность - состояние", было бы правильно сделать шаг к постановке вопроса в плоскость "стабильность - движение". В российской научно-политической печати эта наша точка зрения уже излагалась. Как отмечалось в публикациях, предшествовавших этой работе25, под стабильностью уместно понимать определенный тип движения системы межгосударственных отношений; движение относительно плавное, равномерное и предсказуемое, при котором система оказывается в состоянии существовать, воспроизводиться и изменяться, не утрачивая при этом своих базисных характеристик. Стабильность характеризует способность системы обеспечивать назревшие, необходимые для ее самосохранения перемены, компенсируя их таким образом, чтобы утрата отдельных элементов или характеристик не создавала угрозы для выживания системы в целом. По всей видимости, в понятии "стабильность" присутствуют и консервирующее, и трансформирующее начала26.
Очевидно, стабильность не равнозначна статус-кво. Она характеризует вид движения системы, а статус-кво представляет собой один из моментов этого движения27. Статус-кво - это стабильность при условии, что скорость движения системы стремится к нулю. Но в этом случае системе угрожает гибель, она не может перестать развиваться. Таково одно из структурных объяснений неуспеха политики статус-кво в ретроспективе двух мировых войн за первую половину XX в.: на определенном этапе самоорганизации системы (переход от "дисперсного" типа отношений к коалиционному) статус-кво стал вести к накапливанию внутренне конфликтного потенциала изменчивости системы; межстрановые противоречия не разрешались, а откладывались; отложенный конфликт закономерно результировался во взрыв умноженной мощности.
Приняв определение стабильности как типа движения, а не состояния, можно охарактеризовать ее соотношение с безопасностью. Эксперты не раз указывали на изменение смысла понятия "безопасность". Оно стало включать в себя не только гарантии суверенитета, территориальной целостности, защиты населения, но и 
18

обеспечение благоприятной природной среды, доступности ресурсов, защиту от стихийных бедствий и даже поддержание материального благополучия28. Связывают с безопасностью и содействие распространению демократических ценностей29. Очевидно, что такого рода рассуждения относятся не столько к понятию "безопасность", сколько к описанию угроз безопасному существованию. Для целей исследования требуется иной угол зрения - безопасность как таковая. В литературе распространены два ее понимания: безопасность как неугрожаемое состояние и безопасность как совокупность мер для его обеспечения.
Если безопасность подразумевает искомое состояние государства или системы, то стабильность - тип смены их реальных состояний, которые могут характеризоваться большей или меньшей безопасностью. Или по-другому: безопасность воплощает отсутствие угроз для выживания, а стабильность - способность компенсировать такие угрозы в случае их возникновения за счет внутренних адаптационных возможностей системы. Наконец, третий вариант: стабильность - это равномерно отклоняющийся тип движения, средней линией которого можно считать отсутствие угрозы выживанию системы, с которым и отождествляется безопасность.
Вернувшись теперь к определениям стабильности (от К. Дойтча и Д. Сингера до К. Уольтца), заметим, что все они тяготеют к "прикладному" видению стабильности - к ее пониманию в качестве условия безопасности. Оттого, вероятно, описание стабильности по Дойтчу и Сингеру напоминает попытку перечисления условий, при которых государство будет чувствовать себя безопасно. В этой главе сделана попытка увидеть ситуацию с "противоположного угла"; проанализировать "стабильность" как относительно самостоятельный, объективный феномен, который не является только рукотворным плодом политиков, а органически присущ системе. Стабильность не всегда может доминировать в международных отношениях и в этом смысле, конечно, зависит от политиков, которые могут либо способствовать, либо препятствовать стабилизации мировой системы. Но они вряд ли могут "играть к такую игру" долго без опасности для своего существования, потому что государства зависят от системы больше, чем ее выживаемость - от каждого из них.
Дальнейший анализ уместно развернуть к взаимосвязи глобальных и страновых аспектов стабильности и безопасности. Тождественность безопасности и стабильности в тенденции действи
19

тельно может существовать, во всяком случае теоретически. В той мере, как цель безопасности - выживание системы, она сближается со стабильностью, воплощающей оптимальный для обеспечения этой выживаемости тип движения. Поэтому допустимо полагать, что смысл безопасности состоит в обеспечении стабильности. С оговорками можно сформулировать и обратное: стабильность представляет собой вид саморегулирующегося (самокомпенсирующегося) движения как оптимального с точки зрения выживаемости системы. И значит, безопасность системы может считаться если не целью, то полюсом тяготения стабильности.
Однако важно подчеркнуть, что эта достаточно условная связь существует лишь на общесистемном уровне. С долей погрешности допускать отождествление стабильности и безопасности можно, если речь идет о глобальной системе международных отношений. На страновом же уровне подобное допущение выглядит некорректно.
В самом деле, для выживаемости системы может быть безразлична гибель отдельных государств. Возможны ситуации, когда их разрушение способно работать на сохранение системы в целом. Распад СССР был абсолютно несовместим с его безопасностью. Но глобального кризиса стабильности не последовало30, и даже гипотетически угроза разрушения мировой системы не рассматривалась. С точки зрения безопасности Германии ее расчленение на пять частей (ФРГ, ГДР, Западный Берлин, Померания-Силезия и Восточная Пруссия) в 1945 г. означало полный крах. Но признание раскола как реальности послевоенного мира в конце 60-х - начале 70-х годов привело к стабилизации обстановки в мире. В Южной Азии в 70-х годах разрушение политического единства Западного и Восточного Пакистана тоже привело к стабилизации обстановки в северо-восточной части этого региона.
Сказанное выше не означает, разумеется, что предлагаемое видение соотношений безопасности и стабильности претендует на нормативность. Задача этого раздела - обозначить болевые точки российской теории международных отношений в той мере, как она относится к проблеме стабильности, и предложить единый для всей работы вариант истолкования соотнесенных между собой понятий, без которых дальнейший анализ может вылиться в двусмысленные или просто непонятные рассуждения.

20

1.2. Основные виды стабильности в мирополитической системе
а) Статический аспект: стабильность и порядок
Стабильность, как она понимается в этой работе, включает в себя статическое и динамическое начала международных отношений. Исторически, как уже говорилось, преобладало первое. Отмечалось, что в 60-е и 70-е годы такое восприятие формировалось под сильным давлением военно-политических исследований с их ориентацией на стратегическую стабильность. Вместе с тем, старая школа историко-дипломатической науки продолжала развиваться. Сохранялась и линия политико-исторического осмысления феномена стабильности. В этой области самой яркой фигурой был Г. Киссинджер. Его взгляды особенно интересны по двум причинам: во-первых, он сам испытывал горячий теоретический интерес к классической дипломатии статус-кво и силового равновесия31; во-вторых, вряд ли кто еще имел такие возможности проецировать ее стратегию и тактику на живую ткань международных отношений 60-х и 70-х годов, как сам Г. Киссинджер, остававшийся с 1969 по 1976 гг. ключевой в интеллектуальном отношении фигурой "первой разрядки".
В понятийном аппарате его и его коллег "стабильность" занимала гораздо более важное место, чем в обиходе его предшественников, работавших в XIX в. и первой половине XX в. Наполнение этого понятия определялось взаимодействием образного ряда классики и ассоциациями с доктриной "стратегической стабильности", хорошо знакомой и созвучной самому Г. Киссинджеру. Поскольку и в старом дипломатическом, и новом военно-стратегическом истолкованиях акцент делался на консервирующем моменте, то и в восприятии Г. Киссинджера стабильность виделась преимущественно в "статическом ключе". Она уже не приравнивалась "просто" ко статус-кво. Динамика ситуации в лихорадочно самоопределявшемся третьем мире оттеняла недостаточность терминов времен К. Меттерниха или Д. Ллойд-Джорджа. Но идея упорядочения международных отношений была актуальна. Стабильность стала связываться не столько со "статус-кво", сколько с "порядком".

21

В литературе высказываются разные взгляды о содержании понятия "международный порядок". Из современных наибольшую известность приобрела в западном академическом мире концепция американского исследователя Линна Миллера. Он считает главным признаком порядка присутствие в мировой системе некоторого основополагающего принципа, которым сознательно или стихийно руководствовались бы государства. В книге "Глобальный порядок" он трактует этот принцип предельно отвлеченно. Утверждается, что с середины XVII в. до первой мировой войны в мире существовал всего один порядок - автор называет его вестфальским (по Вестфальскому миру, положившему конец Тридцатилетней войне в Европе и послужившему, как утверждает Л. Миллер, началом нового порядка). Основанием для такого обобщения автор считает то обстоятельство, что в основе международных отношений всего этого периода лежал принцип "разрешительности" (laisse - faire = "позволять делать") или "невмешательства"32. Как отмечает Л. Миллер, "в самом широком смысле концепция разрешительности предполагает, что для общего блага лучше всего предоставить наибольшую меру свободы и возможности индивидуальным лицам в обществе служить своим собственным интересам"33. Применительно к международным отношениям этот принцип предполагал отказ одного государства от постоянных внешнеполитических обязательств и одновременно от попыток помешать другому государству в осуществлении его задач во всех случаях, когда это не касается жизненных интересов первого. Антиподом этой политики Л. Миллер считает "вильсонианский" принцип международного регулирования, впервые представленный Вудро Вильсоном в 1918 г. Этот принцип воплотился в потенциально "интервенционистской" политике Лиги Наций, затем - ООН, а в последние годы - США и НАТО.
Стоит отдать должное оригинальности такой интерпретации. Тем более что Л. Миллер справедливо сделал акцент на динамическом компоненте международных отношений, необходимости присутствия в них наряду с консервирующими, упорядочивающими устремлениями одновременно также и инициирующих импульсов, противоречий и конфликтов. Но принять такую концепцию за основу дальнейшего развития нашей темы вряд ли можно.
Во-первых, Л. Миллер абсолютизирует "разрешительное" начало, растворяя в основанном на нем и три века длившемся вест
22

фальском порядке несколько периодов преобладания не "разрешительности", а скорее "запретительности" в международных отношениях (1815-1823 гг., десятилетие после Крымской войны, последние 25 лет XIX в.). Британия, например, с конца XVIII в. так широко трактовала свои жизненные интересы, что около 150 лет она практически непрерывно занималась созданием коалиций, с тем чтобы помешать то одной, то другой европейской державе в реализации ее целей. В этом ей периодически помогали Франция и Австрия.
Во-вторых, что кажется более существенным, искусственно помещая три века международных отношений в рамки единого порядка, автор делает упор на принципиальной однородности всего этого огромного периода. С аналитической точки зрения это вряд ли целесообразно, потому что при таком подходе невозможно проследить тенденции, в частности ту, что важна для нашего исследования - тенденцию смены моделей стабильности в мировой системе.
В-третьих, Л. Миллер вообще понимает "порядок" не как "устройство", а как "образ действия". Это снимает все возможные дальнейшие претензии к его действительно талантливой работе с точки зрения интересов нашего исследования, сфокусированного на анализе роли международных структур. Но одновременно это же и вынуждает решительно отказаться от следования в ее русле.
В отличие от концепции Л. Миллера, большинство авторов склоняются к более конкретному видению порядка как воплощения разумно ограничительного начала во внешней политике государств и их взаимоотношениях, связывая с функцией такого ограничения упрочение стабильности мировой системы. Британский исследователь Роберт Купер, например, предложил несколько возможных интерпретаций "порядка". Во-первых, таковым может считаться преобладающий тип внешнеполитического поведения государств (pattern of actions), независимо от того, служит ли оно упорядочению или дезорганизации системы [здесь Р. Купер близок Л. Миллеру]; во-вторых, порядок может означать определенную степень стабильности и целостности системы [исторически такое видение преобладало]; в-третьих, порядок можно понимать как "правила, которые управляют системой и поддерживают ее в состоянии стабильности; моральное содержание, воплощающее идеи справедливости и свободы"34.

23

Уже упоминавшийся Н. Ренгер, независимо от Р. Купера, в сущности развивает его второй тезис, предлагая отделять понятия мирового порядка от международного. Первый, по его мнению, воплощает модели человеческой деятельности, которые обеспечивают элементарные или главные цели общественной жизни человечества в целом. Второй - модели поведения, связанные с реализацией главных задач сообщества государств или международного общества35.
Признавая значимость постановки вопроса о моделях внешнеполитического поведения государств, трудно все же согласиться с мнением, что сами эти модели воплощают международный порядок. Такое понимание кажется слишком абстрактным и излишне сориентированным на бихевиористский анализ внешней политики. История же международных отношений начиная с 70-х годов подвигает к заключению о преобладании на практике видения порядка, промежуточного между "поведенческим" (по Л. Миллеру, Р. Куперу и Н. Ренгеру) и структурным. Таковым, например, оно было у Г. Киссинджера. В воспоминаниях о годах дипломатической активности он подчеркивал, что не видит возможности обеспечить мир без равновесия (структурное понимание) и справедливости без самоограничения (поведенческое)36.
Под порядком в дальнейшем изложении будет пониматься система межгосударственных отношений, регулируемых совокупностью принципов внешнеполитического поведения (1); согласованных на их основе конкретных установлений (2); набора признаваемых моральными и допустимыми санкций против их нарушения (3); потенциала уполномоченных стран или институтов эти санкции осуществить (4); политической воли стран-участниц этим потенциалом воспользоваться (5).
Определение порядка как некоторой структуры отношений подразумевает, что он, как правило, должен опираться на формальную юридическую базу - договор или комплекс (систему) взаимосвязанных соглашений, устав международной организации и т.п., если только, конечно, не имеется в виду порядок в условиях однополярного мира - Pax Romana в пределах Римской империи. Присутствие всех пяти названных элементов порядка в чистом виде - ситуация редкая. Возможно, поэтому идеально прочными известные варианты международного порядка не были. Тем не менее, с большей или меньшей долей уверенности можно говорить 
24

о существовании венского порядка (в чистом виде 1815-1825 гг., а с учетом систематически возобновлявшихся и иногда успешных попыток его восстановить - до создания Германской империи в 1871 г.)37, версальского (1918-1938 гг.), ялтинско-потсдамского (1945-1991 гг.).
Но значит, в конце 60-х заново ничего принципиального создавать было не нужно. Сверхзадачей "первой разрядки" была стабилизация международных отношений через укрепление уже сложившейся биполярной структуры посредством внедрения в нее дополнительного элемента - новых принципов отношении между СССР и США в условиях стратегического паритета, под которым понимается заведомое превышение военными потенциалами СССР и США уровня, после которого их столкновение при всех обстоятельствах гарантировало их взаимное уничтожение.
Да и сам Г. Киссинджер, теоретик и практик разрядки, насколько можно судить, видел себя скорее "спасителем" международной стабильности, чем ее "отцом". Во всяком случае, в качестве темы единственного своего крупного труда по истории международных отношений он выбрал не дипломатию позднего Ш. Талейрана и Александра I, стоявших буквально у истоков установлений 1815 г., а политику Меттерниха и Кесльри, которые не столько создавали венский порядок, сколько работали над его сохранением. По-видимому, с ними, более чем с кем-то еще из своих предшественников, мысленно отождествлял себя тот, кто в 70-х годах стал первым дипломатом Соединенных Штатов38.
Как бы то ни было, политика разрядки была выдержана в духе ограничивающей функции порядка. "Порядок" выступал как выражение консервирующей и ограничивающей функции стабильности. Логика состояла в стремлении развести потенциально конфликтные интересы СССР США39. Если же вероятность случайного противостояния возникала, предмет намечающегося спора предполагалось заранее обсудить и найти компромисс в духе более или менее симметричной взаимной сдержанности. Иными словами, политика первой разрядки строилась на принципе изоляции конфликтных устремлений.
Это был статический вариант стабильности, который предполагал, что все внимание СССР и США будет сосредоточено на сохранении сложившихся между ними соотношений в силовом (паритет) и географическом смысле (сферы влияния). В его основе 
25

лежало стратегическое сдерживание и конфронтация - но конфронтация сознательно управляемая и регулируемая. Под конфронтацией при этом понималось систематическое и более или менее симметричное противопоставление сторонами своих действий друг другу.
Взаимный страх и реальное осознание своей уязвимости, которое впервые возникло в Москве и Вашингтоне в дни карибского кризиса октября 1962 г., были дополнены комплексом формальных договоренностей об укреплении механизмов кризисного управления в чрезвычайных ситуациях, некоторых принципиальных основах взаимоотношений между двумя сверхдержавами. Обобщенным выражением и символом стабилизации международных отношений была подготовка Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинкский акт 1975 г.). После него, условно говоря, в мире и формально утвердилась "конфронтационная стабильность"40 как вид статической. Она определяла структуру международных отношений приблизительно с 1962 по 1991 г.
б) Стабильность и конфигурация международной структуры: "плюралистическая однополярность"
Идея "конфронтационной стабильности", неполным аналогом которой в западном интеллектуальном обиходе можно считать выражение "длинный мир", предложенное Джоном Льюисом Гэддисом41, была, строго говоря, порочна, так как эта модель была основана на симметрии страха перед взаимным уничтожением. Но в реальности она содействовала укреплению мира, снижая шансы прямого столкновения СССР и США. Стабилизация мировой системы с конца 60-х до конца 70-х годов была столь зримой и непривычной после почти четырех десятилетий напряженности, что она вызвала энергичную интеллектуальную реакцию со стороны политологов. В центре внимания была взаимосвязь стабильности с той или иной конфигурацией международной структуры. Речь шла о том, можно ли было ожидать в условиях "биполярно зарегулированной" структуры мира в 70-х годах тех же результатов, каких удавалось достичь в удачные периоды классической многополярности XIX в.
26

Под многополярностью в этой работе понимается структура международных отношений, при которой в мире существует несколько ведущих держав, сопоставимых по совокупности своих военно-силовых, экономических, политических возможностей и потенциалу идейно-политического влияния. Биполярностью уместно считать ситуацию, при которой существует значительный отрыв только двух государств от всех остальных членов международного сообщества по совокупности возможностей, которые перечислены выше42.
Инициаторами полемики стали американские ученые Карл Дойтч и Дэвид Сингер, весной 1964 г. опубликовавшие свой труд "Многополярные системы государств и международная стабильность"43, в котором стабильность увязывалась с наличием многополярности. Их идеи вызвали критику со стороны тех, вето не только допускал стабильность возможной в условиях биполярности, но и считал двуполярную структуру лучше приспособленной для сохранения мира. Самым ярким выразителем последней точки зрения был К. Уольтц, вступивший в полемику с К. Дойтчем и Д. Сингером сразу же после выхода в свет их статьи собственной публикацией в 1964 г., и к 1979 г. обобщивший свои аргументы в крупной работе "Теория международной политики"44.
Этот труд, ставший классикой международно-политической теории, задал высокий профессиональный уровень продолжающейся до настоящего времени дискуссии вокруг проблемы обеспечения стабильности, но одновременно и ограничил ее проблемные рамки. Полемике с ним, и в то же время развитию, уточнению и проверке сомнениями его построений посвящен длинный рад книг, десятки статей и других публикаций последующих авторов45. Со второй половины 80-х годов среди оппонентов К. Уольтца более других известность приобрел американский историк Дж.Л. Гэддис.
Дискуссия сконцентрировалась на двух положениях. Во-первых (здесь тон задавал Дж.Л. Гэддис), К. Уольтца обвиняли в абсолютизации роли международной структуры. Под структурными факторами он понимал биполярность и высокую степень независимости противостоящих центров друг от друга. Фактор ядерного оружия Уольтц учитывал, но долгое время (до конца 80-х годов) не придавал ему решающего значения46. Он стремился показать, что структура межгосударственных отношений наделена определенной мерой функциональности сама по себе, обладает некоторой 
27

автономной стабилизирующей функцией, то есть органической способностью тяготеть к равновесию. В этом смысле, по его логике, естественным тяготением к равновесию-стабильности наделены и многополярные, и двуполярная структуры. Но это присуще им в разной степени, и биполярность с точки зрения стабильности надежнее. П. Виотти и М. Кауппи, достаточно нейтральные комментаторы теории Уольтца, отмечали, что по его мнению, государства подобны биллиардным шарам на столе, которые сколько бы они ни катались, в конце-концов все равно замрут в состоянии покоя по крайней мере до тех пор, пока их снова из него не выведут47.
Дж.Л. Гэддис, напротив, акцентировал внимание на определяющем влиянии, которое на международную стабильность оказывает внешнеполитическое поведение отдельных государств. Он признавал стабильность биполярного мира, но считал ее производной не от самой двуполюсной структуры, а от особенностей поведения сверхдержав в условиях ядерного противостояния. Фокус его анализа смещался к исследованию традиционных политикоформирующих факторов - влиянию материальных интересов, представлений о безопасности, роли личности в политическом процессе. Гэддис не отрицал стабилизирующей роли биполярности, но отмечал, что наряду с чисто структурными факторами, такими как силовой отрыв двух сверхдержав от остальных государств и высокая степень независимости противостоящих центров друг от друга, стабильность мира определялась преимущественно "поведенческими" характеристиками межгосударственных отношений осознанием разрушительной силы ядерного оружия и качественного рывка в прогрессе средств разведки и слежения, постепенным отказом СССР и США от наиболее острых форм идеологического противостояния48.
Во-вторых, как уже говорилось, несогласия вызывала точка зрения К. Уольтца на биполярность. Обосновывая свою точку зрения, он указывал, что в условиях ядерного противостояния решающую роль приобретает такой фактор, как уверенность каждой из сторон в отсутствии у гипотетического противника намерения нанести первый удар. При биполярности, когда число участников конфронтации минимально, наименьшей является и неопределенность. Значит, фактор неуверенности легче всего поддается контролю49. Наоборот, расширение числа участников противостояния повышает вероятность общего конфликта. "Многополюсный мир 
28

был очень стабильным, но одновременно, к несчастью, и слишком предрасположенным к войнам", - указывал он в конце 1993 г. в своей новой работе, написанной уже после распада СССР и во многом подводящей итог многолетним размышлениям об эволюции международной структуры50.
Сторонники противоположного мнения, начиная с К. Дойтча и Д. Сингера, тоже указывали на важность фактора неуверенности в условиях конфронтационной стабильности. Соглашались они и с тем, что при многополярности уровень неопределенности в международных отношениях существенно выше. Но, по их мнению, возросшая неуверенность и должна оказывать сдерживающее влияния на всех участников противостояния, удерживая каждого из них от применения силы51. В поддержку этой аргументации П. Хьюс, Л. Гелпи и Д.С. Беннет в своем новом исследовании о закономерностях эскалации военных противостояний между великими державами утверждают, что считать многополярность фактором, повышающим вероятность кризисов, можно лишь в том случае, если в системе международных отношений "число государственных лидеров, готовых к риску, значительно превысит число лидеров, от него уклоняющихся"52.
Вклад в дискуссию внесли и специалисты в области политической экономии. Их влияние стало ощущаться начиная с 70-х годов, когда в их среде была сформулирована получившая широкую известность в начале 80-х годов теория "гегемонической стабильности". В законченном виде (в прочтении известного американского политолога Джозефа Ная) она оказалась сплавом политико-экономических обобщений с прикладным анализом под углом зрения национальной безопасности и соотношения сил в мире.
Автором термина "гегемоническая стабильность" принято считать профессора Гарвардского университета Роберта Кохейна, впервые "запустившего" его в 1980 г. Он предложил его как общее название для разработок нескольких не связанных между собой исследователей в области мировой экономики, которые под разными углами зрения анализировали роль лидерства в мировых связях. Одновременно с Р. Кохейном по сути дела идентичный взгляд высказал профессор Принстонского университета Роберт Гилпин, специалист по политической экономии, хотя он первоначально предпочитал пользоваться в своих рассуждениях словом "лидерство" вместо "гегемония". Оба профессора были заинтере
29

сованно, но вполне критически настроены к самой идее "гегемонической стабильности". Однако оказалось, что они, дополняя и разбирая работы друг друга, своими публикациями, во-первых, обозначили понятийный круг анализа, а во-вторых, способствовали широкой популяризации самой идеи "гегемонической стабильности" в академическом сообществе.
Изначально концепция адресовалась сфере мирохозяйственных связей. Однако Дж. Най вывел разговор за рамки экономполитических обсуждений, устранил несообразности узко экономического подхода и выстроил цельную политико-военно-экономическую теорию, которая была приложена им к реалиям рубежа 80-х и 90-х годов.
В основе концепций гегемонической стабильности лежало допущение относительно того, что для стабильного развития (мировой экономики - по Р. Кохейну и Р. Гилпину, или мира в целом - по Дж. Наю) требуется явное ("гегемоническое") преобладание в международных отношениях какой-то одной державы. По определению, совместно данному Р. Кохейном и Дж. Наем в 1977 г., под гегемонией понималась международная ситуация, в которой "одно государство является достаточно сильным, чтобы утверждать основные правила, регулирующие межгосударственные отношения, и обладает волей поступать таким образом"53. По мнению Р. Кохейна, государство может стать гегемоном, если его положение будет обеспечивать ему контроль над сырьевыми ресурсами (1); источниками капитала (2); рынками (3); и конкурентные преимущества в производстве наиболее высокоценных товаров (4)54.
Феномен гегемонии при этом рассматривался с безоценочных позиций - он не восхвалялся, но и не осуждался, только фиксировался". В восприятии авторов теории, гегемоническое доминирование не обязательно должно было навязываться силой. Оно могло сложиться в силу объективных обстоятельств - наличие передовой экономики, отстраненность от вызванной войной разрухи и т.д. Более того, Р. Гилпин подчеркивал, что для утверждения гегемонической стабильности требуется "значительная степень идеологического согласия". "Если другие страны начнут считать действия гегемона эгоистичными и противоречащими их собственным политическим и экономическим интересам, гегемоническая система сильно ослабнет", - писал он55. В качестве примера "чисто" гегемонической стабильности большая часть авторов называла 
30

период с 1815 г. по начало XX в., когда мировым гегемоном была Британия. Многие исследователи считали, что аналогичная ситуация сложилась и в первые два десятилетия после второй мировой войны, когда роль "стабилизирующего" гегемона выполняли США.
Однако в таком виде эту теорию можно было воспринимать всерьез, ограничившись анализом экономических реалий XIX в. Применимость ее к послевоенному времени вызывала сомнения, так как приходилось абстрагироваться от факта существования не только СССР и зависимых от него стран, но и Китая. Не удивительно, что у Дж. Ная возникло желание скорректировать концепцию.
Насколько можно судить, ему импонировала сама идея стабильности в условиях преобладания одной державы - преобладания, к тому же (не будем забывать тезис Р. Гилпина), существующего с согласия "ведомых". Пафос его опубликованной в 1990 г. книги56 о мировом лидерстве воплощен в стремлении спрогнозировать контуры будущей мировой структуры, в которой, как можно было предположить через пять лет после начала "перестройки" в СССР, биполярности в ее классическом виде могло и не быть. Тем важнее было проработать варианты единоличного лидерства США - и теория гегемонической стабильности в этом смысле давала необходимый концептуальный каркас.
В духе здорового скептицизма Дж. Най оспорил тезис о двадцатилетнем гегемоническом преобладании США после второй мировой войны (1945-1965 гг.), также как и об упадке США в 1973-1990 гг. Его собственный анализ показывал, что упадок США происходил с 1950 по 1973 гг., а после 1980 г. практически приостановился - что противоречило утверждениям экономической школы гегемонической стабильности57. Более того, конечный вывод Дж. Ная состоял в том, что в военном отношении Соединенные Штаты вообще не были гегемоном за обозреваемый период ни разу, поскольку их всегда уравновешивала мощь СССР58.
Теория гегемонической стабильности, содержавшая рациональное зерно, не могла не вызвать возражений прежде всего со стороны сторонников видения мира как эволюционирующего к многополярности. В качестве указания на наступление таковой в экономической области обычно ссылались на ослабление позиций США в мировом хозяйстве, символом чего стала отмена американской администрацией в 1971 г. золотого стандарта. В политике 
31

воплощением многополярности, как утверждалось, была независимая линия Китая. Дж. Най не уклонялся от учета этих обстоятельств, но его точка зрения состояла в том, что ни то, ни другое не могло изменить базисной структуры послевоенных межгосударственных отношений, хотя и внесли в нее новые элементы59.
Распад СССР вызвал оживление сторонников интерпретации мира 90-х годов как многополярной системы. Теперь в основе этой аргументации лежал весомый факт разрушения одной из двух основ биполярности в том виде, как она существовала в 19451991 гг. Но, как представляется, случившееся само по себе не содержит никаких указаний на контуры будущей мировой структуры, оно лишь с определенностью свидетельствует о достаточно радикальном сдвиге в прежней. В самом деле, экономическая и политическая ситуация в России и сопредельных с ней государствах бывшего СССР настолько сложна, что говорить о ней или СНГ как о полноценном глобальном "полюсе", очевидно, не приходится. Но одновременно сохраняется по-прежнему огромный силовой отрыв всего только двух стран мира - США и России - от всех остальных членов международного сообщества по совокупности своих военных возможностей. Между тем, наличие такого отрыва как антипода сопоставимости возможностей сразу нескольких государств и является основанием для различения биполярности от многополярности, как об этом уже говорилось выше. Поэтому нынешнюю реально существующую мировую структуру можно обозначить не вполне корректным словом "полутораполярность", под которой подразумевается наличие все же двух основных полюсов, из которых один (американский) значительно превосходит второй.
Сдержанно-скептические мнения по поводу многополярности в теоретико-аналитической литературе встречаются часто - в отличие от историко-публицистической ветви политической науки. Даже Н. Ренгер, представляющий британскую школу политологии, традиционно критически настроенный к существованию биполярного мира, в ходе своих рассуждений приходит к выводу о том, что разрушение порядка "холодной войны", как он его называет, "не автоматически означает возвращение в многополярность, если под ней понимать традиционное равновесие сил, как оно существовало между великим державами в XIX веке"60. 
32

Осторожен в оценках и приобретающий известность японский теоретик Акихико Танака (подобно европейской, японская политология не проявляла особого энтузиазма по поводу американосоветского двудержавного доминирования). Он считает, что в военном отношении после войны в Персидском заливе (1990-1991 гг.) мир стал однополярным (единственный полюс - США); в экономическом - трехполярным (США, Германия, Япония); в организационно-политическом - пятиполярным (США, Британия, Франция, Россия, Китай). Под организационно-политическим потенциалом при этом А. Танака понимает накопленный политико-дипломатический опыт и способность государства к эффективному политическому реагированию на события в мире через механизм Совета Безопасности ООН и иными способами. Структура мира по А. Танака предстает в виде сложной формулы 1-3-561.
Число цитат можно умножить. И все же некоторые обобщения необходимы. Во-первых, "энтузиасты" и "скептики" многополярности в сущности сходятся в том, что разрушение Советского Союза повлекло за собой достаточно радикальную трансформацию мирополитической структуры и означало распад биполярности в чистом виде. Во-вторых, и в этом тоже существует консенсус, США остались единственной "комплексной" сверхдержавой, которая, несмотря на относительное снижение уровня ее преобладания в отдельных областях международных отношений, сохраняет огромный отрыв от всех государств мира по совокупности своих возможностей.
Следовательно, размышлять и структуре будущего мира уместно в русле понимания скорее роли США в международном сообществе, чем сообщества как такового. Соединенные Штаты, не взирая на заявления политиков, не смотрят и не готовятся смотреть на себя как на рядового члена даже западного мира, не говоря о мире вообще. Пересмотр американских взглядов на международную систему определяется стремлением сократить бремя прямой зарубежной ответственности через его рационально-критическое переосмысление. Магистральная линия в этом смысле - отказ от непосредственного контроля в пользу опосредованного, но эффективного) влияния. Даже самые сильные партнеры и конкуренты США, включая Россию и Китай, не в состоянии блокировать это влияние, а значит они вряд ли могут повлиять на базисный факт: США заняли центральное место в мирополитической структуре.

3-1064	33

Эта констатация не равнозначна указанию на главенствующее положение США в мировой иерархии. В той мере, как и сама иерархия, иерархичность, предполагающая жесткую ориентацию на главенство и подчинение, утрачивает смысл в мире, который ушел от одного типа глобального противостояния и не пришел к другому. С распадом СССР старая "вздыбленная" структура биполярного противостояния "распласталась" - реорганизовалась в более нейтральную центро-периферийную форму62. Однако под центром в ней вряд ли можно понимать только США. Скорее таковым является плотно окружающая их группа шести из семи имеющихся передовых индустриальных и демократических стран мира. И в той мере, как эта группа является так или иначе сообществом, можно говорить не о наступлении многополярности, а скорее об изменении природы, размягчении, дозированной "плюрализации" однополярного лидерства США в мире, при том, что в самом лидерстве сомневаться преждевременно. Рассуждение, следовательно, уместно повернуть к оценке тенденции к "плюралистической однополярности" с точки зрения международной стабильности.
в) Динамическая стабильность: "согласие на перемены"
"Плюралистическая однополярность", очевидно, перекликается с идеей гегемонической стабильности по крайней мере в том смысле, что обе исходят из допущения о доминировании одной державы. Но между ними, как представляется, есть существенные различия. Теория гегемонической стабильности вырастала практически исключительно на базе представлений и опыта статических форм стабильности, связанных с представлениями о жесткой иерархичности международной системы, где подвижность и колебания безоговорочно приносились в жертву постоянству и неизменности.
В мирное время после 1945 г. в такой системе межстрановые противоречия либо загонялись вглубь (вариант взаимодействия сильного партнера со слабым даже в рамках союзнических отношений [США - Тайвань, США - Япония 50-х и 60-х годов, СССРПольша и т.д.]); либо изолировались друг от друга, если оба партнера были сильными (разрядка по Г. Киссинджеру). И в том, и в другом случае мир удавалось сохранить, хотя была противоесте
34

ственность своего рода в том, каким образом это достигалось. Но статическая стабильность оказалась не единственной формой обеспечения устойчивого развития международных отношений.
Не решаясь сформулировать вопрос так определенно, профессор Университета Восточной Англии Ричард Крокэт довольно близко к тому подходит. Справедливо критикуя известные по литературе описания-определения стабильности, он замечает: "Очевидно, стабильность не равнозначна статике. В понятие стабильности входит идея адаптации к изменениям, хотя, предположительно, к изменениям в неких пределах. Определить, каковы эти пределы, задача теоретиков стабильности"63.
Столь же справедливым кажется и его упрек мэтрам теории тяготеющему к бихевиоризму (но не признающему себя его сторонником) Дж.Л. Гэддису и структуралисту К. Уольтцу, - которым в их анализе в равной мере "явно трудно принять в расчет возможные изменения в системе"64. И это притом, что в последние годы, например, сам Дж.Л. Гэддис стал (правда, больше порицая своего неизменного оппонента К. Уольтца, чем критикуя себя) ссылаться на "статический характер выводов структуралистов неспособность принимать в расчет изменения", что, по его признанию, "сделало их подход не намного лучше подготовленным к предвидению быстрых драматических перемен, которые привели к концу холодной войны, чем тот, что свойствен бихевиористам"65. Как бы то ни было, теоретики международных отношений все еще не вполне осознали и оттого, вероятно, не признали значимость того обстоятельства, что за 70-е - 80-е годы в мире возникла новая модель стабильности - иная, чем статическая в ее конфронтационном варианте.
Различие между статической стабильностью по Г. Киссинджеру и этой новой, динамической, состояла в самом принципе отношения к межгосударственным противоречиям. В статической модели, как уже говорилось, все определял принцип изоляции потенциально конфликтных устремлений, в динамической - логика умножения совпадающих66. В таком случае противоречия не обязательно нужно было изолировать друг от друга, они могли соприкасаться и взаимодействовать, будучи уравновешенными общими интересами, привязывающими державы друг к другу. Соответственно, задача стабилизирующих усилий во многом оказывалась 
3*	35

связанной с формированием и расширением этой сферы совпадающих устремлений67.
Классическим примером динамической стабильности являются отношения США с Японией в 80-х и 90-х годах. Между двумя странами систематически воспроизводятся острые противоречия в ряде важнейших областей двусторонних связей68. Печать, аналитики и политические деятели обеих стран начинают всерьез размышлять об опасности разрушения их союза. Тем не менее, американо-японские связи сегодня - наиболее мощный, динамически развивающийся комплекс отношений в мире, поскольку сфера совпадающих интересов и устремлений обеих стран в военной, политической и хозяйственной областях делает разрыв между США и Японией невозможным без того, чтобы национальным интересам каждой из двух стран не был нанесен невосполнимый ущерб. При таком уровне взаимопроникновения присутствие противоречий в перспективе работает на укрепление партнерства, так как при совпадении принципиальных взглядов на невозможность разрыва стороны вынуждены работать над преодолением разногласий, накапливая опыт и совершенствуя механизм адаптации к периодически возникающим потрясениям.
Определяющим условием формирования динамической модели стабильности была тенденция к взаимозависимости как общемировое явление. Момент ее острого осознания связан с "нефтяными шоками" и структурно-экономическими катаклизмами с начала 70-х по начало 80-х годов. В этот период американо-японские отношения и начали продвигаться к взаимному сращиванию экономических структур, достигшему к концу 80-х годов степени необратимости.
Американо-японские отношения - наиболее впечатляющий пример динамической стабильности.
К воспроизводству их модели (с соответствующими поправками) продвигались США и СССР, когда в годы "перестройки" (1985-1991 гг.) М.С. Горбачев и президенты Р. Рейган и Дж. Буш пытались преобразовать советско-американскую конфронтацию в партнерство - трансформировать конфронтационный вариант биполярности в кооперационный. Достигнуть этого мыслилось не через изоляцию конфликтных, а через расширение сферы совпадающих интересов держав - в чем и состояло функциональное отличие второй разрядки от первой.

36

Наконец, к динамическому типу стабильности тяготеют связи в рамках некоторых обширных фрагментов постсоветского пространства - например, между Россией и Украиной, в отношениях между которыми потенциальная острота проблемы Крыма гасится осознаваемой обеими сторонами неприемлемостью конфликта. Этот пример в нашем тексте менее случаен, чем может показаться. Он интересен не своей замысловатой этнопсихологической и политикоправовой спецификой. Динамическая стабильность между Россией и Украиной позволяет установить связь между общетеоретическими дискурсами и спецификой восточноазиатского региона. Связь эта определяется присущим российско-украинским связям сочетанием динамического типа стабильности с относительно невысоким уровнем их структурной организации (неразвитость договорно-правовой основы отношений, превалирование неформальных и полуофициальных форм урегулирования трений, преобладание практического сотрудничества над его концептуализацией и т.п.). Случайно или нет, но именно такое сочетание, с поправками на региональную и историческую специфику, характерно для тихоокеанской Азии.
1.3. Типы стабильности и региональная специфика
а) Формы стабильности и структурированность региональных отношений
Тезис о будто бы присущей азиатско-тихоокеанскому региону большей нестабильности по сравнению с Европой - общее место в трудах 70-х и 80-х годов69. Эта точка зрения, основанная на "здравом смысле" и внешне очевидной констатации, тиражировалась в десятках публикаций. Даже поколение специалистов, заявивших о себе в годы "перестройки", не пыталось ни опровергнуть, ни поставить его под сомнение, несмотря на характерный для 19881991 гг. импульс дать новую трактовку обстановки в Восточной Азии70.
Между тем, для уточнения оценок есть основания. Сегодня уже очевидно, что относительно менее стабильной ситуация в Азии могла казаться только на фоне "конфронтационной" стабильности зажатой в тиски противостояния НАТО и Варшавского 
37

договора Европы. С распадом последнего, начавшимся вскоре за ним национально-территориальным переделом в Югославии, разрушением СССР и возникновением войн на постсоветской территории ситуация в Восточной Азии перестала укладываться в стандартные представления о критериях стабильности и нестабильности. На сегодняшний день в регионе нет ни одного конфликта, сопоставимого по интенсивности с войнами в Югославии, Таджикистане и Закавказье. С долей осторожности можно предположить, что нет явных оснований ожидать возникновения таковых в ближайшем будущем.
Представляется уместным поставить вопрос о возникновении в Восточной Азии за последние десятилетия механизма неформализованных, полуофициальных политико-дипломатических связей и отношений, которые во взаимодействии с местными формализованными структурами обеспечения экономического взаимодействия и безопасности продемонстрировали достаточно высокий уровень способности амортизировать перепады в региональной политической обстановке, предупреждать крупномасштабный конфликт, а также компенсировать возникающие ограниченные нарушения устойчивости региональной подсистемы.
Тип этой стабильности, как очевидно, является иным, чем европейский - сообразно тому, что исторический, геополитический и иной фон Восточной Азии сильно отличается от того, на котором складывались последовательно сменявшие друг друга в XVIIXX веках структуры региональных отношений в евро-атлантической части мира. Опыт последней, между тем, во многом определил нормативность мышления теоретиков и практиков международных отношений. Поэтому за эталон стабильности был принят единственный ее - статический - вариант, действительно почти в чистом виде существовавший в Европе с начала 60-х по начало 90-х годов.
Оттого непривычно "колеблющийся", не структурированный жесткими обязательствами тип региональной структуры, который успешно удерживает регион от общего конфликта, внешне казался примером хронической нестабильности - хотя устойчивый, даже устойчиво низкий, уровень этой нестабильности должен был бы бросаться в глаза. Ситуация отсутствия "большого" конфликта или его реальной угрозы сохраняется в АТР с начала 70-х годов - около 20 лет. Для сравнения стоит вспомнить, что в Европе "порядок 
38

О. Бисмарка" продолжался не более 15 лет (хотя, строго говоря, только десять - с момента заключения союза с Австро-Венгрией и Россией в 1879 г. до отставки самого О. Бисмарка в 1990 г.); а венский порядок образца Священного Союза - даже того меньше. Включив в оборот понятие динамической стабильности, можно полагать, что в Восточной Азии складывается региональная модель стабильности динамического типа; процесс этот достиг среднего, уровня зрелости, хотя, по-видимому, еще далек от завершения.
В самом деле - 40-летнее вялотекущее противостояние в Корее; длящееся более трех десятилетий негласное согласие сторон на сохранение статус-кво в Тайваньском проливе; полусимволический почти 50-летний территориальный спор Японии с СССР и Россией в рамках почти безупречного дипломатического этикета; наконец прагматично выверенные, не всегда дружелюбные, но устойчивые вот уже около 20 лет отношения СССР/России с Китаем; Китая - с США и Японией. Вьетнам с его, возможно, наиболее острым после успехов 1973-1975 гг. (окончание вьетнамской войны и объединение с Югом) "синдромом победителя" после периода в конечном счете неудачных силовых демонстраций вот уже около двух десятилетий сохранял временами не свободные от настороженности, но вполне стабильные и далекие от конфликта отношения с государствами АСЕАН, которые в 1995 г. переросли в тесное партнерство. Даже конфликт в Камбодже после прекращения в 1978 г. силами Вьетнама самоистребляющего правления режима Пол Пота приобрел черты "внутренней компенсированности", своего рода "войны по правилам", от которой страдало местное население, но которая выплескивалась вовне в основном в гуманитарной проблеме кампучийских беженцев.
В литературе оценки положения дел в Восточной Азии начинают меняться. Некоторые регионоведы начинают признавать уровень стабильности в регионе достаточным. В этом смысле впереди военные теоретики. Сослаться следует прежде всего на Томаса Вилборна, ведущего эксперта по восточноазиатским делам американского Института стратегических исследований. В 1994 г. в авторском разделе аналитического обзора региональной ситуации он определенно заключил: "Восточная Азия и западная часть Тихого океана остаются районом большой экономической силы и относительной стабильности во всем, за исключением Корейского полуострова"71.

39

В другой своей, более ранней, работе он дал и свое видение региональной стабильности - наиболее близкое к адекватному из всех, встречавшихся в доступных для анализа публикациях: "Региональную стабильность в качестве цели внешней политики США следовало бы определять не как статус-кво и не как предсказуемость отношений в области безопасности с предполагаемым противником (за исключением положения в Корее), но совершенно точно как среду (environment), в которой лидеры региона считают положение своих стран в достаточной степени безопасным для того, чтобы они могли продвигаться к осуществлению национальных и международных задач без опасений по поводу внешних угроз и необходимости отвлекать избыточные средства на вооружения и военные нужды"72. Непривычное, оригинальное определение, интересное еще и тем, как удачно автор оттенил логическую оппозицию - статус-кво и предсказуемость военной политики, с одной стороны, и среда, окружающее пространство - с другой.
Две черты кажутся характерными для ситуации в регионе. О первой из них написано много. Она - в слабой структурированности региональных отношений в области политики и безопасности, выражающаяся в отсутствии достаточно мощных и претендующих на всеобъемность многосторонних блоков. Двусторонние союзы в области безопасности превалируют, но и они не типичны. Четко фиксированные обязательства и объединяющие цели не характерны.
Вторая черта - иной, чем в Европе порог, отделяющий "запредельную" конфликтность от "нормативной". Под первой понимается та, что неминуемо повлечет за собой общерегиональную войны, под второй - та, при которой мир в регионе в целом может сохраниться. Политики и общественность предпочитают не касаться этого существующего на практике различия, ибо как факт международной жизни оно аморально. В анализе же - от этой реальности трудно абстрагироваться. Тем более, когда важно констатировать: в отличие от Европы 1945-1991 гг., где любой конфликт мог считаться потенциально "запредельным", в Восточной Азии наличие нескольких "нормативных" конфликтов оказалось совместимым с сохранением мира на общерегиональном уровне.
Большая конфликтность мировой периферии по сравнению с центром отчасти - побочный результат политики сверхдержав. Принятая администрацией Дж. Кеннеди в начале 60-х концепция 
40

"гибкого реагирования" (flexible response) определила "правила игры" США и СССР таким образом, что потенциал конфликтности был вытеснен с глобального уровня на региональный, из сферы советско-американских отношений - на периферию. При конфронтационной стабильности сохранить общий мир по-иному было и нельзя: движение системы не могло прекратиться по воле политиков, значит противоречия развития должны были возникать. Их потенциал должен был неизбежно тяготеть к саморазрешению - и перенапряжения сбрасывались через региональные конфликты или войны малой интенсивности. Стабильность по сути дела распространялась избирательно - только на глобальный уровень и на Европу.
В других частях мира конфликты не были исключены. Или даже молча подразумевались. По-видимому, к цинизму великодержавного согласия, лежащего в основе такой стабильности, следует отнести замечание Р. Купера, в числе слабостей системы времен холодной войны назвавшего отсутствие в ней морали, даже по сравнению с XIX в., когда все же существовали рационалистические основания равновесия и правительства большинства стран их признавали73.
Но дело не только в моральных оценках. Мировая периферия или отдельные ее части были поставлены сверхдержавами в такое положение, при котором странам соответствующих условно второстепенных (по сравнению с Европой, конечно) регионов в обеспечении стабильности приходилось больше ориентироваться на собственные усилия, чем на прямую вовлеченность обоих глобальных полюсов силы, каждый из которых (США - после окончания вьетнамской войны в 1973 г., а СССР - после начала афганской в 1979 г.) с настороженностью воспринимал перспективы нового расширения сфер своей прямой военной ответственности за рубежом.
Оказавшись в каком-то смысле предоставленный самому себе, периферийный мир должен был дать собственный иммунный ответ на ослабление сверхдержавной активности. Должны были сработать какие-то защитные механизмы региональной подсистемы, которая в противном случае могла погибнуть. В той же мере, как очевидно, что этого не произошло, уместна и постановка вопроса о формировании в Восточной Азии собственной модели стабильности на основе сочетания малых конфликтов с общей заинтересованностью местных стран в региональном мире, несмотря на них.

41

Для возникновения в Восточной Азии особой модели стабильности имелись основания - структурные, геополитические и политико-психологические. Отношения в Восточной Азии тяготели, если следовать терминологии современного русского исследователя Валерия Алтухова, к "кольцевой" пространственной структуре развития74, тогда как в Европе - к лучевой. Иными словами, европейские интересы и страхи "пронизывали", как лучи, всю толщу европейских дел, придавая большинству вопросов безопасности отдельных стран общеевропейское значение. В этом сказывались геополитические условия Европы (малое пространство, высокая коммуникационная проницаемость). Не удивительно, что в Европе оказалась сильной традиция централизации и стремление к ней в форме почти непрерывной борьбы за гегемонию.
В Азии в силу многих причин "сквозные" проблемы безопасности отсутствовали, по крайней мере, до перехода в активную фазу японской экспансии в 30-х годах XX в. В Восточной Азии своего регионального центра, за исключением относительно краткого периода доминирования Японии в 30-х - начале 40-х годов, не сложилось. Регион не знал традиции чередования периодов гегемонии то одной, то другой наиболее мощной страны, как это было типично для Европы. Военно-политическая централизация, сопоставимая с той, что возникала в Европе на протяжении большей части XIX и XX веков, в тихоокеанской Азии не состоялась. В этой части мира превалировали горизонтальные отношения - здесь существовали замкнутые и относительно взаимно изолированные "кружки" или очаги интересов безопасности, из которых ни один не был общерегиональным - слишком пространным был регион и слишком специфичными были военные угрозы в его отдельных частях.
В психологическом смысле, все европейские страны были настолько сильно вовлечены в общеевропейские же проблемы, что, можно сказать, в известном смысле в Европе вообще не было "периферии" ("низа") - по контрасту с "центром" ("верхом") так сильно был структурирован этот "низ" и так глубоко он был "вертикально" интегрирован в общеевропейские дела.
В Азии о вертикальной структурированности подсистемы можно было говорить лишь постольку, поскольку колониальные державы пытались манипулировать колониями. Сами колонии, национальные интересы местных элит, были сугубо "горизонтальными", местническими, региональными. И в той мере, как национализм 
42

отвергал политику колониальных держав, идея вертикальной интегрированности, самовключения в дела европейских государств оставалась для местных элит чуждой. Понятия централизации и иерархичности, привычные и считавшиеся полезными в Европе, в Азии казались чужеродными, непонятными и - более того - опасными. Между тем, идея многосторонних блоков для обеспечения безопасности как раз эти идеи централизации и иерархии и воплощала. Отчасти поэтому, органически совмещаясь с европейской психологией, она не сопрягалась с восточноазиатскими реалиями.
Когда в Европе после второй мировой войны появились новые претенденты на верховенство/гегемонию - СССР на востоке и США на западе - "центро-лучевая" традиция межгосударственных отношений не противодействовала и даже способствовала быстрому оформлению региональных центров-блоков. В Восточной Азии на фоне отсутствия явных для большинства местных стран очертаний потенциального центра-гегемона попытки перенести европейский опыт многосторонних союзов наталкивались на непонимание как не соответствующие туземной традиции "круговых" (горизонтальных) отношений.
Разумеется, после 1945 г. в Восточной Азии за место регионального центра-гегемона боролись по крайней мере две державы: Советский Союз и Соединенные Штаты. Однако такой центр в АТР так и не возник - не столько из-за ошибок "верха" (лидирующих сверхдержав), сколько в силу объективного отсутствия "низа" - более или менее многочисленной группы слабых стран, которые были бы способны и согласны стать опорой общерегиональной иерархической структуры, построенной по типу европейской75.
Стоит указать на многозначительное противоречие. Европейская политико-интеллектуальная традиция располагает огромным преимуществом в теоретических разработках проблем стабильности. Но ее построения скованы открытиями эпохи конфронтационной стабильности. На Западе только начинается поворот к выявлению подлинной роли динамики в международных отношениях. Исторически более передовая, гибкая и в этом смысле обладающая более обширными возможностями форма динамической стабильности стала складываться в условиях отставания восточноазиатской подсистемы отношений от европейской по уровню ее структурной организации. Напрашивается допущение, что сам по себе высокий 
43

уровень организации системы не является ключевым условием обеспечения стабильности и в этом смысле не обязательно должен рассматриваться как приоритет рациональной политики государств.
Структурно неоформленные связи в принципе способны обеспечивать (и, как об этом еще будет говориться, действительно обеспечивают) подчас не меньший амортизирующий эффект, чем тот, который дают отношения, формализованные в блоках типа НАТО, Манильского пакта (СЕАТО) и т.п. Более того, они могут быть более гибкими и адекватными региональной обстановке в условиях, когда (как, например, это сложилось в Восточной Азии) отсутствует ясно выраженное и общепризнаваемое представление о потенциальной угрозе. Это наблюдение подвигает к постановке вопроса о том, что сама эта структурная неоформленность может быть на самом деле просто иным способом самоорганизации - самоорганизации, в которой ключевую роль играют не страны-лидеры, а малые и средние государства, не способные к роли самостоятельных несущих элементов региональной структуры и поэтому обычно воспринимаемые в качестве регионального "фона" или элементов пространства.
б) Субъектные ("лидерские") и объектный ("пространственный") типы структур
Анализ литературы показывает, что большинство теоретиков ограничивается рассмотрением субъектной стороны обеспечения стабильности: усилия авторов сконцентрированы на исследовании наиболее мощных субъектов мировой политики. Подразумевается, что эти импульсы и определяют содержание межполюсных отношений. Такой подход представляется оправданным - в той же мере, как очевидна невозможность прийти к серьезным обобщениям, не отрешившись от малозначимых деталей, - например, от учета роли каждого из множества малых и слабых государств. Но сказанное не снимает вопроса о недостаточности субъектного подхода на нынешнем этапе развития мирополитической системы. Этот подход может быть непродуктивным для понимания ситуаций в отдельных регионах, которые (подобно Западной Европе и Восточной Азии) далее других продвинулись по пути пространственной самоорганизации или организации регионального пространства.

44

Разумеется, противопоставление лидеров пространству во многом условно. Потому что под региональным пространством понимается совокупность всех - основных и второстепенных - участников межгосударственных отношений в рамках того или иного фрагмента мировой системы в их взаимодействии. В системной роли и лидеров, и малых стран имеются как чисто "пространственный" элемент (функция которого - олицетворять политически некую географическую протяженность; быть частью ресурсно-сырьевого ландшафта, культурно-цивилизационным компонентом или фактором регионального общественно-политического мнения), так и активная составляющая. Разница между лидером и аутсайдером определяется соотношением "фонового" и "творческого" начала во внешней политике каждого из них. И в той мере, как у одних явно преобладает второе - их условно можно именовать лидерами. Множество же разрозненных аутсайдеров по той же логике образуют окружение, которое предпочтительнее, и с уже поясненной долей условности, называть пространством, "фоном" или "средой".
Под "типичным" лидером в этой работе будет пониматься государство, обнаруживающее объективную способность и явно выраженную волю, во-первых, навязывать свое видение перспективы международного развития, оптимальных способов обеспечения мира и стабильности другим странам, сообществу государств в целом или какой-то его части; во-вторых, противостоять аналогичным устремлениям других лидеров или игнорировать их, не подрывая при этом основы собственной выживаемости в политическом и страновом качестве. Сообразно такому определению для целей конкретного анализа в последующих главах стоит ввести и понятие "типичное лидерское поведение", основными характеристиками которого, очевидно, являются: 1) тяготение к принятию односторонних решений при минимальном их согласовании с партнерами и союзниками; 2) инициативный, "опережающий", преимущественно наступательный курс в области военно-политической стратегии и дипломатии; 3) стремление расширить участие и повысить свое влияние в мирополитических процессах, убедить или заставить международное сообщество "считаться с собой"; 4) склонность к мессианству (политическому, также как и культурному, экономическому и т.д.).
Конечно, лидеры и пространство неодинаково могут влиять на ситуацию. Всегда существовал разрыв в функциях, которые 
45

выполняли в межгосударственных системах лидеры и все остальные государства. Первые фактически направляли или пытались направлять развитие систем, а вторые оставались более или менее безликой массой, как правило заполнявшей географические и/или политические ниши между основными игроками. В той же мере, как практически все описанные до сих пор системы отношений строились на бесспорном преобладании разного, но всегда жестко ограниченного круга наиболее сильных государств, они и могут именоваться лидерскими.
Лидерскими были все системы международных отношений, которые возникали и разрушались со времени возникновения вестфальского порядка в 1648 г.76 до разрушения ялтинско-потсдамского в 1991 г.77 Не удивительно, что и аналитики истории и теории международных отношений были склонны абсолютизировать субъектный подход. Тем не менее, приходится констатировать, что субъектный подход к изучению стабильности выводит из круга научных интересов проблему пространства - среды, в которой реализуются исходные межполюсные импульсы, которую они пронизывают - пронизывают, заметим, претерпевая изменения, искажаясь, теряя часть исходного заряда или, напротив, приобретая дополнительную энергию.
Эволюция мировой системы подвигает к тому, чтобы выйти за рамки оперирования категориями только лидерских систем. Обращение к регионоведению в этом смысле может быть продуктивным. Вряд ли можно считать оправданным сохраняющееся в течение десятилетий положение, при котором результаты исследований общего профиля механистически проецируются на регионы, тогда как случаи приложения данных анализа региональных ситуаций к общим процессам остаются единичными явлениями. Поворот к пониманию недостаточности прежних аналитических схем * только оттеняет необходимость обращения "лицом к регионам", опыт которых способен послужить основой обновления общей теории. Как отмечается в одной из западных работ, "понятие "регионализм" целиком захватило американских аналитиков стратегии, когда они впервые осознали, что холодная война закончилась". Стивен Метц резковато, но откровенно назвал этот сдвиг отходом от "грубого и косного" глобализма78.
Анализ региональных ситуаций, в частности в Восточной Азии, заставляет размышлять о необходимости выделения, наряду 
46

с системами лидерскими, систем пространственных - то есть таких, в рамках которых отдельные полюсы-лидеры почему-либо оказываются не в состоянии оказывать определяющее влияние на положение дел, а степень организованности традиционных "фоновых" стран, составляющих региональное пространство, приблизилась к тому уровню, когда его сопротивление может нейтрализовать импульсы со стороны как минимум одного, наиболее мощного полюса или всех полюсов в отдельности79.
Стоит остановиться подробнее на том, что понимается под различиями структур обоих типов. Можно сказать, что полюсные системы преимущественно воплощают тип организации лидерства, тогда как пространственные, опять-таки преимущественно, - тип организации среды. В полюсных - основную стабилизирующую нагрузку выносят жесткие иерархические связи по вертикали: предельно строгая процедура принятия решений в чрезвычайных ситуациях в НАТО и Варшавском блоке - тому пример80. В пространственной - они могут отсутствовать или уступают развитости отношений по горизонтали. В Восточной Азии говорить об иерархизации политических отношений вообще нельзя. Неуместна такая постановка вопроса в отношении Манильского пакта81. Об автоматическом подчинении союзнической дисциплине нельзя говорить даже применительно к союзам США с Южной Кореей82 и Японией83.
В той мере, как для лидерских структур типично подчинение сильному, в них укоренены традиции поисков союзников. За сателлитов конкурируют, поскольку мобилизационный контроль над сателлитом (то есть возможность мобилизовать в своих интересах принадлежащие ему ресурсы, в том числе геополитические) считается важнейшим условием прочности позиций лидера-полюса.
Разнятся и преобладающие в лидерских и пространственной структурах типы взаимоотношений. В первых преобладает линейный: мощные полюса как бы заранее запрограммированы на излучение прямых адресных сигналов - в первую очередь другим полюсам-соперникам. Отсыл косвенного сигнала, конечно, возможен и практикуется. Но он не становится для полюса преобладающей формой общения, так как систематическое воздержание от прямых линейных связей может быть воспринято как признак слабости полюса и иметь для него нежелательные результаты. Чаще наоборот, полюсы "блефуют", злоупотребляя линейностью 
47

в стремлении подчеркнуть свою высокую самооценку (СССР и США в отношениях друг с другом - систематически, особенно с 1946 по 1962г. и т.п.).
В пространственной структуре преобладающим выступает не линейный, а скорее опоясывающий тип связей. Не ощущая твердой (договорно-правовой, структурно зафиксированной) опоры, государства предпочитают или вынуждены по тактическим соображениям больше полагаться на косвенное взаимодействие с более сильными партнерами, на учет неопределенного числа потенциальных противодействующих сил и возможных партнеров - при этом тоже колеблющихся, настороженных и стремящихся избежать четко определенных взаимных обязательств. Подобным образом вплоть до начала 80-х годов пыталась продвинуться к решению курильской проблемы Япония. Похожим путем страны АСЕАН в 70-х и 80-х годах стремились стабилизировать проблему Кампучии, а в начале 90-х годов стали искать путь к опосредованному воздействию на пугающий их Китай. Да и подготовка к началу диалога по безопасности в Восточной Азии ведется не напрямую, между наиболее сильными державами, а "окраинно", косвенно - через обсуждения проблем безопасности прежде всего с малыми странами.
Разнятся и типы формулирования внешнеполитических задач. Для лидерских, как уже отмечалось, важен контроль, прежде всего прямой, мобилизационный. Так, Россия не изжила стремления сохранить в его пределах такие отдаленные и, по-видимому, все равно бесперспективные территории, как Таджикистан. Германия, из опасений упустить шанс легкого проникновения в республики севера бывшей СФРЮ форсировала ее разрушение. Греция, Албания, Болгария, Сербия и собственно Македония приближаются к предельной черте, за которой может оказаться неизбежным новый конфликт из-за обладания целым рядом спорных территорий, на которые они претендуют приблизительно с равно сомнительными основаниями.
В пространственной структуре преобладает борьба за влияние. Через влияние на США и повышение своей роли в японо-американском союзе за 30 лет Япония продвинулась к статусу почти великой державы, при этом не посягая на прямой контроль над какими-либо территориями, кроме крошечных четырех островов у побережья Хоккайдо, обладание которыми для Токио носит главным образом символический характер. Вдоль этой же оси сориен
48

тированы усилия стран АСЕАН, которые тоже добивались и добились расширения своих возможностей регулировать политиковоенную обстановку в своем регионе не собственными усилиями, а через воздействие на Вашингтон, Токио, Канберру, а в последнее время - и Москву.
Лидерские системы составляют по-прежнему костяк мировой структуры и опору международной стабильности. Было бы неразумно принижать их значение. Но они перестают быть универсальной моделью отношений для всех регионов мира. В каком-то смысле они начинают устаревать морально, обнаруживая свои слабости и приближаясь к пределам заложенных в них колоссальных (как мы видим на примере России), но не безграничных запасов прочности.
Возникновение "пространственной" структуры в Восточной Азии вряд ли можно объяснить только типичным для западной и советско-российской литературы указанием на ослабление традиционных мировых лидеров84. Не кажется исчерпывающим и более развернутое объяснение взаимосвязей между ослаблением одних лидеров и возвышением других, предложенное Полом Кеннеди в его эпическом труде на тему великодержавия85. Материалы самого П. Кеннеди иллюстрируют не столько процесс упадка могущества мировых полюсов, сколько его относительный характер86. Речь ведется фактически о подтягивании слабых лидеров к более сильным.
Уже упоминавшийся Ч. Доран, специально занимавшийся сопоставительным аспектом понятия "могущество", на большом фактическом материале и математически обработанной статистике привел в своей работе достаточно убедительных аргументов в пользу относительного характера ослабления позиций лидеров при сохранении ими преобладающих абсолютных позиций87. "Упадок США - это относительный феномен, более связанный с тем, что другие государства оказались способными достигнуть в системе особенно в Азии, чем с экстенсивным (и постоянным) разрушением экономической или военной мощи США", - пишет он88.
По-видимому, в ключе такой интерпретации и следует рассматривать интересующий нас феномен возникновения наряду с лидерскими структурами отношений пространственных: в его основе не столько ослабление лидеров, сколько консолидация про
4-1064	49

странства и как следствие неспособность лидеров сохранять традиционный тип мобилизационного контроля над ним. Интерес к выявлению роли пространства, строго говоря, подразумевается и в достаточно многочисленных в литературе и публицистике построениях на тему демократизации международных отношений. В задачи этой работы не входит их разбор. Важнее предложить структурное обоснование необходимости выйти за рамки анализа лидерства.
Имеется в виду, что при всей основополагающей значимости полюсов и исходящих из них импульсов ситуация в том или ином регионе зависит не только от самих этих импульсов (их силы и направленности), но и от того, как эти импульсы преломляются региональной средой, через которую они должны пройти, чтобы достигнуть адресата. Местная международно-политическая среда выступает в качестве передаточного звена или канала информации. Эта среда может быть разряженной, проницаемой или, наоборот, плотной, концентрированной. В первом случае межполюсные импульсы пронизывают среду, почти не меняясь или меняясь незначительно, и классический субъектный подход оказывается более корректным. Во втором - пространство может играть существенную корректирующую роль, само по себе приобретая черты субъектности.
В ряде случаев "помехами в канале" межполюсного обмена можно пренебречь. В других - игнорирование роли пространства способно привести к ошибочным интерпретациям. Основная сложность здесь в том, чтобы уловить момент, когда региональная среда из разряженной начинает превращаться в плотную - вплоть до того, чтобы со временем претендовать на роль большую, чем та, которую выполняет обычная проницаемая мембрана. Иными словами, задача - в определении момента возможного (но не обязательного) перерастания объектного состояния отдельных элементов пространства или пространства в целом из объектного состояния в субъектное.
Так, Китайская Народная Республика, и в США, и в СССР воспринимавшаяся в 40-х и 50-х годах как элемент проницаемой (для СССР) политико-стратегической среды89, с начала 60-х годов резко поменяла свою структурную роль. Подобным же образом страны, объединившиеся впоследствии в АСЕАН, в первые послевоенные десятилетия не могли оказывать даже слабое "преобразующее" влияние на междержавные импульсы, а к началу 90-х 
50

заявили на роль регионального пространства такой плотности, что его сопротивление может блокировать общерегиональные стратегические начинания - что на практике и происходило неоднократно на протяжении 70-х и 80-х годов, когда государства АСЕАН заблокировали создание военно-политического "тихоокеанского сообщества".
Обозначив различия между лидерскими и пространственными системами, важно оговорить их соотношение с ключевыми для этой работы понятиями динамической и статической стабильности. Заметим, что такие характеристики, как "лидерская" или "пространственная" применительно к системам межгосударственных отношений, указывают на тип генерирования движущих импульсов, моментов движения системы. В отличие от них, определения "статический" и "динамический" в приложении к типу обеспечения стабильности выражают не столько исходный момент, сколько способ самоадаптации системы к противоречиям, возникающим в процессе ее развития. Иначе говоря, "лидерство" и "пространственность" характеризуют источник направляющих или корректирующих толчков, а "динамичность" и "статичность" - процесс их самопреобразования в конкретные межгосударственные отношения.
На первый взгляд, исторический опыт дает основания думать, что лидерские системы отношений тяготеют к статическим формам стабильности. Вероятно, это в реальности так и было однако только на уровне многосторонних отношений. На двустороннем - сегодня мы видим как минимум два случая (отношения США с Японией и России с Украиной), в которых сочетается лидерский тип отношений с их пребыванием в динамической стабильности. Следовательно, корректнее было бы постулировать, что лидерский тип самоорганизации систем может сочетаться как со статическими, так и динамическими видами стабильности.
Меньше ясности в вопросе с пространственными структурами - возможно, в силу незавершенности процесса их складывания и связанной с этим ограниченностью эмпирического материала. Повидимому, можно считать фактом, что восточноазиатская подсистема, тяготеющая к самоорганизации по пространственному типу реально развивается по модели динамической стабильности. Но значит ли это, что пространственный тип системы несовместим со стабильностью статической? Для однозначного ответа на этот вопрос оснований пока нет.

4*	51

Можно только предположить, что динамическая стабильность способна более органично сочетаться именно с пространственными системами. Типологически они кажутся более сходными между собой, поскольку та и другие акцентируют роль системных регуляторов и принижают роль волевых. Имеется в виду, что состояние динамической стабильности возникает как результат не просто взаимодействия двух политических воль - скажем, страха одного лидера перед более сильным соперником, - но их общего признания отсутствия рациональной возможности пожертвовать объединяющими обе стороны интересами. Аналогично, в пространственном типе системы движущие импульсы исходят не столько непосредственно от отдельных национальных центров, сколько от их формальных и неформальных взаимодействий. Роль "индивидуальных воль", таким образом, и в этом случае, условно говоря, принижается.
Сказанное, однако, пока остается теоретическим допущением. В реальности же имеется возможность наблюдать пока одну "живую" и "работающую" систему - восточноазиатскую, которая тяготеет к самотрансформации в пространственную, развиваясь при этом по принципу динамической стабильности.
Помимо пространственной структуры, которая вырисовывается в Восточной Азии, таковой можно было бы считать, строго говоря, подсистему трансатлантических американо-западноевропейских отношений, не выгляди ее выделение из общего комплекса внутризападных отношений слишком искусственным. Возможно, в отдаленной перспективе предпосылки для пространственной организации региональной структуры возникнут на Арабском Востоке.
В чем теоретический и практический смысл предлагаемых классификаций?
Прежде всего в том, что вырисовывающаяся в Восточной Азии структура отношений не укладывается в понятия многополярности или двуполярности, поскольку для региональной стабильности и безопасности сегодня ключевыми являются не столько отношения между лидерами-полюсами (США, Россией, самим Китаем и Японией), а отношения между одной крупной державой - КНР - и многочисленным рядом более мелких и слабых государств, ни одно из которых не в состоянии претендовать на роль полюса в одиночку и которые все вместе тоже не могут рассматриваться даже как рудиментарный региональный полюс. Та структура, которая 
52

складывается в Восточной Азии, построена вокруг контролируемого противостояния ревизионистского лидера - Китая - и неперсонифицированного регионального пространства в целом, основным структурообразующим звеном которого являются малые и средние страны.
Постановка проблемы в плоскость отношений "лидер - пространство" позволяет задаться далеко не академическим вопросом о мере структурной заданности стабильности в Восточной Азии. Иными словами, насколько отсутствие или наличие споров и конфликтов в регионе и, что особенно важно, характер их протекания были обусловлены более или менее случайным набором обстоятельств, а насколько это зависело от особенностей региональной структуры.
В лидерских структурах основным фактором, придающим отношениям устойчивость, являются, как правило, формализованные межгосударственные обязательства в форме союзов, коалиций и блоков. Отношения между ними и в их рамках представляют собой строго заданные каналы диалога по вопросам стабильности. Как показывает опыт, такой механизм стабилизации эффективен в условиях поляризации сил в мире или регионе, когда роль "фоновых" государств остается очень малой (ялтинско-потсдамский порядок).
В случае становления пространственной структуры, с типичной для нее ослабленной формализованностью связей, роль нормативных каналов диалога существенно ниже, а сам диалог менее эффективен. Центр тяжести стабилизирующих усилий смещается в область "точечных" урегулирований конкретных, субрегиональноили даже локально-специфических проблем. В результате складывается не новая региональная структура сдерживания новых или устранения старых нестабильностей (как диалог НАТО-ОВД в Европе), а скорее негласно признаваемые и более или менее строго соблюдаемые правила международного поведения в интересах "кодификации" конфликтов. Последние при этом встраиваются в такие рамки, при которых, с одной стороны, несогласные стороны продолжают сохранять возможность взаимного выяснения отношений на основе "традиционного", то есть доступного их уровню политико-культурной организации инструментария внешнеполитической борьбы; с другой - конфликт спорящих не имеет возможности излиться в окружающее (и в этом случае "уплотняющееся" 
53

против него) международно-политическое пространство в такой мере, чтобы представлять угрозу для существования региональной структуры в целом.
На первый взгляд (воспитанный на ялтинско-потсдамском стандарте) такой тип стабилизации может показаться недостаточно гуманным и не радикальным. Вместе с тем, представляется, что он воплощает иную (культурно-цивилизационно и геополитически мотивированную) тактику продвижения к предупреждению "большой войны" не через попытки в короткие сроки устранить неустранимое - множественные территориальные, этнические и прочие конфликты и противоречия в условиях "запаздывающего" социально-культурного развития азиатских регионов, - а через постепенное наращивание в регионе потенциала позитивных, прагматических взаимно-перекрещивающихся интересов - в том числе и интересов конфликтующих сторон в отношении окружающей среды и друг друга. В долгосрочной перспективе (и, возможно, не только в Азии) такой тип стабилизации может быть не менее результативным, чем он оказался в азиатско-тихоокеанском регионе.
Наконец, постановка вопроса об "уплотняющемся" пространстве как равноценном элементе структуры стабильности позволяет внести больше ясности в вопрос о рациональных параметрах самоидентификации восточноазиатских государств. Опыт показывает, что "исторические комплексы неполноценности" молодых государств давно уже стали большой проблемой, затрудняющей выработку решений по упрочению стабильности. В Восточной Азии претензии на "восстановление утраченного" присущи малым государствам (от Корея и Вьетнама до Таиланда и Индонезии) ничуть не меньше, чем Китаю. Между тем, за исключением КНР, Японии и России, ни одно из государств тихоокеанской Азии не способно выполнять роль чего-то иного, кроме элемента "пространства". Для региональной подсистемы не безразлично, к какой функции будут тяготеть эти страны и как они будут формулировать свои задачи - исходя из ориентации на амбициозную и сомнительную цель превращения в мини-центр силы, менее броскую, но не менее эффективную роль передающего звена, активного и влиятельного настолько, чтобы корректировать с учетом своих интересов те мощные межполюсные импульсы, подобные которым само оно производить не в состоянии.

54

Тем важнее - теоретически и практически - осмыслить предпосылки, историю и особенности становления восточноазиатской структуры стабильности как структуры преимущественно пространственной, а значит способной обладать еще не вполне понятыми функциональными возможностями; Восточной Азии не как просто суммы внешних политик больших и малых государств, а как пространственной структуры, в рамках которой четко различимо стремление к некой не поддающейся пока точному определению коллективной субъектности. Оценить перспективы и возможности для использования в интересах региональной стабильности преимуществ, которые может нести этот активизирующийся компонент, равно как и выявить новые, которые будут сопряжены с уплотнением восточноазиатского международно-политического пространства - этим задачам посвящены последующие разделы работы.

55

Раздел II. КРИЗИС ЛИДЕРСТВА. КОНФРОНТАЦИОННАЯ СТАБИЛЬНОСТЬ В РЕГИОНЕ И ЕЕ ОСОБЕННОСТИ (1970-1991)
Как отмечалось в одном из американских исследований стратегических взаимоотношений СССР и США в послевоенные годы, за годы глобальной конкуренции "обе сверхдержавы научились некоторым фундаментальным правилам "благоразумия", с тем чтобы регулировать свое соперничество и вести себя во время периодических вспышек конфронтации таким образом, чтобы не прибегать к оружию"1. Начало этому было положено в 60-е годы. Однако пик кризиса советско-китайских отношений, вылившийся в "военную тревогу" августа-сентября 1969 г., сыграл для региональных отношений роль, аналогичную той, которую выполнил для мировой системы карибский кризис 1962 г. Угроза реального конфликта между СССР и Китаем с его ядерным измерением и возможность косвенного подключения США - все вместе это было близко к тому, чтобы быть названным региональным вариантом балансирования СССР и США грани общей войны. Тем самым были выявлены пределы эффективности концепции "гибкого реагирования", призванной подобную опасность элиминировать.
В теоретическом смысле это означало, что классификацию войн на общую и региональные требовалось уточнить, выделив среди последних особую группу потенциальных конфликтов, сопряженных с высокой вероятностью перерастания в общемировое столкновение. Советско-китайский конфликт был из числа таких. После 1969 г. было ясно, что он должен быть отнесен к числу "условно табуированных", то есть таких, эскалация которых может прямо затрагивать безопасность главного стратегического соперника Москвы - Соединенных Штатов, по крайней мере в той 
56

степени, как американские политики считали жизненно важным для интересов США сохранение устойчивости соотношения сил в Евразии.
Сама по себе "условная табуированность" ничего принципиально нового не несла: фактически еще с берлинского кризиса 1948 г. был "запретным" потенциальный конфликт СССР со странами Западной Европы. Новым в восточноазиатской ситуации было то, что США, перспектива столкновения с которыми и была для Советского Союза главной сдерживающей силой, не были связаны с КНР какими-то формальными обязательствами, хотя бы отдаленно напоминающими те, что существовали между Вашингтоном и его западноевропейскими союзниками, и несмотря на это администрация Р. Никсона допускала возможность ограниченного взаимодействия с Китаем.
К концу 60-х годов Китай освободился не только от роли, но и от репутации элемента той части регионального пространства, доминирование в которой по инерции приписывалось Советскому Союзу. Американская дипломатия была достаточно гибкой, чтобы признать новую функциональную роль КНР, не пытаясь снова низвести ее до уровня пространственной составляющей, только теперь уже в пределах части среды, подконтрольной Соединенным Штатам. Такой подход позволил создать достаточно мощный политико-психологический стимул для китайско-американского сближения.
Не будучи прямо направленным против СССР, оно, тем не менее, структурно означало согласие американской стороны на демонтаж региональной биполярной структуры, несмотря на то, что глобальной основой конфронтационной стабильности (19621991гг.) и разрядки (1969-1978 гг.) оставалась биполярность. Создавалось структурное противоречие, на которое наложились не только разочарование СССР отходом США от импонировавшей советскому руководству логики биполярного мышления, но и оказавшиеся в основном оправданными опасения по поводу "окружения" Советского Союза с восточного фланга силами КНР, США и американских союзников в регионе.

57

глава 2. упадок традиционного лидерства и попытки его укрепления
Доктрина Р. Никсона, построенная на перераспределении военной ответственности между США и поддерживаемыми ими правительствами в сдерживании коммунизма, выражала понимание невозможности жертвовать интересами Соединенных Штатов ради задач, построенных на уходящих еще в конец 40-х годов представлениях о преимуществах США и их способности к успешному вмешательству в любой точке планеты. Она вобрала в себя новое понимание мировых реалий - военно-стратегического паритета СССР и США, бессмысленности нерегулируемой гонки вооружений, возможности перевести конкуренцию за мировое преобладание из области стратегического противостояния в сферу политических переговоров, экономического соперничества и культурного общения, открывающего путь к состязанию жизненных ценностей западного и коммунистического миров за симпатии простых людей. Такова была логика разрядки.
Но разрядка отражала и (присущее прежде всего Г. Киссинджеру) понимание невозможности сохранять установку если не на сохранение гегемонического доминирования США в мире (с 50-х годов его наличие казалось спорным), то на его восстановление. Вьетнамская война слишком ослабила возможности и политикоморальную однородность американского общества, чтобы курс на единоличное лидерство стоило сохранять - по крайней мере, в качестве текущей политической задачи. Но американская элита не могла допустить и перехода роли гегемонического лидера к Советскому Союзу. Тем логичнее казался отказ если не от биполярности в принципе, то от классической ее формы, состоявшей в "одиночном" противостоянии США и СССР и "сопутствующих им пространств" (НАТО и ОВД).
В американской литературе высказывалось мнение о том, что США в послевоенный период добивались укрепления биполярности посредством проведения так называемой стратегии смазки (smoothing strategy), выливавшейся в поддержку экономики Западной Европы и Японии и создание максимально благоприятных условий для союзников в интересах укрепления американского влияния на них. Эта точка зрения энергично отстаивается известной 
58

американской японоведкой Чалмерс Джонсон, сходные взгляды с которой высказывает и эксперт по европейским проблемам Алан Тонелсон2. Такая точка зрения заслуживает комментария.
Многополярность, дававшая большие возможности для объединения ресурсов нескольких слабеющих партнеров против одного, набирающего силу, не могла не привлекать Соединенные Штаты, которые, хотя и не были слабеющим игроком, таковым себя считали. Но поскольку переход от биполярности к многополярности не мог быть мгновенным, да и баланс положительных и отрицательных последствий разрушения биполярности было трудно просчитать, разрядка в интерпретации Г. Киссинджера приняла форму причудливого и раздражающего Советский Союз сочетания приоритетности советско-американского взаимопонимания на глобальном уровне и в европейских делах с жесткой линией Вашингтона на поддержку "антибиполярных" тенденций в Восточной Азии. Эта линия материализовалась не только в сотрудничестве США с Китаем, однако именно в сближении с ним она проявлялась наиболее ярко.
2.1. Многополярное и биполярное начала в региональных отношениях
а) Модернизация отношений США с КНР и Японией
Начало 70-х годов было временем быстрого нарастания взаимного интереса КНР и США. Мотивы американской стороны определялись сочетанием нескольких соображении, Во-первых, Вашингтону было важно использовать нормализацию отношений с КНР, чтобы ограничить попытки СССР заполнить силовой вакуум в случае свертывания американского присутствия в регионе, которое после провозглашения "доктрины Никсона" казалось вопросом времени. Во-вторых, сближение с Китаем, также как и улучшение отношений с Москвой, позволяло Соединенным Штатам рассчитывать на более благоприятные условия для них урегулирования ситуации во Вьетнаме. В-третьих, трехполярная структура отношений в АТР могла уменьшить зависимость США от СССР в вопросах обеспечения региональной стабильности и создать лучшие возможности для восстановления влияния Соединенных Штатов в дальнейшем.

59

Оценивая ретроспективу, можно сказать, что, сделав ставку на содействие разрушению региональной биполярности в конце 60-х - начале 70-х годов, американская дипломатия сумела лучше встроить свои национальные интересы в базисную тенденцию развития подсистемы, а Советский Союз, твердо придерживаясь линии на сохранение биполярности, этой тенденции себя противопоставил. Выступая в 70-х годах в качестве державы статус-кво, СССР стал утрачивать инициативу, которая была перехвачена Соединенными Штатами, Китаем, а затем, в меньшей мере, и Японией.
Внутри китайского руководства вопрос о нормализации отношений с США вызвал разногласия3. Но понимание неспособности КНР выйти из экономического хаоса и социального кризиса, вызванного "культурной революцией", самостоятельно вынуждало обращаться к улучшению отношений с той частью мира, которая по своим возможностям была в состоянии оказать реальное содействие Китаю. В этом смысле индустриальные страны Запада и Япония были более привлекательными партнерами, чем СССР и социалистические страны. Кроме того, между СССР и КНР, хотя они разделяли общую идеологию, существовали различия, обусловленные временем свершения их революций, уровнями экономического развития и военной мощью. "Эти различия неизбежно порождали разные интерпретации того, какая именно внешняя или внутренняя политика соответствует национальным интересам - в том виде, конечно, как они понимались политико-военными элитами обеих стран"4. Более того, сотрудничество с СССР было скомпрометировано не только десятилетием конфронтации, но и тяжелыми последствиями, которые имело для КНР прекращение Советским Союзом помощи Китаю в начале 60-х годов. Поэтому вопрос о советской угрозе, обсуждавшийся в китайских средствах массовой информации и высшем руководстве, служил прежде всего обоснованию необходимости поворота к Западу как шага вынужденного и предпринимаемого перед лицом опасности со стороны "советского социал-империализма".
В русле такого поворота в 1970-1974 гг. в Китае была доработана "теория трех миров" (сверхдержавы - США и СССР; промышленно развитые капиталистические и социалистические страны; развивающийся мир, включая КНР), в рамках которой Советский Союз и Соединенные Штаты были поставлены на один уровень5. Хотя эта теория была во многом конфронтационной, 
60

противопоставляя КНР сверхдержавам, она кое в чем была созвучна идее мирного сосуществования в том смысле, что выдвигала на передний план вопросы развития и перестройки международных отношений, тем самым косвенно отодвигая на второй план вопрос о классовой борьбе, солидарности и поддержке революций в других странах.
В июле 1971 г. государственный секретарь США Г. Киссинджер в ходе секретного визита в Пекин согласовал с китайским руководством основные условия нормализации американо-китайских отношений. В августе 1971 г. США выступили с идеей передачи КНР места Китая в Совете Безопасности ООН при сохранении за Тайванем статуса члена ООН и права участвовать в ее Генеральных Ассамблеях. Это предложение не было одобрено, но в октябре 1971 г. КНР все же была принята в ООН одновременно с "добровольным" выходом из ее состава Тайваня, стремившегося таким образом избежать процедуры исключения.
Условия американо-китайской нормализации были закреплены в подписанном в 27 февраля 1972 г. в Шанхае коммюнике. Главным в этом документе было указание на отказ обеих держав от попыток установить свою гегемонию в Восточной Азии и на выступление каждой из них против попыток любой державы установить такую гегемонию. Иными словами, США подтвердили намерение поддержать КНР в случае нарастания угрозы со стороны СССР, а Китай обещал продолжить линию дистанцирования от Москвы. По сути дела речь шла об отказе Соединенных Штатов от "двойного сдерживания" одновременно ССОР и КНР в пользу сдерживания одного только Советского Союза, в том числе и путем параллельных акций с Китаем.
Шанхайское коммюнике не устранило всех проблем американо-китайских отношений. Между двумя странами не были установлены дипломатические отношения, поскольку таковые существовали между США и Тайванем. По этому поводу в коммюнике было сказано, что "все китайцы по обе стороны Тайваньского пролива считают, что существует только один Китай, и Тайвань является частью Китая". Но американская сторона обязалась вывести с острова свои военные объекты, разорвать дипотношения с Тайбэем, денонсировать американо-тайваньский договор и поддержать КНР по вопросу о передаче ей права представлять Китай в Совете Безопасности ООН. Уступив Пекину по основным про
61

блемам в принципе, американская сторона зарезервировала за собой отсрочку, необходимую для перевода отношений с Тайванем в неофициальное русло.
"Шок Никсона", которым печать назвала реакцию американских союзников на принятое без консультаций с ними решение о нормализации отношений с КНР, стимулировал активность Японии. Подобно тому, как в 50-х годах от роли элемента пространства стал энергично и конфликтно эмансипироваться Китай, в 70-х на роль лидера стала заявлять Япония. Хозяйственные успехи вывели ее в число экономических лидеров мира. Восстановление прав на Окинаву в 1971 г. символизировало ликвидацию реликтов оккупационного статуса и подталкивало Токио к "окончательному подведению итогов второй мировой войны", элементом которого было урегулирование отношений с КНР и Советским Союзом. Эта потребность вытекала из направленности японской внешней политики на восстановление перворазрядного положения страны в мировом сообществе. "Шок Никсона" придал действиям японского правительства оттенок более выраженного автономизма. Обобщенным выражением этой тенденции была концепция "многополюсной дипломатии". В ней можно выделить три основных компонента новый курс Токио в отношении Китая, СССР, а также стран Ближнего Востока6.
Стремясь оказаться на полшага впереди США, японское правительство во второй половине 1972 г, тоже нормализовало отношения с КНР. Однако в отличие от США, оно сразу же установило полные дипломатические отношения с Пекином, разорвав официальные связи с Тайванем и признав руководство КНР "единственным законным правительством Китая", а сам Тайвань "неотъемлемой частью КНР".
В 1973 г. премьер-министр Японии Какуэй Танака прибыл в Москву, где он вел переговоры с Л.И. Брежневым и А.Н. Косыгиным относительно окончательной нормализации советско-японских отношений. Идея японской стороны состояла в том, чтобы вернуться к условиям Совместной декларации 1956 г., предусматривавшей заключение между СССР и Японией мирного договора и передачу Японии двух из четырех островов южной части Курильской гряды. Со своей стороны японское правительство было готово к резкому расширению экономического сотрудничества с СССР в совместном освоении сырьевых ресурсов Дальнего Востока и 
62

Сибири. Обсуждались обширные планы, включавшие, помимо прочего, проект совместной эксплуатации Тюменских нефтяных месторождений с последующей поставкой нефти в Японию по нефтепроводу, который специально для этой цели предполагалось построить на средства кредитов японской стороны7. Принятие японской формулы нормализации предполагало, что Москва так или иначе дезавуирует свое заявление 1960 г. об одностороннем отказе от выполнения условий Совместной декларации 1956 г. в связи с перезаключением в 1960 г. нового японо-американского договора безопасности.
Как представляется, принятие предложения Токио было бы правильным решением, поскольку оно могло не только компенсировать потери, связанные с поворотом КНР и США к сдерживанию СССР на основе параллельных усилий, но и снизить шансы дипломатической изоляции Советского Союза в обстановке, когда в Пекине настойчиво повторялось о необходимости выступления против гегемонии некой державы, под которой понимался СССР. Советское руководство упустило этот шанс. Предложения К. Танака были отклонены. Эта неудача не прошла бесследно для судьбы правительства К. Танака и способствовала росту влияния сил, считавших более перспективным направлением японской внешней политики не советское, а китайское.
Вслед за тем, в сентябре 1976 г., произошел инцидент с угоном в Японию советского военного самолета МИГ-23, который был возвращен в СССР только через два месяца после того, как он был разобран и изучен японскими и американскими специалистами. Через несколько недель после угона СССР официально заявил, что не намерен возвращаться к рассмотрению вопроса о декларации 1956 г. даже в связи с обсуждением выдвигаемого самим Советским Союзом проекта советско-японского мирного договора. Начавшиеся с 1977 г. трения по вопросам рыболовства в связи с введением Советским Союзом (в феврале 1977 г.) 200-мильной зоны территориальных вод еще более осложнили советско-японские отношения8.
США не были в восторге от автономистских устремлений Японии. Но они были терпимы к ним, довольствуясь контролем над японской военной политикой. В долгосрочном плане Соединенным Штатам было важно не допустить преобразования экономических возможностей Токио в мощный и независимый от США 
63

оборонный потенциал. Линия Вашингтона состояла в том, чтобы "приветствовать и поощрять преимущественно отрицательное отношение Японии к значительному увеличению ее вооруженных сил и не воспринимать его с кривой улыбкой как нежелательное бремя на плечах Соединенных Штатов"9. Вытеснение амбиций японской элиты в сферу дипломатического маневрирования воспринималось как наименьшее зло из возможных, тем более что в целом "многополюсная дипломатия" не уводила Японию за рамки общей ориентации на "следование за США".
6) Советское видение путей стабилизации региональной ситуации
Советский Союз был озабочен ситуацией на Дальнем Востоке, но не мог противопоставить соперникам сколько-нибудь гибкую линию10. Задачей было сдерживание Китая, который считался главной региональной угрозой. Как отмечает один из исследователей, целью СССР было "установление контроля над... зоной вдоль китайской периферии, чтобы -таким образом ограничить влияние Китая"11. Возможно, правильная в принципе такая постановка вопроса подталкивала к идее создания антикитайской коалиции вопреки опыту, который свидетельствовал о том, что с окончания второй мировой войны ни одна общерегиональная коалиция в Восточной Азии не состоялась. Выдвинутая Москвой в 1969 г. идея коллективной безопасности в Азии оставалась основой восточноазиатской политики СССР, сковывая ее. Она казалась одновременно и аморфной, и излишне обязывающей. Аморфной - потому, что кроме страха перед Китаем идея коллективной безопасности не несла ничего, что могло бы привлечь азиатские страны при том, что китайская угроза воспринималась ими иначе, чем Москвой. Излишне обязывающей - поскольку малые страны избегали договорных форм отношений, которые могли позволить сильным державам манипулировать ими.
Даже принцип мирного сосуществования в контексте Восточной Азии не казался столь привлекательным, как в Европе, поскольку сами восточноазиатские государства воспринимали региональные конфликты без присущего европейскому мышлению психологического отторжения; споры и конфликты в регионе считались естественным и неизбежным элементом региональной жизни, 
64

и задача виделась не в том, чтобы пытаться устранить причины их возникновения, а в том, чтобы не позволять им превращаться к нескончаемые и изнурительные войны. Но такими конфликты становились, как было принято считать, лишь в результате вмешательства больших держав. Следовательно, любой шаг, направленный на расширение участия лидеров в жизни региона, воспринимался "снизу" как потенциально дестабилизирующий.
Политико-психологический контекст региональной политики недоучитывался США и СССР. Но США на опыте советскокитайского конфликта и национализма стран ЮВА с начала 70-х годов научились уделять ему больше внимания. Советская элита, в силу большей скованности стереотипами и догмами классового анализа, в этом смысле от американской стала отставать. Играли роль и обычные политические упущения. Так, советское руководство игнорировало то обстоятельство, что восточноазиатские страны с натяжкой могли воспринимать СССР как азиатско-тихоокеанскую страну, считая его в такой же мере "посторонней" державой, как и США - не менее агрессивной, но гораздо менее способной оказать помощь иную, чем военную. Отстаивая тезис о своей принадлежности к азиатским государствам, Советский Союз соответствующим образом трактовал и вопрос о круге возможных участников предлагаемой системы коллективной безопасности. Из нее по сути дела исключались и США и КНР, что автоматически обеспечивало Москве преобладающее положение в такой системе. Только в 1973 г. СССР уточнил, что в системе коллективной безопасности могут участвовать все азиатские государства. Но и в этом случае КНР не была прямо приглашена к участию в предлагаемой системе, а США по-прежнему из нее исключались как неазиатская держава.
По-видимому, Советский Союз по-своему повторял тактику США: поскольку углубление взаимопонимания с СССР по глобальным проблемам в американской политике уживалось с улучшением отношений с Пекином вопреки интересам Москвы, то и Москва, ориентируясь на сотрудничество с Вашингтоном, считала уместными попытки изолировать США на региональном уровне, "наказывая" их за поддержку, оказываемую Китаю. На протяжении большей части 70-х годов задачей СССР было убедить США воздерживаться от явного сотрудничества с КНР на антисоветской основе. В целом США в этом смысле были отзывчивыми к совет
5-1064	65

ским пожеланиям, развивая отношения с Пекином, но уклоняясь от стратегического сотрудничества с ним. Конец десятилетия, однако, обнаружил серьезные расхождения между сверхдержавами по китайскому вопросу.
Вопрос о причинах краха разрядки принадлежит к числу спорных. Ни советские, ни западные ученые, не имея доступа к архивам, не смогли дать исчерпывающего их объяснения. Существует несколько интерпретаций событий той поры, увязываемых с восточноазиатскими реальностями. Одна из них принадлежит Адаму Уламу, плодовитому американскому автору, известному своим характерным для "польско-американской" школы заведомым неприятием внешнеполитических импульсов со стороны Москвы. Логика анализа, воплощенная в его трудах, определяется тезисом об органической агрессивности Москвы и ее незаинтересованности в конструктивных отношениях с США. С точки зрения А. Улама, в середине 70-х годов. СССР пытался привлечь Вашингтон к сотрудничеству на антикитайской основе и, не сумев реализовать эту задачу, потерял интерес к разрядке в целом и стал на путь экспансии в третьем мире12.
В таком объяснении, как представляется, есть доля истины и немало упрощения. В самом деле, СССР был заинтересован в сотрудничестве с США против Китая, который вызывал в Москве опасения. Но нет оснований полагать, что советская сторона была готова пожертвовать колоссальными преимуществами, которые политика разрядки дала ей в Европе, "обидевшись" на отказ Вашингтона поддержать Москву в осуществлении ее важной, но относительно второстепенной по сравнению с безопасностью в Европе, цели. Ни в 70-е годы, ни позднее азиатские аспекты внешней политики СССР не заслоняли европейские и глобальные.
Думается, объяснение ситуации может быть иным. В 70-е годы советское партийное руководство было представлено дряхлевшими лидерами, воззрения которых в последний раз менялись в годы принятия новой партийной программы 1961 г. Идея превосходства СССР над США имела слишком много формальных подтверждений (стратегический паритет, поражение во Вьетнаме, панические настроения в связи с "нефтяными шоками"), чтобы не казаться им убедительной. Оценка же реабилитационного потенциала США требовала более сложных усилий. К их приложению политбюро ЦК КПСС было не готово, а его аналитический аппарат, 
66

ограниченный рамками доктрины "общего кризиса капитализма", был не в состоянии довести до сознания руководства обратимый характер ослабления США. Без понимания относительного его характера тезис об ослаблении позиций США порождал соблазн воспользоваться им в своих целях.
Роберт Скалапино, не будучи, в отличие от А. Улама, кремленологом, но обладая иным качеством интеллекта, ближе к пониманию ситуации. Отмечая сферы совпадающих интересов СССР и США в Восточной Азии (уклонение от прямой конфронтации, удержание КНР от приобретения чрезмерно большого влияния вне своих границ, ограничение малых конфликтов, контроль над вооружениями), он заметил (работа 1972 г.): "Однако приоритеты СССР и его политика могут не совпадать. Какова бы ни была приверженность Советского Союза статус-кво в Азии, в той мере, как он склонен учитывать потери и риск в случае его нарушения, если окажется, что революции или какие-нибудь внутренние катаклизмы смогут содействовать усилению советского влияния или росту престижа СССР, Москва без колебаний воспользуется ими, оправдывая свои действия ссылкой на "пролетарский интернационализм""13. Этот прогноз был опубликован за два года до революции 1974 г, в Португалии, за которой последовали марксистские перевороты в португальских колониях в Африке, с поддержки которых Советским Союзом и Кубой начался виток советской экспансии в третьем мире, приведший к вторжению в декабре 1979 г. в Афганистан.
Однако и этого наблюдения недостаточно. Дело не просто в экспансии Москвы. В силу ли совпадений или сознательной линии СССР стал укреплять позиции в тех зонах, к положению в которых Соединенные Штаты были наиболее чувствительны. Речь шла о Ближнем и Среднем Востоке. В превосходном анализе Ричарда Соломона наглядно показано, как советские новообретенные опорные точки и пункты захода военных кораблей на Красном море - в революционной Эфиопии (1977 г., порт Массава), Южном Йемене (порт Аден) и на о. Сокотра действительно позволили СССР создать слабую, но, тем не менее, структуру для проецирования своей военной мощи на стратегически важные для жизнеобеспечения США пути транспортировки нефти с Ближнего Востока14.
Это не создавало, конечно, стратегического перевеса СССР над США. Но это было внедрением советского военного присут
5*	67

ствия в районе, который традиционно был зоной жизненно важных интересов Запада. Шаги Советского Союза, провоцирующие сами по себе, воспринимались особенно тревожно в контексте сокрушительных для американских позиций на Среднем Востоке потерь после свержения монархии Пехлеви в Иране и возникновения болезненного для престижа США, общественного мнения и администрации Дж. Картера ирано-американского конфликта по поводу захвата американских дипломатов в Тегеране в качестве заложников. Возможно, линия СССР на Ближнем Востоке и считалась в Москве средством давления на США по вопросу о Китае. Во всяком случае, нет документальных свидетельств, способных опровергнуть или подтвердить такую гипотезу, как нет и указания на попытки советской дипломатии оказать содействие Вашингтону в преодолении его трудностей в Иране как первого шага к тому, что могло быть, хотя бы теоретически, пакетной сделкой по вопросу о советской политике на Ближнем Востоке и американской - в отношении Китая.
Как бы то ни было, в середине 70-х годов трения между великими державами стали нарастать. После "встречи в аэропорту" в 1969 г. советско-китайские переговоры проходили без видимого успеха, оставаясь каналом для посылки взаимных сигналов о нежелании обеих сторон прибегать к военной силе. Прогресс был затруднен по ряду причин. КНР предлагала принять за основу пограничного урегулирования договоры Китая с царской Россией. СССР настаивал на необходимости исходить как из положений этих договоров, так и реального соотношения территорий, контролируемых обеими сторонами ("право исторического развития" и "право фактического владения"). Кроме того, как утверждала китайская сторона, СССР не выполнял данное во время беседа А.Н. Косыгина с Чжоу Эньлаем обещание отвести советские войска от границы15.
Со своей стороны СССР, не дожидаясь пограничного урегулирования, предлагал КНР подписать договор о неприменении силы (1971 г.), пакт о ненападении (1973 и 1974 гг.). Эти предложения были отклонены: первое - ссылкой на продолжавший формально действовать советско-китайский договор 1950 г., второе - указанием на необходимость предварительного отвода советских войск от границы. По всей видимости, оба отказа были связаны с нежеланием  
68

руководства КНР вызывать подозрения США по поводу искренности намерений Китая ориентироваться на Вашингтон.
Между тем, сомнения в намерениях СССР в Пекине могли возрастать по мере того, как развивалась разрядка. Как отмечалось, геополитические взгляды СССР и США на нее совпадали не полностью. Советский Союз стремился использовать разрядку для взаимопонимания с Вашингтоном относительно мирового регулирования усилиями двух держав ("двудержавный кондоминиум"). Москва стремилась добиться от США признания этого принципа. Проблема, однако, была не только в том, что СССР после 1974 г. не раз нарушал логику согласованного регулирования, предпринимая свои акции в Африке, Азии и Латинской Америке без обсуждения их с США, но и в том, что Соединенные Штаты не желали принять сам принцип двудержавного контроля. Для этого были идейные и иные основания.
Идея двудержавной гегемонии не укладывалась в американские представления о демократии и плюрализме. Будучи трудной для восприятия даже более прагматичной частью американской элиты (республиканцев), она была совсем неприемлема для демократов (влияние которых с 1974 г. увеличивалось и результировалось в победе Джимми Картера на выборах 1976 г.), внешнеполитическая платформа которых строилась на самопротивопоставлении всему, что ассоциировалось с ограничением свободы выбора, диктатом и подчинением устремлений малых стран и народов даже соображениям глобального порядка. Кроме того, США как сторона, воспринимавшая себя в 70-х годах слабеющей, не была приверженной статус-кво в той же мере, как Советский Союз.
Соединенные Штаты стремились выиграть время для преодоления последствий десятилетия потерь 60-х годов. В этом смысле и ровно в такой степени американская сторона нуждалась в обязательствах Москвы отказаться или ввести мораторий на попытки подорвать те позиции США, которые они удерживали в мире после Вьетнама. Но США не намеревались мириться с ослаблением своей международной роли навсегда, не хотели признавать принцип биполярного регулирования, поскольку он мог поставить американскую политику в зависимость от СССР на более длительный срок, чем это могло быть оправдано нуждами послевьетнамской реабилитации.

69

Отсюда вытекало стремление американской дипломатии соединить избирательное признание принципа статус-кво в Европе со свободой рук в отношении Китая. Такое прочтение разрядки вносило в нее противоречивость, напоминающую внутреннюю несообразность советской интерпретации мирного сосуществования, сочетающего установку на примирение с Западом с тезисом о продолжении идеологической классовой борьбы во всемирном масштабе. Советская версия разрядки вряд ли была демократичной. Но она была цельной и более ясно, чем американская, ориентированной на статус-кво.
Не вызывает сомнений, что устремления советского руководства выходили за рамки разумного (от Анголы до Никарагуа). Но вряд ли можно верно понять мотивы холерических авантюр в третьем мире в отрыве от страхов советского руководства в отношении американо-китайского сговора, неотъемлемой частью которого с середины 70-х годов в Москве воспринимался "сговор японо-китайский". Конечно, в обоих сговорах сыграли свою роль и страхи самого Китая как более слабой стороны в советско-китайском противостоянии. На это указывают многие авторы, из которых менее конъюнктурно мотивированной и аналитически аргументированной кажется точка зрения специалиста из "РЭНДкорпорейшн" Джонатана Поллака, считающего, что Китай не стремился сознательно провоцировать СССР, но, очевидно, не владел еще опытом и дипломатической техникой "непровоцирующего" сдерживания16.
Подписанный в 1975 г. Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе зафиксировал отстаиваемый Советским Союзом принцип нерушимости европейских границ, что означало полное международно-политическое признание статускво в Европе в том виде, как этого добивался СССР. Опасность его нарушения существенно снизилась. Соответственно, Москва чувствовала себя свободной в перераспределении ресурсов с западных рубежей на восточные, тем более что неподготовленность Советского Союза к крупному конфликту с КНР казалась достаточно очевидной. Британский исследователь Лоренс Фридман верно замечает: "...ключевым фактором при оценке соотношения военных сил является наличие личного состава и вооружений на местах. Протяженные линии коммуникаций СССР с организационной точки зрения - это кошмар... Советское руководство, конечно, отчетливо понимает, что прочность военных позиций СССР зависела от 
70

наличия сильных гарнизонов на местах"17. Этот автор - один из немногих западных ученых, который решился прямо предположить, что в реальности в ситуации советско-китайской конфронтации угроза существовала скорее для СССР, а не для Китая18.
В апреле 1975 г. под натиском южновьетнамских и северовьетнамских коммунистов (отношения которых с КНР были уже натянутыми) пал Сайгон, в результате чего открылся путь к созданию единого Вьетнама, ориентированного на союз с СССР. Более того, весной 1975 г. в Лаосе было свергнуто правое правительство, и новый режим тоже оказался под сильным влиянием Ханоя. Одновременный приход к власти в Камбодже правительства Пол Пота, ориентировавшегося на Китай, не менял существенно общее изменение баланса влияний в Индокитае. Мнение о том, что Советский Союз пытается окружить КНР с юга, могло иметь внешние подтверждения.
К этому прибавилась неустойчивая ситуация в самом Китае после того, как в 1976 г. один за другим умерли Чжоу Эньлай и Мао Цзэдун, в результате чего в стране развернулась борьба за власть, итоги которой стали проясняться только в июле 1977 г., когда перевес сил оказался на стороне прагматиков, ориентировавшихся на идеи возвратившегося к власти Дэн Сяопина19. При новом раскладе сил КНР еще более решительно настроилась на поиск приемлемого для нее и Соединенных Штатов места в американской стратегической системе в Восточной Азии (задача, во многом аналогичная той, которую сегодня пытается решить Россия). Подключение к ней было возможно двояким путем - прямо или через установление связей с главным американским союзником в регионе - Японией. Китайское руководство начало с последнего.
В результате системы дипломатических и пропагандистских акций КНР сумела создать атмосферу повышенной заинтересованности японских деловых кругов в развитии японо-китайских отношений - прежде всего в сфере торговли, эксплуатации китайских нефтяных и иных топливных и сырьевых месторождений, инвестиций. В Японии возник "китайский бум", на волне которого летом 1978 г. был подписан японо-китайский Договор о мире и дружбе, в преамбулу которого было включено положение о выступлении Японии и КНР против гегемонии третьих стран в регионе Восточной АЗИИ, аналогичное соответствующему пункту Шанхайского коммюнике. КНР одержала победу на дипломатическом поприще, не 
71

только убедив США и Японию в преимуществах сотрудничества с Китаем, но и вынудив их к взаимодействию с КНР на базе "антигегемонической" идеи, которая была положена китайским руководством в основу курса сдерживания СССР. Китай стремился к созданию антигегемонического фронта20.
Косвенное подключение КНР к американской стратегической системе через широко понимаемый альянс с Токио, породило новый виток ожиданий в Китае (и серьезных опасений в СССР) в отношении перспектив расширения китайско-американского взаимодействия. Помимо стратегических соображений, КНР руководствовалась экономическими интересами, поскольку после третьего пленума 11-го созыва в декабре 1978 г. в стране была инициирована хозяйственная реформа, осуществление которой было немыслимо без западной помощи. Эта радикальная смена приоритетов объективно закрепляла ориентацию КНР на сотрудничество с США и Японией21.
На протяжении 1978 г. Вашингтон устранил все препятствия для полномасштабного установления дипломатических отношений с КНР. С Тайваня были выведены американские войска, официальные отношения с Тайбэем были преобразованы в неофициальные и американская администрация официально заявила о намерении денонсировать американо-тайваньский договор 1954 г., который должен был потерять силу через год. В мае 1978 г. президент Дж. Картер заявил, что Соединенные Штаты не будут возражать против продаж оружия КНР западноевропейскими странами, что открыло путь к закупкам Китаем важных видов современных вооружений (самолеты и противотанковые ракеты) в Британии и Франции. В январе 1979 г. состоялся широко рекламировавшийся в Китае и США визит высшего руководителя Китая Дэн Сяопина в США, в ходе которого формально были установлены дипотношения между двумя странами.
Этот визит состоялся на фоне ухудшения китайско-вьетнамских отношений после того, как в январе 1979 г. вьетнамские войска вторглись в Камбоджу и свергли опиравшегося на поддержку КНР Пол Пота. Нет документальных свидетельств о том, что именно было сказано американскими и китайскими представителями по поводу ситуации в Камбодже и китайско-вьетнамских отношений. Но когда вскоре после возвращения Дэн Сяопина в Пекин КНР предприняла (17 февраля - 17 марта 1979 г.) свою "карательную" 
72

акцию в отношении Вьетнама, вторгнувшись на его территорию, у наблюдателей должно было сложиться мнение, что КНР действовала с санкции Вашингтона, если не во взаимодействии с ним.
Вместе с тем, именно китайско-вьетнамский конфликт произвел отрезвляющее воздействие на все причастные к нему стороны. Дипломатически США отмежевались от КНР, хотя дали понять, что выступили бы против вмешательства Советского Союза в конфликт, если бы такие намерения у него возникли. В военном отношении единственным шагом американской администрации был приказ авианосцу "Констелейшн" направиться в Тонкинский залив и оттуда следить за действиями направленных к побережью Вьетнама советских боевых кораблей. Хотя военное вмешательство Вьетнама в Камбодже было осуждено, нападение Китая на Вьетнам тоже не вызвало сочувствия к действиям Пекина. Ситуация показала, что пределы американо-китайского взаимодействия против СССР и его партнеров не безграничны, а союз КНР с США вряд ли возможен. В Вашингтоне возникли опасения быть втянутым из-за КНР в конфликт с СССР подобно тому, как в 50-х годах СССР чуть было не был вовлечен из-за Китая в конфликт с США. Это способствовало консолидации сил республиканцев, критиковавших Дж. Картера за китайскую политику.
Однако Советский Союз не сумел использовать наметившиеся разногласия между КНР и США для улучшения отношений ни с кем из них. В апреле 1979 г. китайское правительство заявило об отказе от продления советско-китайского договора 1950 г. в связи с истечением срока его действия, но одновременно предложило начать переговоры о заключении нового договора. В конце 1979 г. по этому вопросу начались переговоры22, однако вторжение СССР в Афганистан в декабре 1979 г. не только лишило всякого основания такие планы, но и придало маневрированию Китая, Соединенных Штатов и Японии на антисоветской основе новый стимул.
2.2. "Равноудаленностъ" в межлидерских отношениях (1979-1991)
Последние годы правления администрации Дж. Картера были периодом стремительного сближения США с Китаем, поскольку американская администрация стала расценивать усилия КНР по 
73

созданию коалиции противостоящих Советскому Союза стран на "антигегемонической" основе как средство глобального сдерживания СССР. С весны 1978 г. преобладающее влияние на американскую внешнюю политику стал приобретать помощник президента по национальной безопасности Збигнев Бжезинский - сторонник жесткой линии в отношении СССР, выступавший за использование советско-китайской напряженности для отвлечения внимания Москвы от событий в Польше, где нарастали антикоммунистические настроения. В американской элите не было единства по поводу рубежей, за которыми сближение с КНР начинало сопрягаться с перспективой втягивания в советско-китайский конфликт. Было очевидно, что Москва чувствительна к китайской угрозе и поэтому склонна договориться с Западом против КНР. Но СССР было опасно провоцировать - после вторжения в Афганистан стало ясно, что Москва способна на авантюры. По мнению Уильяма Гриффитса, "участие в квазиальянсе с Пекином после того, как он стал приобретать военное измерение, стало нежеланным и ограниченным для США с того дня, как Красная Армия вступила в Кабул"23. Однако стоит признать и справедливость слов Мин Чена: "По иронии судьбы, если китайская агрессия против Вьетнама способствовала дистанцированию США от Китая, то советская агрессия в Афганистане подтолкнула США почти к квази-союзу с КНР"24.
а) Рост поляризации межлидерских отношений и ее пределы
Отношения между СССР, США и КНР в начале 1979 г. отличались острой взаимной конкурентностью. В 1979 г. США и КНР создали в Синьцзяне центры электронного слежения за ядерными полигонами СССР в МНР взамен тех, что были закрыты в Иране после революции25. Но в том же году (весной) конгресс США принял закон об отношениях с Тайванем, который, формально снизив статус американо-тайваньских отношений до неофициальных, фактически позволил Вашингтону сохранить связи с Тайбэем в прежнем объеме. Этот шаг очень раздражил КНР. Реагируя на американское решение, Китай, заявляя об отказе от продления советско-китайского договора 1950 г., срок действия которого истекал в 1980 г., одновременно предложил Советскому Союзу начать переговоры о нормализации отношений.

74

Развивался своим ходом и советско-американский диалог. В июне 1979 г. состоялась встреча Л.И. Брежнева и Дж. Картера в Вене, в ходе которой был подписан договор ОСВ-2. Однако это не помешало американской стороне продолжить линию оказания содействия росту обороноспособности КНР и закреплению ее экономическими, культурными и политическими методами на позиции лояльного отношения к Западу. Не прямо и постепенно США продвигались к тому, что, по оценке Роберта Саттера, было "инкорпорированием континентального Китая в американскую систему безопасности в Азии"26. Вместе с тем, американские специалисты (в их числе Р. Соломон, М. Мазарр, Ю. Вананди) настаивают, что до советского вторжения в Афганистан администрация Дж. Картера проявляла осмотрительность, следя за тем, чтобы связи с КНР оставались преимущественно политическими, следуя принятому при Р. Никсоне принципу не делать различий между КНР и СССР в том, что касалось поставок им военного снаряжения и сложных технологий27.
После акции СССР в Афганистане американо-китайские военные связи действительно стали более серьезными. В январе 1980 г. Китай посетил министр обороны США, а в мае его китайский коллега побывал в Вашингтоне. В итоге договоренностей США начали поставлять КНР технологию двойного назначения и вспомогательное военное оборудование (средства связи, транспортные самолеты). В июне 1981 г. администрация Рональда Рейгана (победившего на выборах в ноябре 1980 г.) сообщила о готовности заключать разовые контракты на поставки в КНР вооружений.
Но в целом приход Р. Рейгана с его наступательной антикоммунистической риторикой, адресованной и Китаю, замедлил американо-китайское сближение. Установка нового руководства на сохранение преференциальных связей с Тайванем оттенила несовпадение взглядов США и Китая на ситуацию и ускорила корректировку китайским руководством своего курса. Д. Шамбо полагает, что источником китайских подозрений были произведенная в середине 1982 г. замена Александра Хэйга, известного своими прокитайскими симпатиями, на посту государственного секретаря Джорджем Шульцем, считавшим основой тихоокеанской политики США союз с Японией; и более жесткая избирательность американской стороны в вопросах экспорта в КНР сложной технологии28. Это не помешало в 1984 г. Р. Рейгану посетить Китай, а премьеру гос
75

совета КНР Чжао Цзыяну - США. Сохранял свои позиции и второй после А. Хэйга сторонник американо-китайского сближения вице-президент (и будущий президент США) Джордж Буш.
Новая ситуация в американо-китайских отношениях требовала гибкого ответа со стороны Москвы. Но шансы его были невелики. Прежде всего, СССР не был готов преодолеть формировавшийся на протяжении почти двух десятилетий синдром "китайской опасности", реакцией на которую было планомерное наращивание военного присутствия Советского Союза в пределах своей дальневосточной территории и за ее рубежами. Численность советских войск на советско-китайской границе и территории Монголии с 1975 до конца 80-х годов увеличилась с 200 до 500 тыс. человек (50 дивизий, 4 из них - в МНР). Вырос советский Тихоокеанский флот, ставший самым крупным флотом СССР. В конце 80-х годов он включал в себя 850 боевых и вспомогательных кораблей и 130 подводных лодок, из которых 30-35 принадлежали к числу атомных с МБР на борту. Советская авиация на Дальнем Востоке насчитывала 2 000 единиц. В зоне к востоку от Урала было размещено около 400 ед. МБР наземного базирования (35-40% общей численности)29.
С 1976 г. (по мнению Сьюзен Фарр)30 или с 1978 г. (по мнению Р. Соломона) СССР усилил военную группировку на островах Кунашир и Итуруп из числа островов Курильской гряды, оспариваемых Японией. Там было размещено 13 тыс. военнослужащих, 300 танков и ограниченное число боевых вертолетов и самолетов. Это усиление, само по себе малозначительное, стало поводом для пропагандистской кампании относительно советской угрозы. Антисоветские настроения подогревались закрепившейся в эти годы практикой облета советской военной авиацией территории Японского архипелага.
Стремясь противопоставить китайскому давлению присутствие СССР, правительство Вьетнама предоставило ему базы на своей территории - военно-морскую в Камране и военно-воздушную в Дананге. Обе они стали действовать с 1980 г. По западным оценкам, военное присутствие СССР в этом районе оставалось незначительным (20-25 надводных кораблей разного класса и 3-4 подводные лодки в Камране, а также 40-45 единиц авиации в Дананге) и не создавало перевеса СССР над Соединенными Штатами. Тем не менее, отныне главные американские базы в регионе - военно
76

морская в Субик-Бэй и военно-воздушная в Кларк-Филд (обе на Филиппинах) уже не могли считаться, как ранее, неуязвимыми. Американские военные эксперты считали советское военное присутствие на востоке "несомненно наступательным"31. Тем более таковым считали его китайские политики. Вместе с тем, по оценкам британских специалистов, советское присутствие в АТР было оборонительным, поскольку военные корабли СССР большую часть года оставались в портах, а не выходили в открытый океан, да и в последнем случае их задачи оценивались только как разведка и слежение за ВМС США32.
Военные возможности США были несопоставимо более массивными. В регионе у США было 167 крупных и мелких баз, включая атоллы для проведения ядерных испытаний. Здесь был дислоцирован 160-тысячный контингент американских войск, из которых 39 тыс. приходилось на Японию, 44 тыс. - на Южную Корею, 15 тыс. - на Филиппины и 500 - на Австралию. Главными американскими базами были Иокота и Кадэна в Японии, СубикБэй и Кларк-Филд на Филиппинах, Осан в Южной Корее. Кроме того, американские военные эксперты (Соломон, Макинтош, Мазарр) признавали, что советские позиции в Восточной Азии были крайне уязвимыми: Петропавловск и Камран - против ударов с воздуха и моря, Владивосток - в силу возможности "закупорить" его в Японском море. Советский флот вообще был способен выполнять в основном вспомогательные задачи боевого охранения подводных лодок. Только часть советских кораблей имела водоизмещение более 2 тыс. т и была способна к боевым действиям на океанской волне33.
Между тем, логика советского руководства состояла в том, что по причине геополитической уязвимости страны перед превосходством КНР в живой силе и протяженной границы с Китаем, военное присутствие - единственная гарантия безопасности советского Дальнего Востока и Сибири, ресурсы которых, особенно энергетические, приобретали в 80-е годы для европейской России, снабжаемых ею союзных республик, восточноевропейских союзников и даже некоторых стран НАТО то же значение, что ближневосточная нефть - для США, Японии и западноевропейских стран. Ощущая себя в изоляции, Москва стремилась компенсировать ее расширительно понимаемым военно-стратегическим паритетом примерным равенством военно-силовых возможностей Советского 
77

Союза совокупному потенциалу США, стран Западной Европы и Китая34. При такой постановке вопроса СССР был обречен на самоистощающую борьбу за военное превосходство.
Курс Москвы в Восточной Азии по-прежнему строился вокруг идеи коллективной безопасности, которую не поддерживали даже такие заинтересованные в партнерстве с СССР страны, как КНДР, Вьетнам и Индия. Лишь Монголия и Иран (после установления там в 1979 г. режима Р. Хомейни) высказывались за советские предложения. Только в марте 1982 г. в речи в Ташкенте по поводу 60-летия советской власти в Узбекистане Л.И. Брежнев выдвинул идею мер доверия на советско-китайской границе. Он повторил свое предложение, выступая в сентябре того же года по аналогичному поводу в Баку. Китайская сторона откликнулась. С октября 1982 г. возобновились прерванные с 1980 г. советско-китайские переговоры на уровне заместителей министров иностранных дел.
Это знаменовало новый поворот в политике Китая, получивший название курса на равноудаленность, под которой понимался отход от идеи единого фронта против гегемонии в пользу мирного сосуществования с обеими сверхдержавами. Эта линия была закреплена в документах XII съезда КПК в 1982 г. Как полагает Т. Робинсон (его мнение поддерживает Д. Шамбо), этот курс строился на переоценке угрозы со стороны СССР. Несмотря на враждебность и силовое преимущество, Советский Союз в течение 20 лет не пытался нанести удар по Китаю, что подвело китайских руководителей к мысли о том, что, хотя СССР представляет собой угрозу, она менее реальна, чем было принято считать35. Следовательно, Китай мог обойтись без увеличения своей зависимости от США из страха перед СССР, тем более что в Пекине возникало ощущение, что "США манипулируют Китаем в своих стратегических интересах"36. Китай снова стал критиковать и СССР и США, голосовать против США в ООН. Но уже познав блага экономической взаимозависимости, Пекин дистанцировался от Вашингтона в пределах разумного, и отношения между КНР и США вплоть до 1989 г. развивались устойчиво.
Изоляция СССР в мировой политике, которой добивалось китайское руководство, с приходом Р. Рейгана, бросившего мощь американской экономики на восстановление американского преобладания, указывала на вероятность изменения соотношения сил в пользу Соединенных Штатов на фоне того, как нарастали призна
78

ки экономического кризиса в СССР. Поставив себя в положение младшего партнера США, китайское руководство само предопределило то обстоятельство, что США стали меньше считаться с его мнением в вопросе о Тайване. В 1981 г. администрация Р. Рейгана стала рассматривать вопрос о продаже Тайбэю новейших военных самолетов. Правда, в августе 1982 г. в американо-китайском коммюнике по итогам визита в КНР госсекретаря Дж. Шульца США дали обещание в перспективе прекратить поставки вооружений на Тайвань, а до тех пор не наращивать их37, но общая линия на поддержку фактической независимости Тайваня оставалась непоколебимой.
6) Попытка "кооперационного противостояния"
Продолжая критиковать СССР в прессе, на практическом уровне китайское руководство повернуло к сотрудничеству с СССР. "Так на базе "относительной равноудаленности" между Вашингтоном и Москвой (хотя благоразумно придерживаясь американской стороны) и под громкие крики против соединенных попыток сверхдержав установить мировое доминирование Китай выстроил "новую" независимую политику"38. КНР не отказалась от требования устранить "три препятствия", но перестала считать их предварительным условием расширения отношений с СССР в экономике, культуре и проч. Стала развиваться приграничная торговля и резко расширились научные и студенческие обмены. В 1984 г. началась подготовка к заключению долгосрочного советско-китайского соглашения по внешней торговле на 1986-1990 гг. Однако устранение "трех препятствий" оставалось платформой, на которой КНР была согласна на нормализацию39. К приходу к власти М.С. Горбачева в марте 1985 г. отношения СССР с КНР были наилучшими за все предшествовавшие десятилетия с 60-х годов. Тем не менее, можно согласиться с мнением относительно того, что и в эти годы в целом "Китай оставался страной, не удовлетворенной статус-кво как в отношении его территориального аспекта, так и определявшегося им статуса и престижа КНР"40.
Но эта неудовлетворенность в условиях 80-х годов уже реализовывалась в более сдерживаемых рамках. Китай перестал быть единственным и привилегированным стратегическим партнером США, поскольку в середине 80-х годов, по мнению Р. Саттера, 
79

"военное строительство США и тесное американо-японское стратегическое сотрудничество уменьшили стратегическое значение Китая для Соединенных Штатов". Как он замечает, в администрации Р. Рейгана на этот счет существовал консенсус41. К этому добавилось то обстоятельство, что с началом "перестройки" стало происходить быстрое улучшение советско-американских отношений, позволившее СССР успешно конкурировать с КНР за партнерство с Вашингтоном на базе либерализации советского общества.
Характеризуя политику администрации Р. Рейгана, Р. Соломон отмечал, что она была "нацелена на то, чтобы ограничивать экспансионистские и агрессивные импульсы Советского Союза, но при этом держать дверь открытой для возможного соглашения"42. Но ситуация было концептуально новой. Впервые СССР не пытался воспользоваться сближением с США для противостояния Китаю. Напротив, М.С. Горбачев повел дело к полномасштабной нормализации отношений с КНР, считая ее составной частью встраивания внешнеполитических интересов СССР в новую структуру отношений ведущих мировых лидеров. XXVII съезд КПСС в феврале 1986г. убедил КНР в глубине происходящих в СССР преобразований. Хотя, как отмечал С. Гольдстейн, китайское руководство не смешивало межгосударственные отношения с межпартийными и отделяло улучшение советско-китайских отношений от оценок оправданности или ошибочности проходящих в Советском Союзе реформ43.
Как заметил Чарльз Зиглер, новый подход Москвы к международным отношениям стал очевиден. Политика СССР при М. Горбачеве стала "менее явно наступательной, более примирительной, изощренной дипломатически, демонстрирующей готовность к установлению добрых отношен(tm) со всеми странами региона. Советские реформаторы отходили от политики самоизоляции, ориентированной на идеологию и конфликты, сделав выбор в пользу мирных реформ. Взамен экономической автаркии, Советский Союз выразил желание стать ответственным участникам азиатско-тихоокеанских экономических и политических организаций"44.
Исходным рубежом новой политики стала в июле 1986 г. речь М.С. Горбачева во Владивостоке. Ее основная идея заключалась в смещении акцента с военного на экономическое присутствие СССР в АТР и нормализацию отношений со всеми странами этой части мира - Китаем, Японией и Южной Кореей. Это был поворот к 
80

более скромной линии поведения на Тихом океане и отказу от расширения сферы советских интересов - притом, что такая постановка вопроса должна была подразумевать постепенное сокращение этой зоны в результате естественной деградации как следствия иной структуры советских приоритетов и капиталовложений. Речь М.С. Горбачева к Красноярске в сентябре 1988 г. закрепила эту линию.
Глобальный компромисс СССР и США создал благоприятную обстановку для устранения по крайней мере двух из трех препятствий для нормализации советско-китайских отношений. Во-первых, в апреле 1988 г. в Женеве СССР и США достигли договоренности о выводе советских войск из Афганистана. В марте 1989 г. эта договоренность была выполнена. Во-вторых, сближение позиций США и СССР в кампучийском вопросе привело к смягчению позиции Москвы в отношении поддержки вьетнамского военного присутствия в Камбодже. В декабре 1988 г. на переговорах министров иностранных дел КНР и СССР была зафиксирована близость советской и китайской позиций в отношении необходимости устранения иностранного военного присутствия в этой стране как условия урегулирования обстановки в ней. Под влиянием СССР в январе 1989 г. Вьетнам объявил о намерении вывести к сентябрю 1989 г. свои войска из Камбоджи.
Одновременно советская сторона провела серию крупных мероприятий по сокращению военного присутствия к востоку от Урала, в том числе и с учетом высказывавшихся опасений КНР. В декабре 1988 г. СССР объявил о 500-тысячном сокращении численности Советской Армии, 40% из которого пришлось на восточные районы. К середине 1991 г. советские войска в азиатской части страны сократились на 120 тыс. чел. Кроме того, все советские войска были выведены из МНР. Была проведена реорганизация структуры военных округов таким образом, чтобы они ориентировались на сдерживание скорее американо-японской, а не китайской угрозы45. Было списано около половины судового состава Тихоокеанского флота (в основном устаревшие корабли). СССР обязался не увеличивать в азиатской части страны число ядерных ударных средств наземного базирования и самолетов-носителей ядерного оружия.
Эти мероприятия подготовили почву для визита в мае 1989 г. М.С. Горбачева в Пекин, в ходе которого были полностью норма
6-1064	81

лизованы советско-китайские межгосударственные отношения и связи между КПСС и КПК. Вслед за тем, в апреле 1990 г. в ходе визита в Москву премьера госсовета КНР Ли Пэна было подписано соглашение о демилитаризации советско-китайской границы, а в мае 1990 г. была даже достигнута первая за много лет договоренность о закупках Китаем в СССР истребителей МиГ-29 и Су-2746.
При этом не прекращалось военное сотрудничество Китая с США - на территории Синьцзяна работали китайско-американские центры электронного слежение за советскими ракетами и испытаниями ядерного оружия в Средней Азии и Сибири, продолжался обмен разведывательной информацией о советских военных объектах и размещение вооруженных сил, своим ходом шли поставки отдельных видов компьютерной техники военного назначения. США стремились "компенсировать" свое сближение с СССР, предупредив возникновение у Китая подозрений по поводу того, что оно может идти за счет интересов КНР. Одним из шагов, умиротворяющих Пекин, было предоставление Китаю статуса "дружественной, неприсоединившейся страны" в 1988 г., что резко упростило ему доступ к высокосложным технологиям. Улучшение отношений США и СССР не повлекло за собой ухудшения отношений ни одной из этих держав с КНР.
В июне 1989 г. произошли выступления китайской молодежи, требовавшей либерализации политической системы страны, на площади Тянаньмэнь в Пекине. Эти выступления были подавлены. В ответ США приостановили поставки вооружений в Китай, заморозили политический диалог и предоставление кредитов КНР на сумму 1,3 млрд. долл. Однако, не желая отчуждения в отношениях, американская администрация в июле и декабре 1989 г. дважды с секретной консультационной миссией направляла в Пекин помощника президента по национальной безопасности Брента Скоукрофта. Не желая раздражать Китай, президент Дж. Буш наложил вето на законопроекты конгресса о представлении права на проживание в США всем китайским студентам, находившимся на обучении в США, а также настоял на продлении для КНР режима наибольшего благоприятствования в торговле. Со своей стороны и КНР учла пожелания США в отношении соблюдения прав человека. По мнению экспертов, в этот период Вашингтон руководствовался мнением не о стратегической важности сотрудничества с 
82

Пекином, а о его растущей экономической роли в азиатско-тихоокеанском регионе47.
Охлаждение отношений с КНР означало повышение значения Японии в американской политике. Эмансипировавшись в 60-х годах от роли среды, эта держава упорно наращивала свои экономические возможности, оставаясь и в 80-е годы тем, что Харольд Хилтон назвал "половинкой великой державы" по сравнению с США, СССР и Китаем48. Хотя практически все 70-е годы прошли для японской внешней политики под знаком борьбы за автономизацию от копирования американской дипломатии, с началом нового десятилетия ситуация в этом смысле осложнилась. Соединенные Штаты, вступая в полосу конфронтации с СССР, добивались от Токио более активного участия в поддержке американской стратегии. Смерть премьер-министра Масаеси Охира, сторонника большей самостоятельности Японии, в начале 1980 г. стала рубежом в японской политике, поскольку до 1991 г. все последующие кабинеты возглавляли лидеры, представление которых о более важном политическом месте Японии в мире связывалось с усилением позиций внутри союза с США.
М. Охира первым предложил воплощенную в его концепции "комплексного обеспечения национальной безопасности" (КОНБ) идею увязывания экономического процветания с необходимостью уделять внимание как политико-дипломатическому обеспечению международной стабильности, так и повышению эффективности функций Японии в рамках союза с США. Не предусматривая превращения Японии в мощную военную державу, эта концепция одновременно нацеливала на понимание неизбежности постановки вопроса о способности Японии защищать себя в условиях региональной нестабильности. Представляется, что предлагавшийся в советских работах анализ этой идеи под утлом зрения военнополитических устремлений японской элиты был недостаточным в том смысле, что КОНБ обобщала опыт 70-х годов, с так сильно потрясшими внешнеполитическое сознание Японии нефтяными шоками 1973-1974 гг. и 1979-1980 гг. Рост международной напряженности вследствие советского вторжения в Афганистан в самой концепции учтен быть не мог - в этом смысле она была обращена скорее к опыту прошлого, чем к анализу перспектив.
Но концепция не противоречила шагам по расширению стратегических функций Японии. В 1981 г. Япония (при правительстве 
6*	83

Дзэнко Судзуки) приняла обязательство обеспечивать охрану международных морских путей в радиусе 1000 морских миль от своей территории. В том же году американо-японские отношения впервые были охарактеризованы как "союз", а Япония провозгласила себя "членом Запада". Но остается спорным, насколько эти символические шаги были отходом от принципов "самоограничения" в военной политике, которые были сформулированы премьер-министром Х. Икэда сразу же после окончания кризиса вокруг японоамериканского договора 1960 г. и дополнены в декабре 1967 г. (кабинет Э. Сато) тремя безъядерными принципами, а в 1976г. (правительство Такэо Мики) еще и установлением ограничения потолка военных расходов 1% ВНП. Как отмечает С. Фарр, "действия Японии в эти годы отнюдь не были пассивной стратегией или реактивными шагами, они представляли собой хорошо выверенный набор мер, сочетавших своевременные заявления о поддержке общей линии США с уклонением от любой явной роли в американских интервенциях, оказанием выгодной Токио закулисной поддержки Соединенным Штатам, но в тщательно ограниченных рамках и в комбинации с разного рода "самосдерживающими" мерами - короче говоря, это была смесь, обеспечивавшая минимум риска вовлеченности в действия США и максимум экономических выгод"49.
Администрация Р. Рейгана поставила в центр взаимодействия с Японией идею разделения ответственности и стала оказывать на Токио давление - не столько в смысле приобретения Японией самостоятельной военной роли, сколько в направлении наращивания ее финансового, организационного, политического, а затем и научнотехнологического вклада в американскую систему безопасности в регионе и на глобальном уровне. В 1985 г. сенат и палата представителей конгресса США приняли резолюцию, указывавшую на низкий уровень военных расходов Японии. Это не было изолированной акцией - в те же годы США добивались прихода к власти в Британии и Германии правительств, которые были бы озабочены вопросами безопасности больше, чем их предшественники.
В ноябре 1982 г. в Японии к власти пришел Я. Накасонэ, провозгласивший целью приведение политического влияния Японии в соответствие с ее экономической мощью. С его именем связаны заявление о Японии как о непотопляемом авианосце США и подготовка принятого в 1983 г. на совещании стран "семерки" в 
84

Бонне заявления о том, что безопасность Японии неотделима от безопасности атлантических государств этой группы. Кроме того, в 1987 г. был превышен (на 0,013%) 1%-ный барьер военных расходов Японии, хотя в 1990 г. Япония снова сократила расходы в относительном выражении до 0,997% ВНП. Это заявление было реакцией на высказанное незадолго до совещания "семерки" Л.А. Громыко намерение СССР осуществить передислокации советских ракет СС-20 из европейской части страны в районы за Уралом.
Интересно, что ряд японских дипломатов и американских экспертов полагают, что в 80-х годах Япония не разделяла мнения США о том, что наращивание советских вооруженных сил на Дальнем Востоке непосредственно направлено против нее. Отмечается, что в этот период японское правительство было озабочено "советской опасностью" гораздо меньше, чем страны Западной Европы или США50. Вероятно поэтому к началу 90-х годов Япония оказывалась по размерам военных расходов (в пересчете на иены и по соотношению с тем, что она реально могла закупить на них в своей стране) на уровне средних стран Западной Европы, что позволяло экспертам считать ее "упирающимся партнером" (reluctant partner) в вопросах стратегического сотрудничества с Соединенными Штатами51.
Более того, британский эксперт Малькольм Макинтош замечает не без иронии: "Наращивание военной мощи Японией осуществлялось под предлогом угрозы советского вторжения, но на самом деле это японцы угрожали Советскому Союзу своими планами блокады трех проливов, соединяющих Японское море с Тихим океаном"52. Как вполне точно заметил другой британский исследователь Волф Мендел, "в конечном счете советско-японские отношения определяются представлениями СССР о своей безопасности. Учитывая его сконцентрированность на вопросах безопасности и смутное представление о динамике международной политики, есть мало шансов, как представляется, для того, чтобы советская сторона стала считать Японию дружественной и неугрожающей страной"53.

85

Глава 3. Уплотнение регионального пространства
70-е и 80-е годы были решающими для выявления контуров оппозиции "лидеры - пространство" и осознания ее значимости. Взаимодействие двух тенденций можно считать определяющим для состояния регионального пространства в эти годы: с одной стороны, стремление Вьетнама к лидерству, выражавшееся в попытках вслед за Китаем и Японией оторваться от роли элемента региональной среды; с другой, напротив, - сосредоточенность некоммунистических малых и средних стран региона на консолидации регионального пространства как такового и поиске оптимальной для каждой страны функции в качестве одного из его элементов. Первая тенденция воплощалась в наступательной внешней политике вьетнамских коммунистов; вторая - в дистанцировании малых стран от лидеров и их преимущественном внимании к задачам развития. По сути дела вне рамок межлидерских отношений разворачивалась конкуренция двух типов международного поведения. С позиций политической психологии их можно назвать квазилидерским и квазигрупповым, а с точки зрения политической экономии - затратным и сберегающим. Именно со вторым в литературе связывается понятие азиатско-тихоокеанского регионализма.
Под регионализмом в этой работе понимается экономическое и политическое взаимодействие, формальными и неформальными мотивами которого является идея опережающего развития связей между государствами, объединенными реальной или мнимой, но обязательно взаимно признаваемой принадлежностью к некоей скорее условно-географической (чем собственно географической) общности, за ядро которой в данном случае принимается тихоокеанская Азия. В той мере, как такой тип отношений не приобретает сколько-нибудь жестких направляющих организационных рамок, уместно говорить о так называемом мягком регионализме (выражение Р. Скалапино)1.

86

3.1. Лидерские устремления в Индокитае и их трансформация
а) Укрепление региональных позиций коммунистического Вьетнама
Доктрина Р. Никсона означала повышения барьера вовлеченности США в азиатские конфликты и отказ Вашингтона от роли гаранта выживаемости местных некоммунистических правительств, если последние неспособны эффективно самостоятельно противостоять угрозам местного значения - партизанским действиям, сепаратистским устремлениям, межклановым спорам или пограничным конфликтам. По сравнению с годами Д. Эйзенхауэра, новое поколение американских лидеров продемонстрировало возросшую избирательность в том, что касалось увязки нестабильности на мировой периферии с основополагающими устремлениями США. Применительно к Восточной Азии это означало, по замечанию Р. Клофа, что "существовавшие военные обязательства США в регионе следовало понимать, как если бы они предусматривали возможное вооруженное вмешательство США только в случае нападения со стороны Китая (или СССР - что, по-видимому, было еще менее вероятно)"2. Иными словами, задачи Вашингтона сузились - вместо силового противостояния всем коммунистическим странам и движениям в регионе США ограничили себя сдерживанием только двух наиболее сильных держав.
В начале 70-х годов ни СССР, ни Китай не проявляли признаков стремления к гегемонии. Обе державы конкурировали за право помочь Соединенным Штатам прийти к компромиссу с Вьетнамом. Но в той мере, как недоверие ДРВ к КНР было выше, и Ханой был отзывчивее к рекомендациям Москвы, советско-американское взаимодействие по вьетнамскому вопросу было успешнее. СССР оказывал давление на ДРВ с целью умерить ее требования и ускорить разрешение конфликта на условиях, которые, с одной стороны, гарантировали бы победу Вьетнама, а с другой - позволили бы США найти "достойный" выход из войны. Однако в целом пацифистские настроения в США были настолько сильны, что создавалось впечатление, будто "даже если бы Вьетнам подчинил себе весь Индокитай, это не оправдало бы повторного ввода американских войск в регион"3.

87

Главным препятствием для прекращения войны был вопрос о выживаемости южновьетнамского правительства, которое по-прежнему держалось исключительно благодаря военной и финансовой поддержке Вашингтона и было неспособно обрести поддержку внутри южновьетнамского общества. В таких условиях для США были неприемлемы проведение свободных выборов в Южном Вьетнаме и создание коалиционного правительства представителей южновьетнамских коммунистов и прежнего режима. Речь могла идти о затягивании сроков вывода американских войск с тем, чтобы через расширение помощи Сайгону дать ему последний шанс укрепиться. Одновременно американская дипломатия стала увязывать вопрос о вьетнамском урегулировании с переговорами об ОСВ, пытаясь побудить Москву более энергично воздействовать на Вьетнам4.
Не ограничиваясь этим, администрация Р. Никсона попыталась активизировать свои действия в пограничной с Вьетнамом Камбодже. Руководивший этой страной Нородом Сианук в 60-х годах осторожно лавировал между всеми сторонами вьетнамского конфликта. Тяготея к нейтрализму, камбоджийское правительство категорически отвергало идею принятия военных гарантий СЕАТО или заключения двусторонних соглашений о военном сотрудничестве с какой-либо их великих держав. Н. Сианук воздерживался от преследования камбоджийских коммунистов, именовавшихся "красными кхмерами". В то же время, испытывая опасения в отношении обоих вьетнамских режимов и, особенно, учитывая военную мощь коммунистических формирований, которые, как был уверен Н. Сианук, в конце концов победят на юге Вьетнама, также как они победили на севере, он стремился сохранять с США конструктивные отношения и принимал американскую экономическую помощь. Однако эта помощь только подрывала позиции Н. Сианука в камбоджийской элите в той мере, как она укрепляла в ней проамериканские настроения и уводила от сбалансированности.
Расширение американского участия во вьетнамском конфликте в 1964 г. было воспринято камбоджийским правительством негативно. Камбоджа отказалась принимать американскую помощь и выслала из страны граждан США. Более того, в 1966 г. камбоджийское правительство разрешило сухопутный транзит по своей территории китайской помощи Вьетнаму, которая поступала в один из камбоджийских портов (Сиануксвилль) на юге страны.

88

Отношения Н. Сианука с КНР оставались приязненными недолго, так как китайская сторона попыталась в обход правительства активизировать свою поддержку "красным кхмерам", что также создавало проблемы для не очень устойчивого режима Н. Сианука. Поэтому в 1967 г. он счел за благо нормализовать отношения с Вашингтоном, следствием чего стало возобновление американской помощи.
Со своей стороны, возобновив поддержку Камбоджи, США рассчитывали на стратегические выигрыши. Дело было в том, что вьетнамские коммунисты беспрепятственно использовали камбоджийскую территорию в военных целях. В пределах границ Камбоджи были созданы базы и командные пункты вьетнамских комформирований, на камбоджийскую территорию они отступали, теснимые американскими силами. Правительство Н. Сианука не решалось вступать в конфликт с вьетнамскими коммунистами и терпело их деятельность в свой стране.
Поэтому Соединенные Штаты могли чувствовать себя удовлетворенными, когда в марте 1970 г. Национальная ассамблея Камбоджи во время отсутствия принца Н. Сианука в стране объявила его низложенным. Власть оказалась в руках правительства генерала Лон Нола, сразу же оказавшегося во враждебных отношениях одновременно с ДРВ и Китаем. Немедленно новый режим принял меры к закрытию границы Камбоджи с Вьетнамом и прекращению китайского транзита через камбоджийскую территорию. Правительство Лон Нола также предложило Ханою обсудить вопрос об эвакуации из страны коммунистических формирований. Однако в результате в стране только стали происходить вооруженные стычки вьетнамских и камбоджийских сил. СССР признал новое правительство, хотя в политическом смысле продолжал поддерживать оказавшегося в изгнании в Пекине Н. Сианука5. Между тем последний в мае 1970 г. образовал в изгнании "правительство национального единства", включив в его состав по настоянию Китая "красных кхмеров".
15 июля 1971 г. стало известно о поездке Г. Киссинджера в Пекин. В ходе переговоров в КНР американская сторона передала для руководства ДРВ план мирного урегулирования, предусматривавший вывод американских войск из Вьетнама, прекращение огня и урегулирование по типу Женевского 1954 г. Но эта инициатива была отклонена Ханоем, как и посредничество китайской 
89

стороны. Когда вслед за тем было объявлено о намеченной на начало 1972 г. поездке Р. Никсона в Китай, ориентация ДРВ на сотрудничество с Москвой стала еще определеннее, а отношения с Пекином более холодными. В октябре 1971 г. в Ханое побывал председатель Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорный, заверивший ДРВ в намерении СССР продолжать помощь Вьетнаму.
Не без этой помощи северовьетнамское руководство подготовило наступление на южновьетнамские позиции в марте 1972 г., в ходе которого выявилась деморализованность правительственных войск, в ряде случаев покидавших свои позиции. В ответ США приступили к минированию северовьетнамских портов и развернули кампанию интенсивных бомбардировок ДРВ. СССР и КНР, продолжая оказывать поддержку Вьетнаму, воздерживались от резких шагов в отношении Соединенных Штатов - в Пекине были поглощены обсуждением перспектив, открывшихся после американо-китайской встречи на высшем уровне, а в Москве шла подготовка назначенного на июнь 1972 г. приезда Р. Никсона в СССР6. Сдержанность обеих держав убедила Р. Никсона в возможности принять Парижские соглашения, "полагая, что и Советский Союз, и Китай смогут и захотят подкрепить их выполнение посредством резкого свертывания военной помощи Ханою"7. 27 января 1973 г. соглашения были подписаны.
США обязывались вывести свои войска из Вьетнама, но северовьетнамским войскам было разрешено оставаться на территории Южного Вьетнама. Хотя правительство в Сайгоне сохранило за собой власть, одновременно в качестве правительства было признано и "временное революционное правительство Республики Южный Вьетнам". К марту 1973 г. американские войска покинули вьетнамскую территорию. Вслед за тем СССР и КНР существенно сократили свою помощь Вьетнаму: в 1973 г. - вдвое по сравнению с 1972 г., а в 1974 г. - на одну треть по сравнению с 1973 г.8
Между тем, в конце 1973 г. в Южном Вьетнаме после месяцев безуспешных переговоров об урегулировании возобновились военные действия между правительством и коммунистами. Хотя перевес в технике и вооружениях был на стороне Сайгона, режим терял последнюю социальную опору в обществе. Не только буддисты требовали коалиции с коммунистами, но и католики, традиционная опора правительства, развернули антиправительственную кампа
90

нию, обвиняя его в коррупции. Резко ухудшилось и экономическое положение в стране вследствие прекращения американской помощи и вывода американских войск, вызвавшего вспышку безработицы.
Одновременно в ноябре 1973 г. американский конгресс лишил администрацию права принимать решения по вьетнамскому вопросу, постановив, что президент обязан в течение 48 часов информировать конгресс о любом решении разместить американские вооруженные силы за рубежом и вернуть их обратно, если конгресс не санкционирует его решение. В апреле 1974 г, президент Р. Никсон был вынужден вообще оставить свой пост вследствие политического скандала "Уотергейт". Его преемнику, Джеральду Форду, также не удалось убедить конгресс увеличить средства на поддержку южновьетнамского правительства, 1 мая 1975 г. Сайгон был взят объединенными силами вьетнамских коммунистов. За две недели до этого, 17 апреля 1975 г., прокитайские силы в Камбодже свергли правительство Лон Нола.
Падение Южного Вьетнама и установление коммунистического режима в Камбодже нарушило неустойчивое равновесие сил в коалиционном правительстве Лаоса. В мае 1975 г. в столице состоялись массовые выступления против консервативных фракций в правительстве. Под давлением Патет Лао министры-консерваторы были исключены из кабинета, и власть перешла в руки провьетнамских сил.
6) Дестабилизация региональной ситуации вследствие трений между СРВ и Китаем
В середине 70-х годов китайское руководство было обеспокоено способностью США быть серьезным партнером КНР в восточноазиатских делах. Тем более настороженным было отношение Пекина к идее "коллективной безопасности" в Азии, попытки реализации которой могли быть интерпретированы как стремление СССР заполнить вакуум после ухода США из региона. На этом фоне подозрения Китая вызывали и действия Вьетнама, явно ориентировавшегося на Москву. Ханой, со своей стороны, испытывал растущее недоверие к Пекину, особенно после того, как в 1974 г. китайские войска, пользуясь слабостью южновьетнамских сил, захватили несколько из островов Спратли, которые считались вьетнамской 
91

территорией и в Ханое, и в Сайгоне. Пытаясь исключить захват Китаем других островов этой группы, войска ДРВ в апреле 1975 г. в свою очередь оккупировали наиболее значительные из оставшихся.
Особенно болезненной проблемой китайско-вьетнамских отношений была ситуация в Камбодже. Вьетнамское руководство, следуя старой идее Хо Ши Мина относительно объединения трех стран Индокитая в единую коммунистическую федерацию, рассчитывало превратить Лаос и Камбоджу в своих младших партнеров. Но если с лаосским руководством, давно находившимся под вьетнамским влиянием, проблем не возникало, то новое камбоджийское правительство настороженно восприняло предложения Ханоя об объединении вьетнамских и камбоджийских вооруженных сил и о проведении общей внешней и экономической политики. Позицию "красных кхмеров" поддерживали в Пекине. Предвидя возможность нарастания трений с КНР, вьетнамское руководство попыталось их предупредить. В сентябре 1975 г. генеральный секретарь ПТВ Ле Зуан отправился в Пекин с официальным визитом, в ходе которого он встречался с Мао Цзедуном. Но переговоры оказались неудачными. Вьетнам отказался поддержать предложенный китайской стороной тезис об осуждении гегемонизма и не согласился с данной Китаем оценкой последствий "ухода" США из ЮВА.
Тем более резким контрастом выглядела поездка Ле Зуана в Москву в октябре того же года. Вьетнамская сторона, помимо прочего, полностью поддержала Хельсинкский акт и в целом политику разрядки (долгое время осуждавшуюся Ханоем, также как и Пекином, - как заговор с целью расколоть социалистический мир и ослабить национально-освободительное движение). Москва со своей стороны обещала увеличить помощь Вьетнаму в 1976-1980 гг.
В Китае на советско-вьетнамскую солидарность реагировали заявлением в ноябре 1975 г. о претензиях на весь архипелаг Спратли. В ответ вьетнамская сторона немедленно опубликовала карту, на которой о-ва Спратли и Парасельские были обозначены как часть вьетнамской территории9.
Однако главным источником трений была Камбоджа. Поскольку Китай с момента переворота 1970 г. в Камбодже активно поддерживал союз Н. Сианука с "красными кхмерами", а Советский Союз, признав Лон Нола, ограничивался выражением фор
92

мальной солидарности с камбоджийским правительством в изгнании, влияние КНР на оппозиционные Лон Нолу силы было преобладающим. Не удивительно, что после прихода к власти в 1975 г. камбоджийские коммунисты не только сохранили ориентацию на Пекин, но выслали из столицы персонал советского посольства наряду с дипломатами других стран, поддерживавших отношения с прежним режимом. Камбоджа присоединилась к КНР в осуждении гегемонизма и стала получать из Китая военную помощь - КНР была единственной страной, от которой новое руководство соглашалось принимать ее, поскольку его принципиальной установкой была опора на собственные силы.
Отношения между Вьетнамом и Камбоджей складывались не благоприятно в той мере, как камбоджийское руководство отвергало сближение с СРВ на вьетнамских условиях. Ситуация осложнялась территориальными спорами, связанными с тем, что административные границы, установленные в 1939 г. в пору Французского Индокитая, не отражали естественный рельеф на местах. Имелись и исторические наслоения: камбоджийские претензии на Кохинхину, которая когда-то была частью Камбоджи, вьетнамские устремления к растворению относительно малочисленного камбоджийского этноса в составе 50-миллионного населения Вьетнама. Ко всему добавлялись недавние воспоминания о женевских соглашениях 1954 г., в соответствии с которыми Вьетнам согласился с роспуском вооруженных формирований камбоджийских коммунистов и установлением в Камбодже власти Н. Сианука, в первые же годы правления которого (1954-1959 гг.) около 90% камбоджийских коммунистов было просто истреблено10.
Пограничные стычки, возникавшие между камбоджийскими и вьетнамскими силами с 1974 г., к 1977 г. стали перерастать в столкновения с участием тяжелой техники, а в декабре 1977 г. между двумя странами были разорваны дипотношения. Конфликты продолжались, угрожая перерасти в полномасштабную войну. При этом в восточных районах Камбоджи оставались вьетнамские войска. Несмотря на попытки КНР побудить Вьетнам и Камбоджу к переговорам в 1977 г., обе стороны занимали жесткую позицию в отношении друг друга. Ханой настаивал на установлении "особых" отношений между тремя индокитайскими странами, а Пномпень категорически требовал вывода вьетнамских войск со своей территории и политического признания его независимой внешней поли
93

тики как предварительных условий нормализации отношений с СРВ.
В 1978 г. напряженность выросла ввиду того, что Советский Союз стал увеличивать поставки военной техники Вьетнаму, а КНР - Камбодже. В июле 1978 г, СРВ была принята в СЭВ. Возможно, что, если бы СССР удалось установить более конструктивные отношений с КНР и США в восточноазиатских делах, Москва не стала бы так активно поддерживать устремления Вьетнама и конфликт удалось бы сдержать. Но в ноябре 1978 г. был заключен советско-вьетнамский договор о мире и дружбе, который зафиксировал готовность СССР оказывать поддержку Вьетнаму на долгосрочной основе. Это снова вызвало подозрения КНР, к которым добавилась проблема этнических китайцев (около 1 млн.), изгнанных из СРВ под предлогом начатой в 1978 г. кампании борьбы с капиталистическими элементами (торговцами, мелкими предпринимателями), основная часть которых принадлежала к китайскому меньшинству.
В декабре 1978 г. Вьетнам объявил о создании "единого фронта национального спасения" в тех районах Камбоджи, где находились вьетнамские войска. В течение двух недель Пномпень был взят - фактически вьетнамскими вооруженными силами при участии находившихся во Вьетнаме камбоджийских эмигрантов, и в Камбодже была установлена власть провьетнамского правительства. Вторжение СРВ было воспринято в Пекине не просто как попытка ликвидировать основу китайского влияния в ЮВА, но и как шаг к формированию под руководством Вьетнама нового блока, сориентированного на СССР. Сходным образом интерпретировали события и в Вашингтоне. Поэтому в ходе визита Дэн Сяопина в США в январе 1979 г* ему было не трудно обнаружить свидетельства сходства взглядов КНР и США на ситуацию.
Другое дело - насколько далеко могли пойти США в поддержке подготовленной Китаем акций против СРВ таким образом, чтобы это не нанесло ущерба престижу США и не спровоцировало слитком бурную реакцию СССР. Отсутствие архивных материалов не позволяет судить о том, что говорилось на китайско-американских переговорах. Если полагаться на сообщения одного из их участников" бывшего помощника по национальной безопасности З. Бжезинского, то США дали понять Китаю, что военная акция против Вьетнама не нанесет вреда американо-китайским отно
94

шениям, если она будет носить оборонительный характер11. Но осталось не выясненным, что именно каждая из сторон понимала под такой акцией.
Эта неопределенность, по-видимому, и позволила США в ходе одномесячной китайско-вьетнамской войны (17 февраля - 17 марта 1979 г.) уклониться от поддержки действий КНР и выступить формально с нейтральных позиций: американская администрация потребовала немедленного вывода вьетнамских войск из Камбоджи и китайских войск - из Вьетнама. В интерпретации дальнейших событий в литературе нет единой позиции. Ряд американских акторов полагает, что по сути дела Соединенные Штаты поддержали Китай, послав некое молчаливое упреждение Советскому Союзу против нападения на КНР с севера (Мин Чен). Другие исследователи указывают, что Вашингтон отмежевался от авантюристической линии Китая, поскольку КНР не удалось представить свое вторжение на вьетнамскую территорию в качестве оборонительного мероприятия.
Думается, стоит обратить внимание на вопрос о готовности Советского Союза оказать силовую поддержку СРВ в случае ее конфликта с Китаем. Советско-вьетнамский договор 1978 г. был подписан в условиях, когда возможность войны СРВ и КНР была уже очевидна. Но этот договор отличался от стандартных союзных договоров о взаимопомощи, имевшихся у СССР с социалистическими странами, включая сам Китай. Советско-вьетнамский договор был прежде всего консультативным пактом на случай агрессии и не обязывал СССР защищать Вьетнам от нападения, как советскомонгольский или советско-северокорейский договоры, например, обязывали Советский Союз защищать, соответственно, МНР и КНДР.
Стандартное для западных работ игнорирование этого юридического нюанса является отчасти нарочитым преувеличением реальности советской угрозы для Китая и, соответственно, подчеркиванием важности умеряющей ее роли США; отчасти непониманием советской традиции союзничества, для которой четко зафиксированные нормы имеют более важное значение, чем, например, для США, которые многие годы вообще избегали каких бы то ни было фиксированных зарубежных военных обязательств, а когда все же перестали их избегать - предпочитали принимать их в наименее ясной и обязывающей форме. Иначе говоря, с точки зрения 
95

советской иерархии стратегических обязательств договор с Вьетнамом в том виде, как он был подписан, был второстепенным, тогда как первостепенными считались договоры со странами ОВД, МНР и КНДР. Тогда как с точки зрения американских военных обязательств в Восточной Азии он мог казаться равнозначным американским договорам с Японией, Филиппинами или странами АНЗЮС. Это неточное понимание смысла договора влекло за собой и вольную его интерпретацию с типичной для таковой переоценкой готовности Москвы позволить себе вовлеченность в китайско-вьетнамский конфликт.
Уместно было бы подчеркнуть, что СССР, исключив прямое обязательство оказать помощь Вьетнаму, резко снизил стратегическое значение договора, фактически направил США и Китаю сигнал, говорящий о незаинтересованности Москвы в разрастании напряженности в ЮВА, но одновременно и о неприемлемости для СССР превращения Индокитая в сферу китайского влияния. Столь же обоснованно можно предположить, что сознательно снижая уровень советско-вьетнамского сотрудничества, Советский Союз косвенно обнаруживал свое настороженное отношение в попытке СРВ прорваться в число региональных лидеров, осложнив тем самым и без того сложную конфигурацию восточноазиатской структуры.
Можно предположить, что китайское руководство, лучше американского понимавшее логику коммунистической политики, уловило этот сигнал, правильно интерпретировало его, но, тем не менее, сознательно обыграло антисоветские настроения З. Бжезинского и с его помощью в период, предшествовавший войне с Вьетнамом, навязало президенту Дж. Картеру гипертрофированное представление о стратегической опасности советско-вьетнамского сотрудничества как для самих США, так для безопасности КНР.
Явный наступательный характер китайской акции вынудил администрацию поставить действия СРВ в Камбодже и КНР - во Вьетнаме в один ряд. Вашингтон отстранился от межкоммунистических конфликтов, обозначив свою противоположность всем тоталитарным странам одновременно. Хотя в последующие полторадва года американская сторона оказывала военную помощь Китаю, отчетливые расхождения между Вашингтоном и Пекином в ходе китайско-вьетнамской войны были символом объективной ограниченности американо-китайского стратегического сотрудничества.

96

Китайская акция вряд ли достигла своей цели в том смысле, что СРВ сохранила доминирующие позиции в Индокитае и фактически превратила Лаос и Камбоджу в зону своего военно-политического контроля. Вместе с тем, не столько сам конфликт с Пекином, сколько поведение США и СССР во время его развития показали, что ни одна из великих держав не хочет превращения Вьетнама в региональный центр силы, который рано или поздно стал бы тяготеть к проведению лидерской политики. Одновременно вьетнамское руководство имело возможность еще раз осознать свою экономическую истощенность и неподготовленность к проведению лидерской политики в ее экспансионистском варианте без внешней поддержки.
Вьетнамское доминирование и присутствие войск СРВ не обеспечило стабилизации ситуации в Камбодже. Районы вдоль границы с Таиландом не контролировались провьетнамским камбоджийским правительством, а фактически оставались в руках "красных кхмеров", получивших возможность создавать базы на территории Таиланда и помощь из КНР. Таиланд и Китай активно сотрудничали в организации антиправительственных сил в Камбодже, хотя большая часть малых и средних стран Восточной Азии, осуждая политику Вьетнама в камбоджийском вопросе, одновременно была резко негативно настроена по отношению к "красным кхмерам", на которых лежала ответственность за несколько миллионов жертв левацкого коммунистического террора против "капиталистических элементов" в Камбодже в годы их пребывания у власти в 1975-1978 гг.
Помимо ультралевых "красных кхмеров", с территории Таиланда с 1981 г. действовали вооруженные силы правой группировки фронта национального освобождения кхмерского народа во главе с Сон Санном, в состав которого входили некоторые сторонники свергнутого в 1970 г. режима Лон Нола. Наконец, особую группу камбоджийского сопротивления представлял сам Н. Сианук, который, однако, был занят политическим маневрированием, а не боевыми действиями против правительства в Пномпене. Опираясь на поддержку стран АСЕАН, в июне 1982 г. он сумел создать в Куала-Лумпуре коалиционное правительство демократической Кампучии под своим руководством и при участии представителей групп Сон Санна и "красных кхмеров". С этого времени антиправительственная борьба в Камбодже велась под эгидой этой коалиции, 
7-1064	97

которая пользовалась военной, политической и иной поддержкой КНР, Таиланда и США12.
3.2. Регионализация политики малых и средних государств
а) Нейтралистские тенденции в региональном контексте
Война во Вьетнаме не усилила проамериканскую ориентацию некоммунистических стран Восточной Азии, но способствовала их закреплению на позиции отстраненности от США, СССР и Китая. Сочувствуя озабоченностям Таиланда, опасавшегося проникновения коммунистических инсургентов из Китая не меньше, чем амбициозных устремлений Вьетнама, страны АСЕАН, например, одновременно считали источником региональной нестабильности вмешательство более сильных, к тому же "посторонних" держав (США и СССР), в дела более слабых стран региона. "Страны Юго-Восточной Азии стремятся утвердить свое собственное достоинство и добиться более заметной роли в обеспечении региональной стабильности. Они преисполнены решимости коллективными усилиями помешать превращению региона в арену соперничества сверхдержав и намерены поставить на место политической конфронтации экономическое развитие", - отмечалось в докладе исследовательской группы конгресса США о ситуации в регионе13. Справедливое или нет, в асеановских столицах вызревало мнение о способности местных стран самостоятельно урегулировать имеющиеся между ними противоречия, если бы удалось убедить Китай, США и СССР отказаться от проецирования своих противоречий на восточноазиатскую периферию.
Это не означало, что малые страны стремились изолировать США или добивались их "ухода". Напротив, многие государства Южная Корея, Тайвань, Филиппины, Таиланд - продолжали полагаться на американскую военную помощь и гарантии в обеспечении своей безопасности. Но вместе с тем, в регионе, прежде всего в южной его части укреплялись умеренно антизападные настроения, выливавшиеся в стремление ограничить военную роль великих держав и сделать их присутствие в регионе более пассивным, 
98

отстраненным, а их стратегическую активность - поддающейся хоть какому-то влиянию со стороны малых и средних государств.
Местные страны были заинтересованы в сохранении и даже расширении экономического участия США в региональных делах, но они не были единодушны в оценке необходимости сохранить американское военное присутствие. Несмотря на то, что многие малые и средние страны (Сингапур, Таиланд, Малайзия, Филиппины) сталкивались с проблемой вооруженной коммунистической оппозиции, все они в 70-х годах, не без осмысления, конечно, вьетнамского опыта, твердо выступали против интернационализации своих внутренних проблем14. Стабилизация ситуации внутри каждой страны мыслилась через повышение уровня экономического развития. В общем виде приоритеты малых и средних стран выстраивались следующим образом: 1) отношения некоммунистических стран на региональной основе; 2) нормализация обстановки в Индокитае и развитие сотрудничества с Вьетнамом, Лаосом и Камбоджей; 3) обеспечение общей поддержки начинаниям местных стран со стороны США.
Вьетнамская война позволила малым и средним странам отстраниться от лидерских держав еще и потому, что те, сконцентрировав свои ресурсы на достижении победы во Вьетнаме, имели ограниченные возможности работать над расширением своего влияния в других странах региона. В этих условиях в регионе в начале 70-х годов возникли и стали оформляться нейтралистские тенденции. Их инициатором выступила Малайзия.
Эта страна, полагавшаяся в обеспечении обороны на Британию, была вынуждена особенно серьезно размышлять о вопросах безопасности после того, как в 1967 г. лейбористское правительство Гарольда Вильсона объявило о намерении до 1971 г. сократить британские военные обязательства в районах к востоку от Суэцкого канала, поскольку они оказались неприемлемым бременем для бюджета. Тревогу малайзийского руководства вызывали не только близость КНР, продолжавшей влиять на многочисленную китайскую общину Малайзии, но и возросшая активность советского Тихоокеанского флота, отряд кораблей которого в 1968 г. впервые проследовал через Малаккский пролив с целью демонстрации флага в Индийском океане15. Хотя Великобритания, Австралия и Новая Зеландия не отказывались сотрудничать с Малайзией 
7*	99

в принципе, их переговоры о формировании новой структуры отношений в области безопасности проходили трудно.
В сентябре 1970 г. на конференции Движения неприсоединения в Лусаке (Замбия) премьер-министр Малайзии Тун Абдул Разак выдвинул идею превращения Юго-Восточной Азии в зону нейтралитета и мира. Нейтралитет, как он понимался в КуалаЛумпуре, отличался от классического нейтралитета Швейцарии или Австрии. Это был вооруженный нейтралитет, не исключавший участия в военных союзах и создания достаточно боеспособных национальных вооруженных сил. Нейтралитет в малайзийской интерпретации представлял собой прежде всего вариант "антилидерского неприсоединения", то есть политической ориентации, вопервых, на дистанцирование от лидирующих стран, во-вторых, на устранение силами местных государств поводов для интервенций великих держав в региональную политику, в-третьих, признание лидерами нейтралитета малых и средних стран в том виде, как последние его интерпретировали. Третий момент, в сущности, и был для Куала-Лумпура самым главным. Фактически малайзийская концепция нейтралитета была концепцией невмешательства лидеров в региональные дела. Антилидерский акцент отчетливо звучал в политических заявлениях того периода. Выступая в малайзийском парламенте 21 июня 1971 г., Тун Абдул Разак, например, заявил: "Регион содрогается в конвульсиях войны, в сущности, из-за вмешательства великих держав в наши дела"16.
При этом под лидерами понимались главным образом СССР, США и Китай, но не Франция и Британия, намерения которых в 70-х годах уже не казались угрожающими - чего, однако, нельзя было сказать о Японии и Индии, державах слишком крупных и тесно вовлеченных в региональную политику, чтобы их можно было сбрасывать со счетов. Именно лидерство Индии (и Индонезии) в Движении неприсоединения подтолкнуло Малайзию к выдвижению собственной концепции равноудаленности, которая, будучи родственной неприсоединению идейно, одновременно позволяла восточноазиатским малым и средним странам деликатно отнести Индию к "внешнему кругу" держав, потенциально причастных к реализации малайзийских предложений.
Пример самой Малайзии должен был показать, что новый нейтрализм совместим с военно-политическим сотрудничеством с нерегиональными державами, если они свободны от лидерских 
100

амбиций. С апреля по декабрь 1971 г. при участии Малайзии было завершено формирование структуры Оборонных мероприятий пяти держав (FPDA, Five Powers Defense Arrangements) - Австралии, Британии, Малайзии, Новой Зеландии и Сингапура. Сотрудничество этих стран должно было развиваться на базе шести взаимосвязанных, ранее подписанных или вновь заключенных, документов. Это были соглашения: о создании системы единой военновоздушной обороны (Integrated Air Defense System) (1); о сотрудничестве в обороне между Британией, Австралией, Новой Зеландией с Сингапуром (2); о сотрудничестве этих же трех стран с Малайзией (3); о замене англо-малайского соглашения об обороне 1957 г. соглашением о военном сотрудничестве на пятисторонней основе (4); о военном сотрудничестве в обороне региона между Австралией, Британией и Новой Зеландией (АНЗЮК) (5).
Обобщающим документом (6) было совместное коммюнике о встрече глав оборонных ведомств пяти стран в Куала-Лумпуре в апреле 1971 г., в котором были определены цели и условия сотрудничества. Было установлено, что в случае вооруженного нападения на Малайзию или Сингапур участники соглашения должны были немедленно вступить в консультации о мерах, которые следовало принять совместно или независимо друг от друга17.
На фоне этих переговоров в ноябре 1971 г. страны АСЕАН подписали в Куала-Лумпуре Декларацию о провозглашении ЮгоВосточной Азии зоной мира, свободы и нейтралитета, подчеркнув, что они стремятся создать ее "свободной от любой формы или способа вмешательства внешних держав" в дела региона18. Активность Малайзии по укреплению военного сотрудничества со странами Содружества сняла вопрос о необходимости разрыва военных соглашений с "внерегиональными" державами, имевшихся у других стран АСЕАН. Таиланд и Филиппины могли сохранить обязательства по отношению к США. От них не требовалось прекращать участие и в СЕАТО, хотя эффективность этой организации вызывала сомнения, а в 1972 г. Пакистан заявил о намерении выйти из нее, указывая, что партнеры по блоку не смогли оказать ему поддержку в ходе конфликта 1971 г. с Индией, в результате которого на месте Восточного Пакистана образовалось государство Бангладеш.
Повороту Малайзии к нейтрализму способствовало ее прагматичное восприятие азиатских социалистических стран и смысла 
101

их внешнеполитических устремлений. Малайзийское руководство ранее других убедилось в том, что угроза подрывных действий со стороны коммунизма исходит в регионе не от СССР, а от компартии Индонезии, опиравшейся на поддержку КНР. Соответственно, по мере нарастания советско-китайских трений Малайзия более гибко реагировала на возможность улучшить взаимопонимание с Советским Союзом. В результате, в начале 70-х годов эта страна, имея военные гарантии со стороны стран Содружества, одновременно получала помощь от СССР и социалистических стран Восточной Европы, что позволяло ей лавировать между конкурирующими силами в регионе, сохраняя с ними корректные отношения.
Пример Малайзии оказывал влияние на другие страны. Правительство Сухарто в Индонезии, первоначально восприняв идею нейтрализма недоверчиво, вскоре пришло к выводу о том, что план Малайзии не противоречит линии на совмещение антикоммунистических установок Джакарты с ее стремлением сохранять конструктивные отношения с Советским Союзом. С 1971 г. интерес к оживлению контактов с социалистическими странами стал проявлять президент Филиппин Фердинанд Маркое. Более внимательным к КНР и Советскому Союзу стал Таиланд, особенно после того, как Китайская Народная Республика была принята в члены ООН. Еще более решительно Таиланд стал отходить от односторонней ориентации на США после "шока Никсона"19, когда стало ясно, что и сами Соединенные Штаты встали на путь лавирования между СССР и Китаем. В Индокитае Камбоджа и Лаос склонялись к поддержке идеи нейтрализации, а ДРВ была против, усматривая в ней отголоски старого (1964 г.) предложения Л. Джонсона об урегулировании ситуации во Вьетнаме на основе нейтрализации обеих частей страны.
Советский Союз занимал в отношении идеи АСЕАН осторожную позицию. Было очевидно, что она конкурирует с концепцией "коллективной безопасности", поскольку за рамками зоны мира, свободы и нейтралитета оказывался сам СССР, Индия и Япония страны, вовлечения которых в предлагавшуюся систему добивалась Москва. Кроме того, Советский Союз вообще беспокоила активность АСЕАН - особенно после того, как в 1971 г. Малайзия, Индонезия и Сингапур попытались ограничить свободу судоходства в Малаккском проливе, объявив его зоной территориальных вод прибрежных стан. Вместе с тем, идея нейтрализации подразуме
102

вала хотя бы относительное ограничение роли США в регионе и поэтому вызвала сочувствие СССР. Поэтому в целом Советский Союз ее поддержал.
Не высказался против и Китай - идея нейтрализма была совместима с отстаиваемой им концепцией противодействия гегемонии. Кроме того, КНР пыталась интерпретировать тезис о невмешательстве, столь важный для АСЕАН, как если бы он подразумевал невмешательство только СССР и США как неазиатских держав, но не самого Китая. Однако некоммунистические страны региона относились к КНР ничуть не менее настороженно, чем к Соединенным Штатам и Советскому Союзу. Потенциальным партнером по нейтрализации региона государствам АСЕАН виделся не Китай, а Вьетнам. Именно в прекращении вьетнамской войны усматривалось главное условие стабилизации обстановки в регионе и переключения внимания на решение экономико-социальных задач развития. Отстоя достаточно далеко от западных стандартов демократического правления, авторитарные правительства Малайзии, Индонезии, Филиппин терпимо относились к диктаторскому типу государственного устройства как в ДРВ, так и, после ее объединения с Южным Вьетнамом, в единой Социалистической Республике Вьетнам. Местные государства тревожила угроза коммунистического проникновения на их территорию, а не коммунизм как тип общественного устройства. Но с этой точки зрения у большинства стран ЮВА (Малайзии, Индонезии, Филиппин) опасения вызывала КНР, и только Таиланд имел основания бояться одновременно и Китая и Вьетнама.
Окончание вьетнамской войны ориентировало на более интенсивное региональное сотрудничество. В феврале 1976 г., через девять лет после провозглашения АСЕАН, на индонезийском острове Бали состоялось первое совещание глав государств и правительств "пятерки", в ходе которого были подписаны Декларация согласия АСЕАН и Договор о дружбе и сотрудничестве в ЮгоВосточной Азии. С этого времени организация получила программу действий и структуры для осуществления намечаемых мероприятий. В соответствии с установками, она должна была способствовать обеспечению мира, прогресса, процветания и благосостояния региона и наращивать достижения АСЕАН при помощи сотрудничества в экономике, социальной сфере и культуре. Государства "пятерки" были достаточно дальновидны, чтобы предусмотреть 
103

возможность присоединения к Договору других стран региона, хотя само его подписание не считалось еще автоматически достаточным для вступления в АСЕАН. Речь шла о трех странах Индокитая и о Бирме.
Регионализация отношений в Восточной Азии не была равнозначна интеграции по западноевропейскому сценарию как минимум в той степени, как ее идейные цели были прямо противоположны тем, которыми руководствовались страны, подписавшие Римский договор 1957 г. ЕЭС было реакцией на экономический национализм и замкнутость межвоенного периода, способствовавшие краху европейского порядка, и одновременно попыткой преодоления национальной ограниченности через формирование транснациональных институтов.
Восточноазиатский регионализм возник как средство утверждения национального. Другое дело, что, ощущая свою слабость, местные страны дошли до мысли об утверждении национального "я" каждого из них посредством объединенных усилий. Но эта логика далеко отстояла от идеи транснациональности. Европейская интеграция ориентировала на размывание государственных границ, а восточноазиатская - на их укрепление и тщательную взаимную "притирку" с тем, чтобы исключить в будущем споры, способные ослабить возможности местных стран. Иными словами, европейцы строили сообщество, а страны Восточной Азии - лишь соединяли усилия. Поэтому несмотря на диалог, взаимная торговля стран АСЕАН в 70-х годах оставалась в пределах 6-9%. Лишь в 1977 г. государства этой группы попытались ввести между собой преференциальные торговые тарифы, а с 1978 г. - стали согласовывать общеасеановские проекты индустриализации (по одному в каждой стране) на условиях их совместного финансирования с привлечением иностранных инвестиций. Особенно важную роль в экономическом развитии АСЕАН с этого времени стала играть Япония, премьер-министр которой Такэо Фукуда в 1978 г. провозгласил специальную доктрину, смысл которой состоял в установлении доверительных и тесных экономических и культурных связей между Японией и малыми и средними странами ЮВА.
Основным организационным звеном АСЕАН стали ежегодные встречи министров иностранных дел стран-участниц. С 1977 г. эти встречи стали сопрягаться с совещаниями между министрами АСЕАН и представителями основных стран и донорских органи
104

заций, ставших поддерживать региональное сотрудничество. В их числе были Австралия, Европейское Сообщество, Канада, Новая Зеландия, США, Япония. В основном обсуждения касались возможности осуществления программ развития. В 1984 г. практика обсуждений между АСЕАН и поддерживающими странами была преобразована в ежегодные постминистерские совещания (РМС, Post-Ministerial Conferences), которые проводятся ежегодно на следующий день после проведения официальных встреч министров иностранных дел АСЕАН. Асеановский диалог, весьма умеренно эффективный на экономическом уровне, был средством сформировать чувство политической общности, солидарности между странами-участницами, воспитании их взаимной терпимости, утверждения практики бесконфликтного согласования точек зрения на спорные вопросы. Эти усилия приносили результаты.
Так, например, исламские страны Индонезия и Малайзия фактически поддержали правительство Филиппин в его противостоянии с исламскими повстанцами на о. Минданао, хотя другие страны исламского мира (Саудовская Аравия) оказывали помощь партизанам.
С другой стороны, страны АСЕАН с конца 60-х годов фактически поддерживают Индонезию в конфликте в Западном Ириане с его 800-тысячным папуасским населением. Заняв территорию этой бывшей голландской колонии в 1963 г., индонезийское правительство было обязано провести в ней свободные выборы в 1969 г. Но с 1965 г. в Западном Ириане началось вооруженное сопротивление папуасов, которое жестоко подавлялось индонезийскими властями. Проходившие в условиях репрессий, зафиксированных иностранными наблюдателями и дипломатами, выборы не были признаны международным сообществом. На всей территории сохраняется полувоенный режим, а с 1977 г. после попытки правительства Сухарто произвольно объявить папуасов Западного Ириана гражданами Индонезии на территории провинции началась вялотекущая партизанская борьба, так или иначе затрагивающая соседнюю с Индонезией Папуа - Новую Гвинею. Хотя эта страна, также как Австралия и США, высказывала беспокойство по поводу ситуации в Западном Ириане, она, подобно странам АСЕАН, предпочитает не осложнять свои отношения с Джакартой.
Подобным же образом страны "пятерки" реагировали и на захват Индонезией в декабре 1975 г. территории населенного хри
105

стианами Восточного Тимора, бывшего португальской колонией до апреля 1974 г., когда революция в Португалии позволила народу этой территории рассчитывать на создание независимого государства. В духе взаимной сдержанности стремилось действовать и правительство Филиппин. В 1976 г. филиппинский президент Ф. Маркос официально отказался от претензий на Сабах, положив конец спору с Малайзией, в состав которой была включена эта территория.
Когда в начале 1978 г. делегация американского конгресса совершила поездку по странам Юго-Восточной Азии, конгрессмены были удивлены тем, с каким единодушием в асеановских столицах повторяли утверждение относительно того, что "правительство Вьетнама является скорее националистическим, чем коммунистическим, скорее прагматичным, чем идеологизированным и скорее настроенным на внутреннее развитие, чем на внешнюю экспансию"20. Даже разраставшийся в тот период конфликт между Вьетнамом и Камбоджей местные страны рассматривали более как результат исторического соперничества и националистических предубеждений, чем как свидетельство экспансионизма СРВ.
Помимо политико-психологических факторов, подобное отношение к Вьетнаму определялось геополитическими соображениями стран региона. Правительство Индонезии, например, даже в самые угрожающие, с точки зрения вьетнамских экспансионистских устремлений, годы считало своим главным потенциальным противником не Вьетнам, а, разумеется, Китай. Ханой же, независимо от того, какие силы находились там у власти, объективно рассматривался в Джакарте как ценный потенциальный союзник против КНР. Сходным образом формировалось и отношение к Вьетнаму в Малайзии. Филиппины относились к Вьетнаму и Китаю приблизительно одинаково недоверчиво, тем более что и КНР, и СРВ, по мнению филиппинского правительства, незаконно оккупировал и группы из островов Спратли, являвшиеся объектом и филиппинских претензий. Однако из солидарности с Индонезией и Малайзией Манила тяготела к гибкости в отношении с Вьетнамом, не отказываясь, одновременно, от диалога с КНР. Сбалансировать антивьетнамские и антикитайские опасения стремился и Таиланд. Лишь Сингапур, уязвленный репрессивной политикой Ханоя против этнических китайцев, более определенно акцентировал антивьетнамские моменты своей внешней политики.

106

Однако новое разрастание конфликта в Индокитае в результате вторжения Вьетнама в Камбоджу, а Китая во Вьетнам фактически полностью блокировало вопрос о принятии в АСЕАН индокитайских государств и усилило настороженность местных стран к Ханою, хотя сама СРВ выразила желание вступить в АСЕАН в 1979 г. Страны АСЕАН осудили действия Вьетнама в Камбодже, несмотря на очевидную одиозность преступного режима Пол Пота.
Проблема беженцев - "людей в лодках", прежде всего этнических китайцев - из стран Индокитая была крайне болезненно воспринята по всей ЮВА как по гуманитарным и политическим, так и по экономическим соображениям, поскольку вынужденные эмигранты, в спешке покидая Вьетнам, далеко не всегда могли сразу добраться до Гонконга, который был, как правило, их конечным пунктом, и по тем или иным причинам задерживались по пути следования, например в Малайзии, добавляя напряженность и в без того сложную в этническом смысле обстановку в этой стране.
Однако и в последующие годы, поддерживая Н. Сианука и осуждая политику Вьетнама в Камбодже, страны АСЕАН были против его изоляции, не отказываясь от идеи компромисса с Ханоем и вовлечения СРВ в региональное сотрудничество. Угроза Китая и скептицизм в отношении американо-китайского сотрудничества казались в асеановских столицах более угрожающими симптомами возможной нестабильности, чем гегемонистические настроения Ханоя в Камбодже. Как отмечали индонезийские исследователи, "если только страны ЮВА будут работать сообща, они смогут противостоять давлению КНР или какой-либо другой великой державы в будущем. Вьетнам, конечно, будет играть важную роль в реализации идеи зоны мира и нейтралитета, и поэтому Индонезия продолжает искать modus vivendi с Вьетнамом, несмотря на имеющиеся разногласия"21.
Закреплению тенденций к отстраненности от лидерских противостояний в регионе способствовало в 70-х годах и характерное для администраций Р. Никсона, Дж. Форда (1974-1976 гг.) и Дж. Картера (1977-1980 гг.) стремление к свертыванию американского военного присутствия в регионе. Не только местные страны, напуганные перспективой нежелательной для них вовлеченности в войну из-за межлидерских противоречий, стремились пересмотреть условия своего военного сотрудничества с США с тем, чтобы придать 
107

ему более нейтральный, менее провоцирующий характер, но и сами Соединенные Штаты в этот период были склонны тяготеть к свертыванию своих зарубежных обязательств в Азии.
По стечению обстоятельств на следующий день после падения Сайгона, 2 мая 1975 г., в Маниле начались переговоры США и Филиппин о пересмотре американо-филиппинского договора 1951 г. и статусе американских военных баз на Филиппинах. Правительство Ф. Маркоса в осторожной форме дало понять Вашингтону, что оно заинтересовано в восстановлении своего полного контроля над американскими военными объектами в Кларк-филд и Субик-Бэй (обе эти базы были расположены на о. Лусон - как раз в зоне периодически возобновлявшихся действий левацких повстанцев). Правда, в конце концов США добились продления срока аренды баз, но сама постановка вопроса о них Манилой указывала на существование достаточно сильных настроений в пользу осторожного дистанцирования от прежних форм военного партнерства с Вашингтоном внутри филиппинской элиты.
Спустя две недели после падения Сайгона о пересмотре всех аспектов сотрудничества и обязательств между США и Таиландом заявило таиландское правительство. В соответствии с договоренностями в течение 1975 г. США вывели из Таиланда 23 тыс. своих военнослужащих и закрыли свои военно-воздушные базы на его территории. Филиппины и Таиланд были инициаторами формального роспуска организационных структур СЕАТО в феврале 1976г. Хотя теоретически эта организация может возобновить свою деятельность, поскольку Манильский договор не денонсирован, фактически обе страны отказались от участия в многосторонней военной структуре, сохраняя свои двусторонние обязательства и привилегии по сотрудничеству с Соединенными Штатами.
Линия на сокращение американского военного присутствия наиболее ярко проявилась в принятом в начале 1977 г. администрацией Дж. Картера решении о поэтапном выводе войск США из Южной Кореи в течение пяти лет. Этот шаг был мотивирован во многом стремлением нового американского руководства уменьшить бремя финансовой ответственности за оборону восточноазиатских стран, тем более что к концу 70-х годов экономическое положение в Южной Корее резко улучшилось в результате десятилетия реформ, последовательно проводившихся авторитарным режимом Пак Чжон Ки.

108

Кроме того, в 70-х годах на юге Корейского полуострова уже имелось американское тактическое ядерное оружие, которое рассматривалось в США как эффективное средство сдерживания возможного нападения со стороны КНДР, несмотря на имевшееся у нее превосходство в численности армии и обычных вооружений. Американские авиабазы на территории Японии позволяли рассчитывать и на возможность быстрой и относительно легкой переброски, при необходимости, сухопутных сил США, дислоцированных на японской территории, в Корею. Наконец, по сведениям США, Советский Союз в 70-х годах сокращал военную помощь КНДР и не стремился содействовать изменению соотношения сил на Корейском полуострове.
Но одновременно решение Вашингтона было и средством давление на южнокорейское правительство с целью побудить его к либерализации своей политики и демократизации государственных институтов. Подобные соображения были связаны с волной политических выступлений южнокорейского студенчества и либералов против режима Пак Чжон Ки и жестокими репрессиями, которыми эти выступления были подавлены. Росло недовольство почти двадцатилетним правлением Пака и внутри южнокорейской элиты. В октябре 1979 г. на президента Пак Чжон Ки было совершено покушение, в результате которого он был убит22. Новым президентом стал Чон Ду Хван, также представитель военных.
Однако курс на вывод американских войск из Кореи не был осуществлен до конца. Общее сокращение численности американских военнослужащих составило 3 600 чел., после чего вывод войск был прекращен. Пересмотр прежнего решения был связан с рядом обстоятельств - протестами самого южнокорейского правительства, давлением конгресса, обвинявшего Дж. Картера в мягкости к коммунистической угрозе, наконец, вторжением СССР в Афганистан, после которого противники сокращения американского военного присутствия в Азии получили веские аргументы, которым было трудно что-либо противопоставить.

109

6) Подход малых стран к перспективам многостороннего сотрудничества с лидерами
С приходом к власти первой администрации Р. Рейгана (19811984 гг.) в американском подходе к азиатским делам произошли изменения. Идея свертывания американского военного участия в региональной политике была отвергнута. В конце 70-х годов вопрос о регионализме стал рассматриваться в контексте идеи тихоокеанского сообщества. Однако важно отметить, что с самого начала существовало два подхода к этому проекту. Первый, расширительный, был характерен для, так сказать, внешних по отношению к "пространственному ядру" держав - Соединенных Штатов, Советского Союза, а в меньшей степени - Японии, Австралии и Канады. Суть его состояла в восприятие всего азиатско-тихоокеанского региона как некоей экономической и военно-политической общности, так или иначе включающей в себя большую часть государств региона.
В таком контексте регионализм подразумевал формирование если не структур, то регулирующих механизмов. США стремились сделать таковые основой регионального сдерживания СССР, а возможно, и Китая; а Советский Союз пытался нейтрализовать устремления США, помешав странам региона договориться с Вашингтоном. СССР, не оставлявший идеи "коллективной безопасности", усматривал в тихоокеанском сообществе американскую контридею и боролся против нее. И Вашингтон, и Москва неумеренно акцентировали военные аспекты регионального сотрудничества, считая их самыми главными. Конфронтация сверхдержав по вопросам тихоокеанского регионализма была обычной "биполярной" конкуренцией за союзников.
Расширительному подходу к тихоокеанскому сообществу, хотя не в явной форме, противостоял ограничительный. Малые и средние страны к началу 80-х годов осознали специфику своих национальных задач по сравнению с интересами лидеров как минимум в том, что касалось приоритетов национального развития. Расширение масштабов сотрудничества для всего безграничного азиатскотихоокеанского ареала неизбежно должно было включить в сферу интересов регионализма весь объем практически неразрешимых политических противоречий, например, Японии - с СССР, Тайваня 
110

- с КНР, СССР - с США, Японией и Китаем, Южной Кореи - с КНДР, КНР, СССР и т.д.
Эти проблемы отвращали малые государства, не имевшие возможностей повлиять на их решение. Интересам их хозяйственного развития соответствовало избирательное сотрудничество. Причем избирательность должна была оказаться строгой, так как "регионализация" отношений даже с подконтрольной Соединенным Штатам в военном отношении Японией вызывала страхи молодых государств, стремившихся избежать не только политического, но и экономического доминирования любой державы. Малые страны выступали за кооперацию в первую очередь между государствами с сопоставимыми потенциалами. Практически речь могла идти о странах АСЕАН, с которыми по этому признаку были совместимы Тайвань, Южная Корея и Гонконг, хотя последние вместе с Сингапуром существенно опережали Малайзию, Индонезию, Филиппины и Таиланд.
Конечно, экономическая регионализация, а ограничительный подход ориентировал в основном на нее, не мыслилась в отрыве от Японии и США как лидеров тихоокеанского района. Но заинтересованность в преференциальных отношениях с ними не вытесняла сознательного стремления стран зоны пространства оставить лидеров на "внешнем" рубеже регионализма, избежать включения их в восточноазиатское региональное сотрудничество на правах и условиях, которые складывались постепенно между малыми и средними государствами. Иными словами, ограничительный подход подразумевал два уровня (внешний и внутренний) и две скорости (опережающую для малых и средних стран и запаздывающую для остальных) регионализация, твердо ориентируя на экономическое, а не военное-политическое взаимодействие.
Дискуссия о военно-политическом или экономическом векторе тихоокеанского регионального сотрудничества, показавшая преобладание сторонников второго, отражала новую реальность: на основе опережающих темпов роста (в 70-х годах в среднем темпы годового роста экономик стран тихоокеанской Азии составляли 6-9%, в то время как европейских - 3-4%) в регионе возникли "новые индустриальные страны". Ими прежде всего стали четыре "тигра" Восточной Азии (Гонконг, Сингапур, Тайвань, Южная Корея), к которым "подтягивались" государства АСЕАН с официально присоединившимся к их организации в 1984 г. Брунеем.

111

В принципе Соединенные Штаты были заинтересованы в закреплении тенденции к экономической консолидации в Восточной Азии, так как успехи развития способствовали внутренней стабилизации местных консервативных режимов и укреплению их способности противостоять деструктивным воздействиям. Поэтому американская сторона выступала за регионализм в той или иной его форме. Но одновременно Вашингтон стремился приобрести возможно большую степень контроля над региональными процессами, обеспечить их сопряженность с американскими военно-политическими задачами.
Речь шла о том, будет ли экономическая протоинтеграция в Восточной Азии основой для укрепления существующей структуры региональной безопасности, базирующейся на военных усилиях США; или же смысл взаимного тяготения местных стран по-прежнему будет состоять исключительно в развитии экономического сотрудничества. При первом сценарии США могли рассчитывать на роль универсального гегемона, при втором - они должны были оказаться скорее в роли спонсора. В обоих случаях Вашингтону должна была отводиться существенная роль. Но в первом - США как военный лидер могли без усилий навязывать слабым партнерам свое видение региональных реалий, а во втором - влияние Соединенных Штатов могло уравновешиваться экономическим весом Японии, да отчасти и постепенно укреплявшимися возможностями малых и средних стран.
В перспективе экономический вариант регионализма позволял рассчитывать странам "пространства" на более равноправное положение в отношениях с лидерами. Но даже к этому варианту малые и средние страны на протяжении 80-х годов не были готовы - столь самоочевидными были их экономическая слабость и отставание. Поэтому, не отвергая идеи интеграции в ее экономической версии, они стремились отодвинуть ее сроки таким образом, чтобы лучше к ней подготовиться, отладить механизм взаимодействия и сотрудничества на внутреннем, асеановском, уровне с тем, чтобы в дальнейшем быть способными отстаивать свои интересы в отношениях с лидерами на коллективной основе. При совпадении принципиальных установок в отношении необходимости развития восточноазиатского экономического сотрудничества, это тактическое расхождение на протяжении большей части 80-х годов оставалось 
112

источником трений между США, с одной стороны, и малыми и средними странами - с другой.
В 1980 г. накопленные инвестиции Японии в Восточной Азии достигли 8,643 млрд. долл., составив 27% японских прямых зарубежных инвестиций по сравнению с 26% - в США и Канаде и 18% - в государствах Латинской Америки. С 1980 г. Япония стала главным торговым партнером стран АСЕАН, поглощая 27% их экспорта и обеспечивая своими поставками 22% импорта. В негласном противостоянии США и малых стран японская сторона играла роль буфера, хотя сама она не претендовала на эту роль, и местные страны ее к этому не призывали. Но по сути дела Токио, воздерживаясь от критики США, поддерживал экономический сценарий интеграции, оправдывая свое "своеволие" ссылками на мирную конституцию и невозможность участия в региональном военнополитическом сотрудничестве. Более того, японское правительство осторожно пыталось воздействовать на США, пытаясь убедить их в целесообразности согласиться с мнением малых стран, тем более, что их невозможно было заставить его изменить. Переломным в этом смысле можно считать 1985 г., когда японской дипломатии впервые удалось убедить США официально согласиться с асеановским видением перспектив региональной интеграции как интеграции экономической. Приблизительно с этого времени инициатива в развитии регионального диалога по экономическим и политическим вопросам перешла к малым и средним странам, а лидеры, сохраняя возможности влиять на ситуацию, все же стали воздерживаться от попыток особенно явно направлять региональные тенденции.
Возможно, это было связано с опасениями США спровоцировать отчуждение с восточноазиатскими странами, которое и без того нарастало в середине 80-х годов в связи с несколько неожиданным и для США, и для СССР нарастанием антиядерных тенденций в регионе. Отчасти они были "индуцированной реакцией" на нейтрализм Юго-Восточной Азии, так как в их основе тоже лежала идея дистанцирования от советско-американского противостояния, которое в начале 80-х годов казалось возможным источником реального конфликта. Важно, что усиление антиядерных тенденций происходило на фоне роста интереса СССР к островным государствам этой части мира. Советский Союз в 1987 г. заключил соглашение о рыболовстве с Вануату, которое было расценено на 
8-1064	113

Западе как шаг к попытке приобрести новую базу на Тихом океане, хотя через год это соглашение не было возобновлено ввиду его выявившейся нерентабельности. Не удались и попытки установления более тесных экономических связей Москвы с Кирибачи, Тувалу, Западным Самоа и Соломоновыми островами.
В августе 1985 г. Австралия, Новая Зеландия и пять малых стран южной части Тихого океана подписали договор о создании безъядерной зоны в этой части мира (договор Роратонга, вступил в силу в декабре 1986 г.). Этот договор запрещал странам-участницам производить, испытывать, разрабатывать, владеть и использовать ядерное оружие. Вопрос о запрете или разрешении заходов в свои порты иностранных кораблей с ядерным оружием на борту каждое государство должно было решать самостоятельно. Однако, как отмечает М. Мазарр, страны региона "боялись ядерной войны больше, чем советского авантюризма"23, и поэтому стали уклоняться от военного сотрудничества с США. В особенно энергичной форме это проявилось в политике Новой Зеландии, которая запретила заходы в свои порты американских военных кораблей, чем вызвала решение США в 1987 г. заморозить оказание военной помощи Новой Зеландии и сотрудничество с ней по линии АНЗЮС.
После владивостокской речи М.С. Горбачева изменился подход СССР к странам зоны пространства. Советский Союз отказался от попыток расширить свое присутствие в южных районах Тихого океана. Зато стал возрастать интерес Москвы к нормализации отношений с Южной Кореей. Под давлением США в 19861987 гг. в этой стране началась либерализация. Глава режима, Чон Ду Хван, принял решение провести новые президентские выборы в 1987 г. и, предварительно назначив нового кандидата правящих сил, ушел в отставку. В декабре 1987 г. президентом был избран Ро Дэ У - бывший военный, ушедший со службы перед тем, как стать кандидатом на президентский пост. Это открыло путь к улучшению советско-южнокорейских отношений. В апреле 1989 г. были установлены торговые связи Москвы и Сеула, а в 1990 г. - дипломатические отношения. Со своей стороны США объявили в январе 1990 г. о намерении сократить военное присутствие в Корее с 45 до 43 тыс. чел. Это решение привело к оживлению диалога между двумя частями Кореи, в центре которого оказалось превращение Корейского полуострова в безъядерную зону и заключение договора о ненападении между Пхеньяном и 
114

Сеулом (подписаны в декабре 1991 г.). При этом стабилизация обстановки в Корее отвечала интересам обеих сверхдержав. Как отмечал корейский специалист Янг Рэ Ким, "избегая в Азии прямой конфронтации со своим главным военным соперником, Соединенными Штатами, Советский Союз стремился сохранить статускво в благоприятных для него международных условиях"24.
Тенденция к демократизации стала распространяться и на другие страны региона. В 1986 г. под давлением населения, части военных кругов и США президент Филиппин Ф. Маркос был вынужден покинуть страну и главой государства стала Карасон Акино. Новое руководство было заинтересовано в американской помощи, одним из негласных условий которой было сохранение американских баз на филиппинской территории. Правительство К. Акино подготовило компромиссный вариант договора о базах (срок старого истекал в 1991 г.), который отодвигал срок их перехода под филиппинский контроль на 10 лет - до 2001 г. Однако в сентябре 1991 г. сенат Филиппин большинством в один голос отказался ратифицировать этот договор. Впрочем, эвакуация американских вооруженных сил с Филиппин была ускорена стихийным бедствием - в результате извержения вулкана на о. Лусон авиабаза Кларк-Филд стала непригодной для использования. Военно-морские силы из Субик-Бэй было решено в течение трех лет частично передислоцировать в Сингапур, предложивший Соединенным Штатам свое содействие.
Установка СССР на нормализацию отношений с КНР, продвижение к урегулированию афганской проблемы и односторонние сокращения советских войск на границах с КНР и в Монголии создали условия для компромисса по проблеме Камбоджи. Несмотря на военное преобладание Вьетнама на территории трех стран Индокитая, вьетнамские силы не могли подавить сопротивления "красных кхмеров". Страны АСЕАН поддерживали коалиционное правительство Демократической Кампучии во главе с Н. Сиануком, выдвигая инициативы по урегулированию ситуации, которые отвергались Ханоем, выдвигавшим собственные предложения.
В 1988 г. по инициативе Индонезии в Богоре была проведена международная конференция по Камбодже, в ходе которой были осуждены одновременно все противостоящие группы в Камбодже, и был инициирован мирный процесс. Эта попытка не принесла 
115

примирения. Только когда в январе 1989 г. вьетнамское руководство заявило о намерении вывести свои войска из Камбоджи к сентябрю 1989 г., открылся путь к созыву Парижской конференции по Камбодже с участием четырех камбоджийских сторон, Вьетнама, стран АСЕАН, СССР, США и КНР. Но и эта попытка не остановила гражданскую войну в стране: Китай продолжал поддерживать "красных кхмеров", а Вьетнам - правительство в Пномпене. Однако США и СССР уже пришли к пониманию о необходимости добиться прекращения поддержки всех камбоджийских сторон извне. Соответственно, Москва стала свертывать свою помощь СРВ, а США - "красным кхмерам". Стремясь не оказаться в изоляции по камбоджийскому вопросу, стало оказывать давление на "красных кхмеров" и правительство КНР.
В результате в 1990 г. по инициативе Австралии под эгидой ООН удалось создать временный совет по прекращению огня из представителей всех камбоджийских сторон и договориться о размещении в Камбодже миротворческих сил ООН для обеспечения условий проведения свободных выборов. В сентябре 1990 г. в Джакарте состоялась еще одна конференция по Камбодже, на которой, наконец, был принят сводный план камбоджийского урегулирования, предусматривавший проведение выборов в стране в 1993 г.

116

Раздел III. ФОРМИРОВАНИЕ ПРОСТРАНСТВЕННОЙ СТРУКТУРЫ СТАБИЛЬНОСТИ В ВОСТОЧНОЙ АЗИИ (1991-1995)
Кризис традиционного лидерства на региональном уровне, так же как и на глобальном, до 1991 г. носил относительный характер. Он не означал упадка военно-политической мощи США, Советского Союза и Китая до уровня, ставившего под вопрос способность каждой из этих держав энергично, в том числе вооруженным путем отстаивать свои интересы. Ослабление лидерства выражалось скорее в падении морально-психологической готовности крупных держав поступать таким образом, то есть продолжать активную, наступательную региональную стратегию. Это в первую очередь затронуло Россию и США,
За ростом сомнений в ее целесообразности стояло, конечно, прежде всего сокращение финансово-экономических возможностей лидеров сохранять высокий уровень военных расходов без ущерба для национальных экономик. Но одновременно важным было и изменение внешнеполитических установок правящих элит наиболее мощных региональных держав: на протяжении второй половины 80-х годов характерные для предшествовавшего периода синдромы "внешних опасностей" постепенно преодолевались - прежде всего это относилось к отношениям СССР и США, а затем - СССР и КНР.
Однако со структурной точки зрения еще более значимым было не столько "самоограничение" лидерства и принижение его роли, сколько постепенное изменение типа взаимоотношений держав-лидеров со странами "зоны пространства" в сторону усвоения первыми черт и правил поведения последних. Именно это "опространствение" внешнеполитического поведения США, Японии, а 
117

затем и России, их отказ от типических принципов лидерской линии - таких как примат односторонних действий, почти демонстративная иерархия предпочтений в отношениях с другими государствами, жесткость в отстаивании своих идей и предложений - характеризует движение региональной структуры к пространственному типу самоорганизации.
118

глава 4. восточноазиатская подсистема в условиях кризиса миросистемного регулирования
Картина, складывающаяся в регионе, достаточно многолика и противоречива, чтобы сказанное выше не казалось дискуссионным - слишком уж много специфических черт открывается в восточноазиатской ситуации. Из них со структурной точки зрения одна интересует нас более других. Состоит она в том, что Восточная Азия сегодня остается единственным регионом мира, в котором продолжает явно преобладать экономический тип регулирования международных отношений, тогда как на глобальном уровне, так же как на уровне европейской и центрально-евразийской подсистем международных отношений, наблюдаются все признаки кризиса миросистемного регулирования1, важнейшими проявлениями которого являются, во-первых, массированный рост региональной конфликтности, во-вторых, неэффективность имеющихся механизмов их мирного урегулирования, и в-третьих, своеобразный "обратный рост" значения военно-силовых воздействий как нежелательного, но часто единственно возможного средства сдерживания "рассеянной" нестабильности. Именно эта черта сохранение экономической доминанты региональных отношений и отсутствие зримого возрастания военного фактора, как представляется, во многом предопределяет успех перерождения восточноазиатской структуры отношений из лидерской в пространственную.
4.1. Региональные последствия трансформации мировой структуры
Американский китаевед Томас Робинсон в своей новой работе предложил выделить четыре основополагающие черты регионального развития в последние десятилетия: отсутствие активной вовлеченности сверхдержав в региональные конфликты, за исключением ситуаций во Вьетнаме и Афганистане; избежание прямого столкновения между ними в Азии; возникновение при поддержке великих держав "подсистем региональных равновесий" в Северо-Восточной, Юго-Восточной и Южной Азии; расслоение (бифуркация) Азии в экономическом отношении на островную и континенталь
119

ную, каждая из которых обладает ярко выраженной спецификой и первая из которых явно лидирует2. Не относясь к вопросу об экономической доминанте восточноазиатской подсистемы, наблюдения Т. Робинсона дают аргументы в пользу ее существования, поскольку в целом они указывают на относительное падение роли военно-силовых факторов в региональной подсистеме.
В самом деле, если в Европе, на Ближнем Востоке и южной периферии России военные методы, угрозы и озабоченности стали все более явно определять логику межгосударственного взаимодействия, то в Восточной Азии - просто ли по инерции или в силу сложившейся здесь более гибкой, подвижной и устойчивой перед колебаниями структуры обеспечения стабильности - продолжает доминировать тенденция экономизации региональной жизни, сохраняющаяся еще с того времени, как еще со второй половины 70-х годов центральной проблемой биполярной конфронтации была межблоковая конкуренция за экономическое превосходство, окончившаяся экономическим истощением СССР и прорывом западных стран к новым научно-техническим рубежам и пост-индустриальному обществу.
а) Политический фон региона к моменту распада СССР
Именно на фоне ослабления "военной тревоги" происходило ускоренное экономическое развитие АТР. В 1989-1993 гг. Япония, например, опережала все развитые страны мира по темпам прироста ВНП - 2,7%. ВНП США в эти же годы увеличивался в год на  1,7% (для сравнения: средний показатель для Франции за тот же период составил 1,5%, а для Великобритании - всего 0,3%; экономика Германии после объединения росла еще медленнее). В это же время ВНП Китая увеличивался в среднем на 8,6%, Южной Кореи - на 7,1%, Тайваня - на 6,5%, стран АСЕАН - на 6,7%3.
В 1992 г. на долю только двух стран региона (США и Японии) приходилось 40% мирового ВНП4, 20,9% мирового экспорта и столько же мирового импорта5. Торговля Соединенных Штатов со странами АТР более чем на одну треть превышает торговлю с Европой. Товары, причем далеко не только сырьевые, японского, южнокорейского, китайского, тайваньского, гонконговского и асеановского производства превратились в стабильный компонент американ
120

ского внутреннего рынка. Американские компании импортируют из Восточной Азии больше, чем из любого другого района мира. Причем все страны региона за исключением Австралии и Брунея имеют в торговле с США положительное сальдо, во многом благодаря которому некоторые из них - прежде всего Япония и Тайвань, накопили огромные валютные резервы и превратились в ведущих мировых инвесторов и доноров для развивающихся стран6.
Как очевидно, опираясь на опережающие по отношению к другим странам темпы экономического роста, в хозяйственных процессах все более видную роль стали играть развивающиеся государства (четверка НИС [Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур], а затем и государства АСЕАН), заметно укрепившие свои позиции в экономической жизни Восточной Азии и мировой экономике в целом. По мере успехов в развитии молодые государства стали существенно иначе воспринимать как общую расстановку сил в региональной ситуации, так и свою собственную роль в ней.
Главный психологический итог 80-х годов в этом смысле состоял в том, что развивающиеся страны убедились в своей способности, не вступая в конфликт с лидерами, заставить их, включая США и Японию, считаться с мнениями и интересами малых государств при помощи методов "пассивного сопротивления" и не прибегая к резким дипломатическим или политическим шагам. Иными словами, малые и средние страны, тон среди которых задавали государства АСЕАН, не противопоставляя себя более сильным игрокам, одновременно посредством многократных, но деликатных по форме отказов строить региональное экономическое и политическое сотрудничество на американских или японских условиях, в конце концов навязали лидерам свою логику консенсусного взаимодействия, которая при объективном неравенстве возможностей лидеров и "стран пространства" фактически означала уступки первых в пользу вторых. По сути дела, Соединенные Штаты впервые в послевоенные годы попытались "вписаться" в логику и структурару чисто "пространственных" отношений, фактически возникших и утвердившихся без участия и отчасти вопреки мнению Вашингтона.
На структурном уровне это был значимый сдвиг. К началу 90-х годов в АТР фактически существовало два взаимодействующих, но в значительной степени автономных комплекса межгосударственных отношений, основанных на принципе динамической стабильности. Первый представляло собой японо-американское 
121

партнерство. Вторым было сотрудничество стран АСЕАН. Причем отношения между двумя комплексами строились на логике, существенно иной, чем отношения внутри каждого из них. Все сильнее завися друг от друга, США и Япония стремились найти путь к взаимным уступкам ради ускоренного соразвития. Аналогично, и государства АСЕАН, сознавая хрупкость позиций каждого из них в отдельности, пытались преодолевать свои нескончаемые споры и противоречия в рамках установки на сохранение солидарности и единства, даже если при этом ближайшие интересы отдельных стран не были реализованы в полной мере.
Однако отношения между обоими "очагами" динамической стабильности в регионе развивались все же по логике традиционного балансирования в духе "реальполитик" - тот, кто чувствовал себя сильнее, стремился навязать свое видение (пусть и не обязательно в грубой форме) тому, кто слабее. То, что Соединенные Штаты, условно говоря, позволяли делать Японии, от которой они в экономическом смысле сильно зависели, казалось непозволительным для восточноазиатских НИС, роль которых для США не была столь зримой. Такая фактическая дискриминация была достаточно серьезным политико-психологическим препятствием для развития тихоокеанского сотрудничества. Согласившись с правилами игры, шедшими со стороны развивающихся стран в 90-х годах, лидеры фактически открыли путь к соединению двух очагов динамической стабильности в более обширное пространственное поле, в рамках которого логика взаимодействия уже не могла оставаться чисто лидерской, поскольку своим существованием это новое интегрирующееся пространство было обязано вынужденным согласием США и Японии "преодолеть в себе" логику лидерского поведения.
Разумеется, процесс реорганизации региональной структуры по "пространственному" типу не однолинеен и не прост. Хотя бы потому, что как ни автономна восточноазиатская подсистема международных отношений от европейской и центральноевразийской, распространения дестабилизирующих тенденций на АТР, раз уже они стали нарастать во всем мире, избежать нельзя. В этом смысле, если и есть основания для сдержанного оптимизма, то их стоит связывать не с возможностью Восточной Азии изолироваться от деструктивных явлений, а скорее с ее способностью лучше к ним адаптироваться - в том числе и благодаря присущей ей гибкой, динамической структуре. Но в оценке региональных перспектив 
122

приходится исходить из многослойности и противоречивости региональной ситуации в том виде, как она складывается на фоне распада биполярности и кризиса миросистемного регулирования.
Экономизация международных отношений в 70-х и 80-х годах была возможна сама по себе лишь на фоне высокого уровня международной стабильности, достигнутого и закрепленного благодаря биполярной конфронтации СССР и США. Хотя, как отмечалось в предшествующих главах, структура региона в 60-80-х годах во многом утратила черты биполярной в том, что касалось появления нового мощнейшего экономического центра в лице Японии и нарастания плюрализма политических ориентации малых и средних стран, в военно-силовом отношении мир в целом оставался, безусловно, биполярным. Глобальная военно-силовая биполярность проецировалась на регион, обеспечивая ему, по выражению министра обороны Австралии Роберта Рэя "некую данность" в виде общей рамки стабильности, внутри которой азиатско-тихоокеанские страны могли переориентировать свои ресурсы на экономическое развитие7, имея фактические (но не формальные) гарантии против возникновения общерегиональной войны, хотя и не будучи застрахованными от ограниченных локальных конфликтов.
Однако такая ситуация, в целом благоприятная для экономического развития региона, во многом должна была зависеть от сохранности опорной структуры стабильности, которой оставалась биполярность. Но это также должно было означать, что разрушение биполярных опор могло закономерно результироваться в падение уровня региональной стабильности, рост конфликтности отношений между местными странами и своего рода деэкономизацию региональной политики в форме обратного переключения внимания местных стран на вопросы обеспечения безопасности под влиянием растущих опасений внешних угроз. Однако этого не произошло. Ломка биполярной структуры мира не имела для АТР таких негативных последствий, которые она имела для Европы.
Думается, для этого было как минимум две основные причины. Первая связана с окраинным, периферийным положением Советского Союза и России в АТР. Будучи центральным элементом конфронтационной стабильности в Европе, СССР играл гораздо менее важную структурную роль в Восточной Азии. Сообразно тому и его разрушение, резко дестабилизировавшее обстановку на западе евразийского массива, не оказало аналогичного воздействия 
123

на востоке. Второй причиной представляется устойчивость, которую обнаруживает пока Китай по отношению к идущей с запада волне национального самоопределения. Эта устойчивость во многом связана с жестким авторитарным характером политической системы КНР, но одновременно и с продолжающимся в Китае экономическим подъемом, позволяющим государству сдерживать центробежные тенденции в своей стране еще и экономическими методами.
Более того, распад биполярности кое в чем был Восточной Азии даже полезен: с точки зрения долгосрочных перспектив произошло относительное упрочение конкурентных позиций АТР по отношению, например, к Западной Европе. Практически не замедлилась тенденция к перемещению центра мировой экономической динамики из Атлантики в Пасифику. Скорее наоборот, объединение Германии, образование на востоке Европы конгломерата относительно слабых и неустойчивых государств, новый виток войн на Балканах возложили на западноевропейский центр дополнительное бремя экономической, политической и военно-стратегической адаптации к происходящему на востоке Европы. И хотя есть основания полагать, что в отдаленной перспективе освоение восточноевропейского хозяйственного пространства западноевропейскими державами принесет "Европе Сообществ" крупные выигрыши, в среднесрочном плане текущие затруднения, усугубленные как имеющимися очагами нестабильности, так и относительно малой предсказуемостью положения в европейских постсоветских государствах могут существенно ограничивать конкурентоспособность Европы и евро-атлантических связей по отношению к Восточной Азии и транстихоокеанским отношениям.
Не менее важно и то, что самосознание и политическая философия правящих элит стран восточноазиатского ареала (включая Японию, Китай, страны АСЕАН), современный политический облик которого в основных чертах сформировался в ходе третьей, предшествовавшей нынешней, волны национального самоопределения, к настоящему времени достигли уровня "зрелого", "насытившегося" национализма, тяготеющего к самореализации в относительно умеренных, реформистских формах. Эта черта восточноазиатского культурного и политико-психологического ландшафта резко контрастирует с повсеместным подъемом "молодого" и радикального национализма в Восточной и Юго-Восточной Европе, 
124

с которым в первую очередь и связан столь заметный упадок региональной стабильности в западных районах Евразии. Соответственно, при всем имеющемся потенциале непредсказуемости, тихоокеанская Азия сегодня является более стабильной зоной, чем Восточная Европа, а также Ближний и Средний Восток, и имеет относительно лучшие шансы оставаться таковой в ближайшее десятилетие.
В пользу такого вектора развития будет работать устойчивая тенденция ускоренного экономического развития региона, распространившаяся в последние годы и на Китай. По некоторым оценкам Мирового банка, приводимым в западной печати, именно Китай может обладать к 2010 г. крупнейшей экономикой в мире, хотя в отношении перспектив хозяйственного роста последнего в новейшей литературе высказываются и достаточно скептические мнения, некоторые из которых кажутся достаточно убедительными с экономической точки зрения8. Таким образом, в целом предпосылки для стабильного развития ситуации в АТР достаточно весомы. Вместе с тем, эта констатация не снимает вопроса о слабостях восточноазиатской структуры и ее уязвимых точках.
б) Специфика современной региональной структуры
Во-первых, трудный ход экономической реформы в России на фоне крупномасштабных сокращений масштабов российского военного присутствия на Дальнем Востоке сделало его сугубо пассивным. С одной стороны, это ослабило опасения восточноазиатских стран по поводу реальных и гипотетических устремлений Москвы в регионе. С другой - привнесло в регион неопределенность, поскольку проблематичной стала способность России выступать сдерживающим фактором по отношению к КНР. Сам Китай, опираясь на возросшие возможности, стал проявлять признаки поворота к более напористой внешней политике - пока что в южном направлении, что вызвало рост никогда не исчезавших опасений стран региона в отношении китайских устремлений. Американский исследователь Майкл Антолик осторожно, но не двусмысленно замечает по этому поводу: "Пока Китай остается загадкой, кое-кто начинает подумывать о том, что ответ на нее отчасти может быть связан с Россией"9.
125

Во-вторых, Соединенные Штаты не проявляют стремления увеличивать лежащее на них бремя военного присутствия в регионе. Вопрос о переоценке американских стратегических обязательств перед тихоокеанскими странами не снимается с повестки дня, хотя Вашингтон не обнаруживает признаков настроенности на резкие изменения в этой области. Сингапурские обозреватели в этой связи более чем откровенно замечают: "Надежность американского сдерживания в АТР и обязательства США перед регионом несколько размываются и будут размываться в дальнейшем"10.
С ними согласуется и мнение британского исследователя Лоренса Мартина, который полагает, что в будущем Соединенные Штаты будут следовать логике только "избирательной вовлеченности" в дела тех или иных регионов, отказавшись от глобального интервенционизма. Лишь возрождение в какой-либо форме "агрессивного СССР" могло бы вынудить США "вернуться к более знакомой им роли в мировой политике", - пишет он11.
Как бы то ни было, очевидно, что ослабление активности "старых" региональных лидеров в принципе может привести не только к закреплению "пространственной" организации региональной среды, как было бы оптимально. Но оно может спровоцировать и активизацию попыток отдельных стран региона - прежде всего Китая, при определенных условиях, возможно, Японии или Индии
- противопоставить новой, "пространственной" организации региона традиционную лидерскую модель взаимоотношений, просто модернизированную с учетом изменения соотношения сил, например, между КНР и ее потенциальными стратегическими конкурентами
- Россией, Японией, Индией и Соединенными Штатами, не говоря уже о средних странах региона, таких как Вьетнам и Индонезия.
В связи с этим рассуждением показательными могут считаться выводы, которые делают китайские ученые. Сотрудник Центра мира и развития при Китайской ассоциации международных дружественных контактов (КНР) Цин Юнчжун (Qin Yongchun), например, пишет: "Япония начала превращаться из экономической державы в политическую, Китай вступил в пору всеобщего экономического развития, Корейский полуостров все быстрее продвигается к объединению. А в это время США и Россия в силу продолжающегося упадка их мощи и нарастания внутренних проблем уделяют в своей политике все меньше и меньше внимания Северо
126

Восточной Азии. Баланс сил... сдвигается в пользу азиатских стран"12.
В-третьих, выпадение тезиса о "советской" ("российской") угрозе, которое стало следствием очевидной военной слабости Москвы, во многом разрушило тщательно оберегавшуюся, но довольно хрупкую политико-психологическую основу американского военного присутствия США в регионе в тех масштабах и формах, в каких оно сохранялось после вьетнамской войны. Соответственно, новый стимул получили если не центробежные, то явно ревизионистские тенденции в рамках американской системы региональной безопасности.
В первую очередь это коснулось американо-японского союза, в рамках которого систематически подогревавшиеся, преувеличивавшиеся обеими сторонами мотивы "опасности с севера" и, как следствие, важности военного партнерства США и Японии против Москвы служили основным противовесом нараставшим между обеими странами экономическим трениям, которые в силу гипертрофированного восприятия их американским общественным мнением стали источником деструктивных тенденций в сотрудничестве Вашингтона и Токио. Потребность адекватного новым реалиям теоретического обоснования важности американо-японского союза, переформулирования его логики и целей, хотя она и осознается правящими элитами США и Японии, все еще не реализована в новую концепцию их партнерства в регионе с учетом существенно меняющихся ролей Китая и России и их устремлений в отношении Вашингтона и Токио.
В-четвертых, не однозначными для региональной стабильности оказались последствия курса России на Корейском полуострове. С одной стороны, нормализация отношений с Республикой Кореей и заключение российско-южнокорейского договора (ноябрь 1992 г.) было крупным успехом молодой российской дипломатии и означало косвенное, опосредованное подключение Российской Федерации к американской стратегической системе в АТР. С другой - резкий отказ от попыток сохранить потенциал для влияния на внешнюю политику КНДР, несмотря на репрессивный характер северокорейского режима, оказал дестабилизирующее воздействие на ситуацию.
Лишившись даже и символической поддержки Москвы и столкнувшись с нарастанием стремления Пекина отказаться от односторонней поддержки КНДР в пользу равноудаленных отношений 
127

с обоими корейскими государствами, Пхеньян продемонстрировал в 1993-1994 гг. весь набор холерических защитных реакций (синдром "мыши в углу"), наиболее опасной из которых было приостановление членства КНДР в Договоре о нераспространении ядерного оружия и форсирование разработок собственной атомной бомбы. Международное сообщество в целом, также как и новое руководство КНДР, принявшее власть летом 1994г., дипломатически оказалось в крайне сложном положении во многом вследствие той изоляции, в которой Пхеньян оказался не в последнюю очередь из-за недооценки Москвой важности российско-северокорейских отношений.
В-пятых, промедление России с формулированием ее национальных целей в отношении Казахстана и новых государств Средней Азии внесло элементы неопределенности в ядерный треугольник Россия - Китай - Казахстан. Несмотря на попытки Казахстана сохранить "особые" отношения с Россией, российское руководство упустило возможность сформировать союз с Казахстаном по модели американо-японского, то есть на базе предоставления ядерных и иных гарантий Казахстану в обмен на делегирование Казахстаном России ряда привилегий и полномочий, связанных с выполнением делегируемых ей казахстанской стороной функций.
Кроме того, подъем этнического национализма в Казахстане, и, в еще большей степени, в Узбекистане, Таджикистане и Киргизии не мог не стимулировать однородные тенденции в китайском Синьцзяне, населенном неханьскими народами. Хотя ядром антикитайских и сепаратистских настроений в Синьцзяне являются прежде всего уйгуры, их националистические устремления встречают отклик и понимание в других неханьских этнических сообществах Синьцзяна - казахском, киргизском, узбекском. Разумеется, эти устремления могут рассчитывать на сочувственное отношение со стороны части правящих элит пограничных с Китаем новых государств Средней Азии, а в меньшей степени и Казахстана.
Обрамляющей рамкой всех этих дестабилизирующих тенденций в центральноазиатском субрегионе выступает исламизм, значение которого сегодня вряд ли стоит драматизировать в силу столь очевидной его раздробленности на уровне международно-политической практики, хотя и не приходится игнорировать принципиальную возможность использования ислама националистическими тече
128

ниями Средней Азии в качестве символического маркера, противопоставляющего единение относительно слабых, разрозненных и внутренне конфликтных неханьских групп в Синьцзяне наступающей мощи демографического давления этнических китайцев.
В-шестых, в АТР происходит постоянное наращивание оборонных усилий отдельных государств и рост их военных расходов - при том, что во всем мире оборонные затраты сокращаются. Правда, в оценках этой тенденции нет единства мнений. Ряд экспертов настаивают, что восточноазиатские страны не наращивают вооружения, а только заботятся о модернизации своих давно устаревших оборонных потенциалов в качестве реакции на ослабление стабилизирующей роли советско-американской конфронтации. По их мнению, этот процесс нельзя охарактеризовать как гонку вооружений, так как военные бюджеты местных стран растут не быстрее, чем их ВВП (GDP)13. Вместе с тем, специалисты оспаривают этот взгляд, подчеркивая, что наряду с модернизацией тихоокеанские страны стремятся приобрести возможности "для проецирования мощи", то есть возможности наступательные - такие как современная авиация и военно-морские силы.
В качестве потенциальных центров "субрегиональной милитаризации" называются Корея, Тайвань, а также Япония. В этом ряду часто называют и Китай, который быстро увеличивает свои военные расходы начиная с 1985 г.14 Особо обозреватели указывают на повышение роли военно-морских вооружений КНР и Японии, рост значения которых оттеняется резко свернувшейся активностью Тихоокеанского флота России, корабли которого большую часть года проводят в своих портах15.
Проблема обеспечения стабильности в регионе приобрела актуальность как минимум в том смысле, что для местных стран стала очевидна необходимость каких-то новых гарантий и механизмов, которые были бы способны компенсировать быстрое вымывание из региональных отношений фактора российского присутствия как фактора, объективно ограничивавшего пределы односторонних действий других региональных лидеров - США, КНР и Японии. Как отмечает американские исследователи Дэвид Йотц и Пол Милфорд, в регионе существуют "усиливающиеся настроения в пользу создания какого-то режима, способного заменить структуры безопасности эпохи холодной войны таким образом, чтобы можно было предупредить новую гонку вооружений и вос
9-1064	129

препятствовать быстрому возвышению региональных военных держав, в особенности Японии"16.
Проблема, однако, оказалась в том, что долгие годы американская политическая мысль, также как и советская/российская, главным образом концентрировали усилия на попытках приложить европейские схемы стабилизации обстановки к восточноазиатскому региону. Вера во всесилие и универсальную значимость европейского опыта и его превосходства были настолько сильны, что способность местной среды породить собственные ответы на, казалось бы, всеобщие и хорошо понятные вызовы даже не обсуждалась. Только кризис дерегулирования, обнаживший все слабости и пороки стабилизации международных отношений "по-европейски", заставил задуматься о том, что могут и должны существовать варианты обеспечения ее "по-азиатски".
Поиск этих гарантий и механизмов идет не по пути создания системы коллективной безопасности, как в Европе, а скорее по линии "мягкого", неинституционного сотрудничества на двусторонней, а в последнее время и многосторонней основе. Разница между европейскими и тихоокеанскими концепциями обеспечения стабильности заключаются прежде всего в том, что первые тяготеют к логике сдерживания, жестко структурированных обязательств и отношений, союзов, массированному военному присутствию с ярко выраженной направленностью против того или иного потенциального противника. В АТР логика стратегов определяется скорее стремлением избежать конфликта при помощи диалога и укрепления доверия. Такой подход налагает гораздо меньше обязательств на военную политику стран-партнеров. Для восточноазиатских стран стабильность подразумевала прежде всего упорядочение перемен, а не просто поддержание статус-кво.
Таким образом предлагает интерпретировать ситуацию Томас Вилборн, в своих рекомендациях по поводу политики администрации Б. Клинтона в АТР написавший: "С учетом динамичности азиатско-тихоокеанского региона Соединенным Штатам необходимо утверждать видение стабильности, которое бы акцентировало инициируемые изнутри региона мирные перемены. Более того, такое понимание стоило бы применять на практике посредством оказания поддержки тем из региональных структур, которые как раз и пригодны для управления процессами этих региональных перемен при сохранении стабильности в АТР"17. Под таковыми, при этом, 
130

автор подразумевает в первую очередь организации малых и средних стран - АСЕАН и Форум южной части Тихого океана. Логика Т. Вилборна тяготеет, разумеется, не к тому, чтобы возложить на эти группировки основную ответственность за поддержание региональной стабильности - для этого они слишком маломощны.
По его мысли, организации малых стран заслуживают поддержки, а их опыт - освоения Соединенными Штатами по нескольким причинам. Во-первых, потому, что в отличие от лидеров, опирающихся преимущественно на двусторонние связи, малые страны уже практически создали и теперь отлаживают механизм более или менее широкого диалога по вопросам безопасности. Следовательно, если принять за данность, что многосторонний подход вообще имеет в Восточной Азии перспективы, то политикодипломатическое преимущество уже сегодня - за малыми странами. Во-вторых, местные государства смогли выработать и доказать жизнеспособность переговорной манеры, построенной на "мягких согласованиях" и консенсусах как форме дипломатического взаимодействия, наиболее приемлемой для восточноазиатской традиции; принятие такой формы диалога лидерами региона могло бы снять или существенно смягчить остроту проблемы "психологического отторжения" и почти естественной подозрительности, с которой малые государства как правило относятся к инициативам более сильных держав - будь то США, Япония или КНР. В-третьих, и эта мысль Т. Вилборну особенно дорога, организации малых стран свободны от "системного порока", присущего комплексу американских стратегических партнерств в АТР (от союзов с Японией и Южной Кореей до АНЗЮС), поскольку первые рассчитаны на достижение управляемости региональных сдвигов, а второй - главным образом на их предотвращение.
В современной литературе вопрос о будущем восточноазиатской структуры стабильности является предметом достаточно оживленной полемики. В основном, как это было типично для предшествовавших двух десятилетий, противоположные мнения высказываются в рамках двух подходов - реалистического и моралистского18. Из них первые полагают, что в условиях падения роли старых лидеров (США и России) происходит быстрое движение региона в направлении "обычной" многополярности и что, следовательно, стабильность будет регулироваться в этой части мира, как и положено в схеме классического "баланса сил", через противостояние, 
131

взаимное сравнивание и конкуренцию новых и старых лидеров друг с другом и между собой. "Равновесие" региональной подсистемы может быть достигнуто в процессе такого взаимодействия, которое по определению окажется более или менее стихийным.
Моралисты, "как и положено", упрекая реалистов в абсолютизации национально-государственных устремлений отдельных государств и их конкуренции, предполагают, что стихийность в межгосударственном взаимодействии будет ограничена сознанием возрастающей "взаимозависимости" (прежде всего экономической) стран региона. Имеется в виду, что восточноазиатские государства, по-видимому, включая КНР и Россию, исходя из важности своих торгово-хозяйственных отношений с США, Японией и между собой, станут стремиться избежать крупных конфликтов и в силу этого будут тяготеть во внешней политике к разумному самоограничению.
Думается, однако, что примирение между крайностями обеих точек зрения в конкретной ситуации тихоокеанской Азии сегодня в принципе возможно в рамках структуралистского подхода. Смысл его в данном случае может состоять в допущении, согласно которому осознание взаимозависимости и важности интеграции само по себе вряд ли сможет ограничивать пробудившиеся (или просто проступившие на поверхность, "обнажившиеся", если воспользоваться геологическим термином) мотивации отдельных государств, если оно (осознание) не будет закреплено структурно.
При такой постановке вопроса важно различать его собственно структурный и организационный аспекты. Под структурным закреплением в этом случае понимается придание тем или иным составляющим внутрирегиональных межгосударственных связей (или всему их комплексу) характера устойчивой воспроизводимости. Если таковая присутствует - в организационно оформленном (японо-американский союз) или неформализованном (США-Тайвань) виде, - то и можно говорить о структурированности отношений. Причем сама эта структурированность в оценочном смысле нейтральна - она может быть позитивной (отношения стран АСЕАН или российско-монгольские связи) или негативной (советско-китайские отношений в 70-х годах). Главный ее признак - устойчивая воспроизводимость. При таком понимании очевидно, что стабильность азиатско-тихоокеанской подсистемы будет зависеть от того, в какой мере устойчиво в региональных связях будут вос
132

производиться отношения, основанные на стремлении практически сотрудничать в области экономики и избегать военных противостояний.
Роль ограничителя стихийности, таким образом, отводится не политической психологии как таковой, то есть пониманию важности интеграции и взаимозависимости (которая может быть различной не только у разных стран, но даже у разных правительств в пределах одной страны), но, скорее, определенным качественным сдвигам во внешнеполитических философиях отдельных государств, закрепленным многократно, устойчиво и органично воспроизводимой практикой кооперационного взаимодействия, преодоления "избыточного" национального самоутверждения, примата односторонних действий.
Специфика АТР в том, что организационное оформление тех или иных региональных связей в этой части мира, как правило, следовало за процессом практической структуризации отношений, а не опережало его - как это во многом происходило в 40-х и 50-х годах в Европе, где НАТО и ЕЭС складывались изначально скорее как своего рода развернутые планы западноевропейского сотрудничества, формальные институты, лишенные реальной наполненности. Попытка же приложить такой "опережающий" проект к АТР, имеется в виду неудачная попытка превратить Манильский пакт в эффективную структуру сдерживания, явно не удалась. Хотя элемент "опережающей оформленности" изначально присутствовал и в АСЕАН, в. целом организационное оформление тех или иных отношений между странами региона происходило после того, как сами отношения достигали уже довольно высокого уровня структурированности.
Тот факт, что сегодня общерегиональной организации в АТР нет, - это, пожалуй, показатель незавершенности структурирования региональной подсистемы в целом. Но эта незавершенность не исключает наличия в ее рамках достаточно хорошо структурированных комплексов отношений - как оформленных, так и не оформленных (отношения КНР - АСЕАН, Россия - Тайвань) пли оформленных частично (АСЕАН - страны Индокитая). Между этими комплексами как раз и структурируются сегодня общерегиональные отношения. Еще раз стоит подчеркнуть: они структурируются в том или ином виде во многом независимо или во всяком случае автономно по отношению к процессам создания тех или 
133

иных региональных организаций. Последние упрощают, конечно, процесс этого структурирования, снабжая его механизмами сопоставления и корректировки взглядов на проблемы регионального развития, но не заменяют его. В отличие от Европы, в региональных отношениях неформальное структурное начало сосуществует наравне с формализованным, не уступая ему по значимости. Потому и отношения АСЕАН с КНР, слабо оформленные формально, представляют собой сегодня ключевой элемент стабильности в восточноазиатской подсистеме.
4.2. "Ядро": отношения малых и средних стран с Китайской Народной Республикой
Этот блок отношений представляется для региональной стабильности ключевым в том смысле, что от его устойчивости развития зависит общерегиональная обстановка. Во-первых, географически отношения Китая с новыми индустриальными и индустриализирующимися странами занимают в Восточной Азии центральное положение, тогда как, например, мощные блоки политических отношений США с Японией и Южной Кореей сконцентрированы прежде всего в северной части региона.
Во-вторых, в силу опережающих темпов роста экономик КНР и малых государств, именно с их хозяйственным взаимодействием как между собой, так и с региональными экономическими гигантами - Японией и США - связываются перспективы дальнейшего повышения роли АТР в международных экономических отношениях.
В-третьих, с точки зрения реальности региональных угроз, отношения континентального Китая с его малыми южными и юговосточными соседями наименее "зарегулированы" юридически и политически; имеющиеся в этой части взаимно налагающиеся территориальные притязания (на острова Спратли, которые включают в себя группу Парасельских островов, например, одновременно претендуют КНР, Тайвань, Вьетнам, Малайзия, Филиппины и Бруней; из них на Парасельские острова, в частности, реально контролируемые КНР, претендует Вьетнам19) остаются вне рамок переговорных процессов и являются потенциально более дестабилизирующими, чем "устойчиво неподатливые" территориальные 
134

споры КНР с Японией (из-за архипелага Сэнкаку), Японии с Россией (Южные Курилы20), Южной Кореи и Японии (острова Такэсима [Токто])21 или даже пограничные разногласия Китая с Вьетнамом, а также с Россией и центральноазиатскими странами СНГ22.
а) Новая роль Китая в региональном контексте
Важно, что, будучи "ядром" стабильности в регионе, отношения по линии КНР - малые и средние страны практически не обладают потенциалом саморегулирования, самостабилизации. Иначе говоря, стабильность внутри "ядра", то есть непосредственно между Китаем и его более слабыми соседями основывается по существу только на "доброй воле" сторон или, возможно, точнее было бы сказать, на отсутствии готовности каждой из сторон проводить более напористый курс в территориальном споре; причем сдержанность малых стран определяется осознанием их слабости по отношению к КНР, а осторожность Китая - необходимостью учета позиций и возможных реакций не столько его непосредственных оппонентов по спору, сколько внешних держав - США, Японии, а также России.
При такой структуре взаимных отношений оказывается, что, хотя "ядром" стабильности в Восточной Азии являются отношения КНР с АСЕАН и НИС, сама эта стабильность во многом гарантируется наличием "внешней оболочки" ядра, под которой понимается система американского стратегического присутствия в АТР в ее взаимодействии как непосредственно с КНР, так и с Россией, которая в структурном смысле способна быть едва ли не единственным серьезным противовесом Китаю с севера. При таком понимании региональной структуры объяснимым становится возросший в 90-х годах интерес малых и средних стран к отношениям с Москвой и их беспрецедентное для последних двух-трех десятилетий стремление сохранить российское участие (если не присутствие) в качестве стабильного компонента региональных отношений.
Усиление позиций Китая в международных отношениях в Восточной Азии беспрецедентно для послевоенного периода. Категоричность такого заключения - почти всеобщего как в российской науке, так и в зарубежной - возможно, связана с подсознательным соотнесением КНР с ее историческими соперниками в регионе, 
135

главный из которых, Россия, сегодня переживает один из наиболее сложных этапов своей истории, который сопряжен с очень явным ослаблением российских позиций по отношению к Китаю.
Однако прежде всего возрастание значения китайского фактора определялось превращением Китая в один из наиболее динамичных центров экономического развития в азиатско-тихоокеанском регионе, а также ростом материального и политико-психологического потенциала КНР для проведения энергичной внешней политики с ориентацией на расширение сферы китайского влияния и присутствия в зоне исторического, культурного, демографического, хозяйственного и политического преобладания Китая.
Анализ обширной литературы по современному положению Китая в международных отношениях убеждает, что среди мотивов, определяющих отношение внешнего мира к Китайской Народной Республике, ее политике и возможным колебаниям ее международного курса в ближайшие годы преобладают следующие.
Во-первых, учет растущего экономического влияния КНР, желание обеспечить доступность ее рынка для зарубежных промышленных изделий, обеспечить надежность иностранных инвестиций при сохранении их высокой рентабельности.
Во-вторых, желание удержать КНР на позиции относительной открытости внешнему миру, нацеленности на мирное торгово-хозяйственное сотрудничество как с сопредельными странами, так и ведущими центрами международного развития - Соединенными Штатами и Западной Европой.
В-третьих, стремление оказать влияние на социальную политику КНР, связанную с демографическим ростом, курс в области эмиграции и сделать более предсказуемым демографическое влияние Китая в целом, вызывающее опасение как индустриально развитых стран Запада (из-за нелегальной китайской эмиграции в Калифорнию и другие тихоокеанские штаты США, например), так и сопредельных с Китаем азиатских государств от России до Малайзии.
В-четвертых, необходимость сохранить диалог с КНР по вопросам военной политики с тем, чтобы влиять на масштабы модернизации военного потенциала КНР или как минимум своевременно уловить способность Китая представлять реальную угрозу для безопасности стран-соседей и существенно изменить поведение китайской стороны в региональных территориальных спорах 
136

прежде всего в отношении островов Спратли в Южно-Китайском море, вопрос о принадлежность которых является частью гораздо более обширной региональной проблемы освоения нефтяных месторождений континентального шельфа и морского дна районов акватории Тихого океана, прилежащих к Восточной Азии.
В-пятых, естественное желание сохранить конструктивные отношения с Китаем и избежать неблагоприятных для КНР изменений внешней среды в период ожидаемой внутриполитической неустойчивости, связанной с возможным соперничеством реформистской и консервативной линий в руководстве КНР после того, как выдвиженцы Дэн Сяопина не смогут полагаться на его моральную поддержку и верховенствующую политическую санкцию.
В целом, таким образом, внешний мир настроен на продолжение мирной интеграции КНР в экономические и политические отношения с ним, рассчитывая, что уже существующие отношения взаимозависимости КНР, с одной стороны, и США, Японии, стран АСЕАН - с другой, рано или поздно приведут в размыванию потенциала рерадикализации китайской внешней политики таким образом, что прогнозируемое резкое усиление региональных экономических, политических, а при некоторых обстоятельствах и геостратегических позиций Китая не даст пропорционального приращения агрессивности его поведения.
Вместе с тем, сомнения в отношении Китая - общая черта внешнеполитической философии как региональных стран, так и зарубежного общественно-политического мнения в целом. Согласно проводимым американскими центрами в последние годы исследованиям представлений восточноазиатских стран о потенциальных источниках внешней угрозы, наиболее вероятным источником опасности местные страны считают КНР.
Даже чисто экономический аспект "китайского вызова" остается предметом дискуссий среди экспертов23. Ряд исследователей полагают, например, что внешний мир до сих пор не имеет реального представления о масштабах экономических возможностей КНР. По их подсчетам, учитывающим реальную покупательную способность китайского юаня и колебания валютных курсов, сегодня годовой доход на душу населения в КНР фактически составляет 1500 - 3000 долл. США (официальная цифра - 458 долл.)24, а по размерам совокупного внутреннего продукта Китай выходит на второе место в мире, уступая только Соединенным Штатам, но 
137

превосходя Японию, которая долгое время считалась по этому показателю второй державой мира25. Отмечается, что с 1978 г. размеры китайской экономики и средние показатели уровня жизни населения каждые семь лет возрастали в КНР вдвое. При сохранении таких тенденций, полагают сторонники таких взглядов, после 2000 г. по некоторым абсолютным показателям развития КНР может сравниться с США, хотя в целом Китай будет уступать Соединенным Штатам по уровню жизни и технологической оснащенности производства26.
Правда, в литературе, как уже отмечалось выше, высказываются и менее оптимистические прогнозы развития китайской экономики. Профессор Стэнфордского университета Пол Кругман, в частности, полагает, что в настоящее время размеры экономики КНР составляют не более 40% экономики США, а к 2010 г. даже при благоприятном для Китая ходе развития китайская экономика будет составлять около 82% американской27. Главный же постулат ученого состоит в указании на ограниченность "мобилизационного типа" роста, который, по его мнению, демонстрирует КНР так же, как и большинство других восточноазиатских стран, за исключением Японии. В готовности местных государств отказаться от быстрого улучшения условий жизни ради выигрышей в будущем видит П. Кругман специфику развития стран АТР, но в этом же он усматривает и возможный источник его замедления - по мере того, как население КНР и других стран будет испытывать нарастающее недовольство по поводу "отложенного" удовлетворения его потребностей.
Среди причин возможного замедления роста экономики КНР различные исследователи называют также последствия кадровых перестановок и потенциальной борьбы за власть в "последэновский" период, нарастание противоречий между прибрежными и глубинно материковыми районами КНР в связи с резким ростом разрыва в уровнях доходов населения первых и последних, тенденции к усилению центробежно-сепаратистских настроений28 в регионах и обострению межэтнических противоречий в Китае (прежде всего между ханьцами и исламскими меньшинствами СиньцзянУйгурского автономного района, а в меньшей мере и между ханьцами и монголами во Внутренней Монголии); возможность экологической катастрофы в КНР в связи с гигантскими перегрузками, вызванными ускоренным экономическим развитием, демографиче
138

ским прессингом и глобальным потеплением, ударившим, по мнению специалистов, особенно сильно по китайскому сельскому хозяйству29; наконец, возможные общекитайские социальные потрясения, связанные с эрозией коммунистической системы и ростом скептицизма молодого поколения к таким атрибутам коммунистического правления, как фактическая однопартийность, отсутствие демократических институтов, продолжающийся гнет официальной коммунистической идеологии.
При этом в целом и пессимисты, и "романтики" так или иначе высказывают в связи с Китаем прежде всего существенную озабоченность - возможной конкуренцией со стороны китайских товаров для производителей других стран, ростом деструктивных последствий китайской модернизации для региональной природной среды, перенаселенностью КНР, проблема которой пока что только обостряется в условиях улучшения экономического положения населения; и возникновением, как отмечают авторы, "экономической платформы для военных амбиций". С политической точки зрения особенно много внимания уделяется последним двум проблемам.
Весной 1994 г. анализу положения КНР в международной системе был посвящен специальный доклад Трехсторонней комиссии, вобравший в себя оценки и заключения крупнейших зарубежных экспертов как по Китаю, так и по общим международным проблемам. В нем отмечалось: "Огромное население Китая представляет собой серьезный вызов внутренней стабильности Китая и благополучию его соседей... Эмиграция из Китая вызывает озабоченность в регионе и во всем мире, в особенности нелегальная эмиграция китайских граждан в другие страны. В долгосрочной перспективе оказывать содействие экономическому росту Китая лучший способ избежать массового исхода китайцев, который, конечно же, мог бы захлестнуть мир. При сложившемся положении, если бы 0,1 процента населения КНР решила бы эмигрировать, это бы добавило 1 млн. 200 тыс. чел. к уже имеющемуся числу мигрантов в мире"30.
Правда, вопрос о нелегальной китайской эмиграции в первую очередь беспокоил авторов доклада в том, что касалось попыток незаконного проникновения в США. По явно неполным официальным данным, приводимым исследователями, в 1992 г. число нелегальных китайских эмигрантов в США составило 200 тыс. чел., в 
139

Таиланд - 100, в Испанию - 50, в Гонконг - 35, Японию - 25, Тайвань - 20, Чехию - 20 тыс. чел.31. На фоне сравнительно сдержанных оценок опасности "исхода китайцев" в докладе Трехсторонней комиссии выделяются гораздо более эмоциональные заключения японских авторов. Известный японский ученый Сэйдзабуро Сато, например, говорит о "кошмаре", которым китайская эмиграция может оказаться для соседей КНР в случае дестабилизации внутреннего положения в этой стране. При этом очевидно, что С. Сато прежде всего имеет в виду государства Юго-Восточной Азии и Россию32. Но, например, британские специалисты полагают, что опасность "массовой эмиграции из Китая" вполне реальна и для самой Японии33. Что же касается России, то проблема китайского демографического давления, как очевидно, имеет еще более тревожные очертания и политико-стратегические измерения. 
Хотя экономическое влияние и демографический пресс сегодня являются наиболее зримыми показателями возросших возможностей КНР, западные и японские эксперты единодушны относительно необходимости постоянного слежения за возрастанием военного потенциала Китая. С 1992 по 1994 г. военный бюджет КНР увеличился на 25%, составив 6 млрд. долл. Однако по данным британской печати, реальная величина оборонного бюджета может быть в три - пять раз больше, поскольку официальные показатели не учитывают затрат КНР на проведение военно-технических исследований и т.п.34 При таком уровне военных расходов Пекин может позволить себе не только модернизацию оборонного потенциала, но и разработку новых для КНР видов вооружений, способных перевести военные возможности страны на новый уровень. В то время как Соединенные Штаты и Россия сокращают ядерные арсеналы и свертывают программы военного профиля, китайская сторона не скрывает, что в КНР ведутся работы по разработке нового поколения ядерных вооружений - что, собственно, и является одной из основных причин отказа Китая прекратить проведение испытательных ядерных взрывов35. В целом среди западных экспертов преобладает мнение, что военный потенциал КНР, вооружение и боеспособность НОАК все еще остаются существенно ниже уровня современных требований, однако по всеобщему признанию к началу следующего столетия Китай будет в состоянии полностью ликвидировать это отставание36.

140

Разумеется, само по себе наращивание оборонного потенциала еще не свидетельствует о пропорциональном усилении китайской агрессивности. Речь идет лишь о том, насколько таковая, при неблагоприятном развитии внутрикитайской политической ситуации, может быть подкреплена военно-техническими возможностями КНР. Вместе с тем, стоит размышлять над тем обстоятельством, что внешнеполитическое мышление китайских руководителей довольно консервативно и тяготеет к восприятию международных реалий в традиции классической "реальполитик" - с "типичным для нее акцентом на силе, соотношении сил, логике "игр с нулевой суммой", обостренным чувством "силовых вакуумов", подозрением к долговременным союзам (в духе философии Британии образца XIX в.) и т.п. Изучавший современное внешнеполитическое восприятия КНР специально Д. Шамбо отмечает, что китайское руководство пессимистически оценивает мировую ситуацию в том виде, как она сложилась после окончания советско-американской конфронтации. В Пекине считают международное положение в целом менее благоприятным для КНР и более неустойчивым, а новые конфликты - более вероятными37. Показательно, что, фиксируя такое видение, общественная мысль Китая одновременно признает, что на региональном уровне ситуация складывается для КНР удачно - во многом в результате ослабления, хотя и не окончательного устранения опасности со стороны России38.
Практически значимым представляется и вывод Д. Шамбо о том, что при подобном отношении к мировым тенденциям для Китая будет оставаться характерным стремление обеспечить себе в региональной политике максимальную свободу рук, уклониться от участия в любых союзах, соглашениях и многосторонних режимах и организациях, способных сколько-нибудь серьезно сковать или просто дисциплинировать внешнеполитическое поведение КНР. Такой тип поведения, как полагает исследователь, определяется отношением современной китайской политологии к силе как понятию в высшей степени относительному, к соотношению сил - явлению временному и неустойчивому, а конфигурации мировых отношений - как к эфемерной и преходящей. Сдерживающая логика идей взаимозависимости и интеграции, полагает Д. Шамбо, не имеет серьезной поддержки в политических и интеллектуальных кругах Китая39. Отсюда следует не только тяготение КНР к действиям в духе сугубо односторонних (то есть не согласованных с между
141

народным сообществом) акций, но и возможное желание Китая сыграть на неустойчивости (мнимой или реальной) переходного для региональной структуры момента для усиления своих позиций по отношению как к странам "зоны среды", так и к основным региональным лидерам - Японии, России, США.
Сказанное, конечно, не должно вести к абсолютизации роли самодостаточности во внешнеполитическом мышлении КНР или заключению о "возвращении" Китая к логике китаецентризма, национального высокомерия или революционной тактике игры на "межимпериалистических противоречиях", хотя следы влияния всех этих архетипов (то есть "прообразов", изначальных идей и представлений) в китайской внешней политике увидеть не трудно.
Речь идет скорее о том, что воздействие на Китай философии интернационализации в ее "капиталистической" форме, заполняющей большую часть интеллектуально-политического пространства современного мира, будет достаточно существенно ограничено выраженным тяготением КНР к мышлению в духе рафинированного "национально-государственного интереса". Довольно парадоксальным образом это тяготение усиливается фактическим отказом Китая от "социалистического", "пролетарского" интернационализма, идеи которого теряют смысл в ситуации, когда КНР осталась едва ли не единственным бастионом коммунизма в мире; не говоря уже о том, что поворот Китая от "пролетарского интернационализма" к национализму тем легче, что он происходит не по произволу самой КНР, а в силу объективных внешних обстоятельств и потому на уровне массы идеологизированного китайского населения не несет того "десакрализующего" (или просто разочаровывающего, "деморализующего") эффекта, который, например, в советском обществе вызвал ревизионизм "перестройки".
С иных позиций и руководствуясь другой логикой, к сходному выводу приходит и ведущий аналитик Брукингского института Харри Хардинг, едва ли не самый яркий американский синолог среднего поколения. Касаясь соотношения "интернационализирующего" и национально-специфического начала в китайской внешней политике, он замечает, что в ретроспективе союзнические отношения КНР с Советским Союзом и "квазисоюзнические" - с Соединенными Штатами оказались для Китая неприемлемыми в сущности по одной и той же причине - они были для КНР слишком уж "всеохватными по своей сути, влекущими пересадку в Китай ино
142

земных политических и экономических институтов, подразумевавшими форсированное развитие взаимопроникающих отношений в широчайшем спектре областей"40. Это вот проникновение иностранного влияния внутрь китайской духовной и культурной среды и породило реакцию отторжения (отчасти, вероятно, усиленную не изгладившимися историческими воспоминаниями о десятилетия продолжавшемся бесправии Китая по отношению к иностранцам на своей собственной территории). Как полагает Х. Хардинг, в будущем Китай будет готов сотрудничать с внешним миром на базе выявления общих или параллельных интересов с другими странами, но только в тех пределах, пока взаимодействие с окружающей средой не будет затрагивать его внутреннюю эволюцию.
Академически выверенная оценка Х. Хардинга, впрочем, вряд ли может быть исчерпывающей для сколько-нибудь конкретного понимания перспектив китайской политики - хотя бы потому, что политический и внешнеполитический процесс в КНР во многом остается таким же "черным ящиком", каким он был в СССР и остается в России. Поэтому трудно предвидеть, какой шаг внешнего мира будет или может быть расценен в Пекине как затрагивающий внутреннюю гармонию Китая в той или другой ее интерпретации.
Поэтому, не отвергая мнение Х. Хардинга, стоит учитывать и иные - менее академичные, но и менее романтические предположения, такие, скажем, как точка зрения другого американского исследователя Д. Вортцеля, который замечает: "Китай, как кажется, нацелился на новый "великий поход", задача которого в том, чтобы сделать КНР первой среди примерно равных держав; страной, которая могла бы обеспечить себе свободу действий в духе неоимпериализма - посредством мощного военного присутствия и приобретения сильных позиции"41. По-видимому, желая смягчить эффект от шокирующего упоминания о "неоимпериализме", автор, впрочем, поясняет, что не считает Китай органически склонным к экспансии и агрессивности. Напротив, он полагает, что политическая философия китайского руководства тяготеет скорее к своеобразной "оборонительности", которая, однако, прочно ассоциируется с необходимостью создания вокруг Китая буферных зон. Как полагает Д. Вортцель, задача КНР - не столько доминирование, сколько свобода действий и международное влияние через энергичное участие в международной политике.

143

Как бы то ни было, многое из практических действий Китая как минимум не противоречит анализу Д. Вортцеля. Разумеется, у КНР есть собственные озабоченности в связи с региональной ситуацией. Хотя угроза с севера перестала рассматриваться как реальная в свете слабости России и улучшения российско-китайских отношений, Китай озабочен безопасностью своих прибрежных провинций, дающих около 70% ВНП страны. Актуальной, с точки зрения китайских экспертов, может оказаться и задача обороны районов и морских акваторий в зоне о. Хайнань и провинции Гуандун, где сосредоточены нефтеперерабатывающие предприятия КНР. Отсюда рост внимания китайских стратегов к возрастанию военно-морских возможностей Японии, а также Индии, боевые корабли которой, между делом, уже демонстрировали флаг в ЮжноКитайском море.
Предположительно, из предубеждений против предполагаемых намерений Индии, Китай по согласованию с правительством Мьянмы (Бирмы) участвует в проектах модернизации портов и военноморских баз на бирманском побережье Бенгальского залива и Адаманского моря, которые в будущем он, возможно, сможет арендовать, получив возможность проводить океаническую стратегию (стратегию "голубой воды") непосредственно на просторах Индийского океана42. С этим стратегическим интересом "уравновешивания" возможного индийского присутствия у тихоокеанского побережья КНР сопрягаются экономические потребности Китая. Напряженные отношения с Вьетнамом более 10 лет лишают возможности южные провинции КНР пользоваться, как это было до того, вьетнамскими портами на коммерческой основе. Поэтому китайское правительство тратит большие средства на модернизацию коммуникаций с Мьянмой (строительство шоссе и железнодорожных веток). Осуществление этих планов откроет возможность для сухопутной транспортировки китайских грузов из провинции Юньнань в КНР к столице Мьянмы, Рангуну, и далее к портам Бенгальского залива43.
В совокупности меры по модернизации портов в Мьянме и коммуникаций через ее территорию в юго-западном направлении представляют собой важнейший комплекс стратегических мероприятий, реализация которых позволит Китаю при необходимости достаточно эффективно проецировать свое присутствие в зонах, 
144

приближенных к южным и юго-восточным районам индийского побережья.
Наконец, КНР вовлечена в территориальные споры со своими южными соседями. Речь идет о конфликте вокруг островов Спратли. Этот архипелаг (230 мелких островов и рифов общей площадью 250 тыс. кв. км) расположен в Южно-Китайском море между Вьетнамом, Филиппинами и Малайзией. В годы второй мировой войны он был захвачен Японией, которая отказалась от него по Санфранцисскому миру в 1951 г., хотя в тексте договора не было ничего сказано о том, к кому переходят права на острова. Парасельские острова, как уже говорилось, являются частью архипелага Спратли.
Долгие годы вопрос о принадлежности островов не вызывал существенных разногласий, будучи затененным более актуальными региональными проблемами. Однако по мере развития технических средств освоения ресурсов (нефтяных и иных) морского дна и шельфов страны региона стали проявлять все больше интереса к правам на обладание той или иной частью архипелага. Выявилось и стратегическое значение этих территорий - так как, по оценкам специалистов, на этих островах возможно создание баз ВВС, позволяющих контролировать ситуацию в зоне важнейших морских путей, связывающих регион с Ближним Востоком.
В 1974 г., пользуясь военной несостоятельностью Южного Вьетнама, под управлением которого тогда находились Парасельские острова, КНР оккупировала практически всю их группу. Северный Вьетнам (ДРВ), рассматривая действия Китая как посягательство на свои законные права, поскольку, в соответствии с договорно оформленным в XIX в. размежеванием владений Китая и Французского Индокитая, территория Парасельских островов была включена в индокитайскую зону, так же как и весь Вьетнам. Но в 1974 г. руководство Хо Ши Мина не решилось конфликтовать с КНР из-за островов, так как все силы ДРВ были направлены на поглощение Южного Вьетнама. Ханой ограничился тем, что также высадил свои войска на одном (14-м) из Парасельских островов, на котором еще не были размещены китайские части, и закрепился там. В 1988 г. из-за неурегулированности вопроса в районе островов возникло кратковременное вооруженное столкновение КНР с Вьетнамом.

10-1064	145

Вопрос об островах Спратли остроту приобрел в 1992 г. когда по новому закону о морских владениях КНР провозгласила свой суверенитет над всей акваторией Южно-Китайского моря. Проблема в том, что в основу нового закона Китай официально положил принцип "естественного продолжения суши", в соответствии с которым суверенитет КНР был в одностороннем порядке распространен на обширные районы континентального шельфа Южно-Китайского моря, которые и рассматриваются китайской стороной как естественное продолжение материка под морскими водами. Таким образом, фактически КНР стала претендовать на участки, удаленные от континента в ряде случаев на расстояние 800 морских миль44. Общая площадь акваторий, на которые претендует КНР составляет 3 млн. кв. км, из которых, по мнению Пекина, около 1 млн. незаконно эксплуатируется другими странами45. КНР подкрепила претензии практическими действиями, в 1992 г. приступив в сотрудничестве с американской нефтяной корпорацией "Крестон" к подводной разведке на нефть в зоне островов Спратли, в том числе в районе Тонкинского залива всего в 70 милях от побережья Вьетнама, что вызвало новые энергичные протесты последнего46 и вспышку подозрений в отношении намерений КНР в сопредельных странах.
Сложность конфликта вокруг Спратли усугубляется тем, что все претендующие на острова страны, за исключением Брунея, имеют в той или иной зоне архипелага свои вооруженные силы. Наиболее крупными, конечно, являются военные гарнизоны КНР и Вьетнама. Но их примеру стремятся следовать и другие страны. Так, свои войска на некоторых из 60 островов и рифов (группа островов Калаяан) архипелага держат Филиппины. Филиппинское правительство считает население этих островов своими гражданами и предоставило ему право голоса при проведении парламентских и президентских выборов на Филиппинах. На восемь островов и рифов претендует Малайзия, которая также разместила на трех из них свои войска47.
До сих пор военно-морская активность КНР в основном направлена на сдерживание Вьетнама и стран Юго-Восточной Азии. Но вполне очевидно, что Китай склонен защищать свои интересы далеко за пределами 200-мильной зоны территориальных вод. Хотя КНР обладает подводными лодками со стратегическими ядерными ракетами на борту, они могут оперировать в Индийском океане и 
146

водах морей, омывающих страны ЮВА, Но эти лодки не представляют угрозы для США и России, так как в силу технического несовершенства за их передвижением легко наблюдать средствами разведки48. Поэтому потенциальная угроза со стороны КНР в краткосрочной перспективе адресована скорее малым и средним странам региона, а не его лидерам - что и теми, и другими хорошо осознается.
Причем беспокойство малых стран связано не столько с мнением о реальности попыток КНР силовым путем утвердить свое доминирование в зоне Южно-Китайского моря, сколько с упорным нежеланием Китая всерьез рассмотреть требование местных стран провести справедливое размежевание спорных районов. Одновременно, не отвергая выдвинутую малыми странами идею совместной разработки ресурсов зоны островов Спратли, Пекин выражает готовность начать ее лишь при условии, что другие государства формально признают суверенитет КНР над разрабатываемыми участками. Параллельно Китай также предлагает приступить к совместному освоению некоторых секторов, лежащих в глубине шельфовых зон своих соседей, при этом отказываясь предоставить под совместное использование какой-либо из секторов, подконтрольных ему49.
Как справедливо отмечает немецкий исследователь Иоахим Глаубитц, "Китай последовательно отказывается обсуждать вопрос о суверенитете над морскими пространствами и отвергает идею создания международного органа для урегулирования территориальных конфликтов к этом районе. КНР настаивает, что такие споры должны быть урегулированы непосредственно между заинтересованными сторонами, то есть на двусторонней основе - при такой процедуре преимущество всегда будет на китайской стороне"50.
К вопросу о территориальных спорах Китая примыкает проблема Тайваня. Остров фактически является независимым государством с 1950 г., и его отношения с материковым Китаем большую часть этого времени отличались острой взаимной враждебностью. Однако после смерти Чан Кайши, а затем и его сына, Цзян Дзинго, сменившего его на посту президента, новое руководство Тайваня стало проводить в отношении КНР более прагматичный курс. Со своей стороны и Пекин скорректировал свою тайваньскую политику.

10*	147

Сложность проблемы состоит в том, что и КНР, и Тайвань в принципе продолжают выступать за единство Китая и не отказываются вести речь об объединении. Но одновременно Тайвань настаивает на легитимности своей власти, ссылаясь на то, что он является прямым правопреемником Китайской Республики как участницы в годы второй мировой войны антитоталитарного блока и одной из учредительниц ООН. Со своей стороны КНР воспринимает эти претензии Тайваня как незаконные и безосновательные, считая материковый Китай единственным легитимным представителем китайского народа на международном уровне. Экономические, культурные связи, а также политические контакты между островом и материком развиваются в последние годы достаточно успешно, Тайвань превратился в одного из главных зарубежных инвесторов в китайскую экономику, и в политике КНР нет черт былой нетерпимости в отношении Тайбэя. Однако Пекин все эти годы отказывается дать какие-либо гарантии в отношении принципиального отказа от применения силы в целях объединения Тайваня с КНР, стремясь таким образом оказывать сдерживающее влияние на тайваньскую политику и предупредить развитие ситуации по неблагоприятному для себя сценарию.
Опасения КНР в первую очередь связаны с ростом сепаратистских настроений на Тайване. Вопрос состоит в том, что "старая гвардия" тайваньских политиков - деятели времен Китайской Республики как единого государства и их потомки - привержены идее единого Китая. Для них Тайвань является одной из важных, но все-таки провинций "Великого Китая", воссоздание целостности которого видится эпохальной национальной задачей.
Для молодого поколения тайваньцев, представленного людьми, уже родившимися на Тайване и знающими "большой Китай" по литературе и рассказам, вопрос об объединении с материком лишен сакральности. Им такой вариант развития кажется только одним из возможных - и не обязательно лучшим. Эти политики предпочли бы видеть остров независимым и международно признанным государством, таким, как, например, Южная Корея, представленным, как и она, в ООН. Такие настроения на острове достаточно распространены и оказывают влияние на результаты парламентских и президентских выборов. Поэтому не исключено, что при определенном стечении обстоятельств сторонники формального провозглашения независимости Тайваня, то есть отказа от претензий 
148

представлять "прежнюю", гоминьдановскую, не существующую Китайскую Республику и объявления острова новым государством, могут прийти к власти в Тайбэе законным путем и попытаться осуществить свои планы. В этом случае, как можно полагать, материковый Китай и имеет в виду прибегнуть к угрозе силой с целью не допустить последнего решающего шага тайваньской стороны к полной независимости.
Но пока что можно констатировать, что сепаратистские установки в основном характерны для политических программ тайваньской оппозиции. Правящая элита острова тяготеет к компромиссу с КНР. Объединение в принципе является общим моментом в политических программах как китайского, так и тайваньского руководства. Недоверие и разногласия связаны с условиями, формой и сроками объединения, сомнениями тайваньской стороны в возможности сохранить нынешнюю динамику развития тайваньской экономики, высокий уровень жизни населения и устоявшиеся стандарты более либерального, чем на материке, уклада быта и политической жизни острова в случае объединения с материком.
В этом смысле ключевое различие между Пекином и Тайбэем состоит в том, что КНР предлагает объединение на принципе "одна страна - две системы", в соответствии с которым Тайвань может быть уже немедленно включен в состав КНР на правах одной из ее составных частей при гарантиях сохранения его политической и экономической систем, а тайваньская сторона видит объединение как весьма протяженный во времени, постепенный, стадиальный и демократический процесс слияния равноправных политических единиц; соответственно, первым этапом такого процесса Тайбэй считает признанием Пекином Тайваня в качестве своего равного политического партнера51 - в то время как китайское руководство готово признать равенство тайваньской стороны едва ли не во всех областях, за исключением политической.
Тайвань де-факто является полноценным, в высшей степени жизнеспособным процветающим государством, не только имеющим все материальные основания для независимого существования, но практически являющегося таковым на протяжении 45 лет. Процесс либерализации политической жизни острова объективно может быть сопряжен с ростом вероятности формального самоотделения "Тайваня от Китая". При таком сценарии угрозы КНР применить силу перестанут быть чисто гипотетическим и маловероятным ва
149

риантом, а международное сообщество окажется в ситуации неподготовленности - психологической и политической - к необходимости адекватно реагировать на очередной конфликт принципа национального самоопределения (среди коренных жителей Тайваня постепенно приобретает сторонников мнение о том, что тайваньцы представляют собой особую этническую общность, отличную от материковых ханьцев) с интересами региональной стабильности. Во многом именно с возможностью неблагоприятного развития тайваньской ситуации связывают Б. Бузан и Дж. Сигал предположение о том, что в случае неуспеха регионального многостороннего диалога по вопросам безопасности в АТР этот "регион может стать самой важной конфликтной зоной XXI века"52.
б) Подход малых стран к региональной стабильности
Опасения в отношении Китая и потребности ускоренного экономического соразвития - главные компоненты подхода малых и средних стран к обеспечению стабильности в регионе. Китайский вызов в его угрожающем стратегическом и, одновременно, привлекающем экономическом измерениях налагается на систему отношений стран АСЕАН и НИС между собой, подталкивая их к модификации старых и поиску новых формул взаимодействия. Как удачно заметил американский исследователь Майкл Антолик, "подобно тому, как создание АСЕАН имело целью взаимную аккомодацию доминирующей региональной страны, Индонезии, и остальных государств этой региона, сегодня регион должен включить в себя Китай"53. При этом, однако, малые страны стремятся, с одной стороны, избежать жесткой договорной привязки к США или другому региональному лидеру, а с другой - исключить ситуацию, при которой в регионе вообще не будет никаких практически значимых и эффективных международных гарантий для малых стран на случай разрастания их нынешних и возможных противоречий с КНР.
Потребность корректировки подходов к стабильности была связана во многом с невозможностью сохранять в 90-х годах платформу "чистого регионализма" в том виде, как она складывалась в 70-х и 80-х. "Равноудаленное" отстояние от СССР, США и КНР в предшествовавшие десятилетия было по-своему эффек
150

тивным для малых стран, поскольку в условиях конфронтации интересы лидеров были в первую очередь замкнуты друг на друге, благодаря чему второстепенные региональные игроки имели сравнительно высокую меру свободы в практических вопросах внешней политики, обеспечения безопасности и экономического развития. В частности, и стратегические устремления КНР были гораздо больше увязаны с состоянием советско-китайских отношений, чем с поддержкой продвижения китайских экономических интересов в зону Юго-Восточной Азии. В этом смысле отказ Москвы от противостояния с обоими своими главными региональными соперниками в известном смысле обеспечил Китаю гораздо большую свободу на южном и юго-западном направлениях.
Сложилась ситуация, в которой среди широкого круга малых и средних стран от Тайваня до Малайзии и Таиланда впервые за послевоенный период стало возникать нечто, напоминавшее общее представление о внешней угрозе - во всяком случае, угрозе потенциальной. Это представление вряд ли можно считать устоявшимся и однозначным. Но оно представляется достаточно значимым, чтобы подвигнуть малые тихоокеанские страны к открытию диалога по стратегическим вопросам с ведущими военными державами региона - то есть к тому самому шагу, от которого государства АСЕАН последовательно уклонялись на протяжении большей части послевоенного периода. Иными словами, конкретизация опасности стимулировала и изменение подхода малых стран к обеспечению региональной стабильности. Можно только удивиться тому, насколько же, по-видимому, мало были местные страны озабочены, в отличие от США, коммунистической угрозой на протяжении всего исторического период, когда о ней вообще можно было говорить, если все это время они по сути дела саботировали усилия Вашингтона сделать их составляющей глобальной антикоммунистической стратегии США.
Уместно вспомнить рассуждение Т. Вилборна, который, сравнив судьбу блока СЕАТО с жизнеспособностью АСЕАН, заключил, что первый не состоялся, поскольку он опирался на абстрактный для тихоокеанских стран принцип противодействия коммунизму, а второй выжил, так как он не только ориентировался на защиту конкретных интересов своих членов, но и позволял каждому из них сообразно специфике национальных условий гибко приспосабливаться к меняющимся условиям стратегической среды54.

151

Стоит добавить, что этот автор рассматривает АСЕАН, так же, как, например, и Южно-Тихоокеанский Форум (объединяющий Австралию, Новую Зеландию и 13 островных государств Океании), не как просто политические объединения для диалога об экономическом и политическом сотрудничестве - как, собственно, эти организации себя сами и конституируют, - но как своеобразные "сообщества безопасности" (security community), следуя в этом определении за уже упоминавшимся американским политологом Карлом Дойтчем, предложившим такой термин еще в 1954 г. применительно к европейской ситуации, в частности, в связи с выдвинутым в 1952 г. планом (никогда не осуществленным) формирования так называемого Европейского оборонительного сообщества в составе Франции, Западной Германии, Италии и стран Бенилюкса55.
Как поясняет Т. Вилборн, такие сообщества возникают на основе не столько представлений об общности внешних угроз, сколько в результате единства участников группы в устремлении к миру независимо от возможных источников его нарушения. Конкретизируя определение, ученый замечает, что АСЕАН, с его точки зрения, представляет собой частный вид "сообщества безопасности", который он называет "сообществом взаимоотклика" (community of mutual responsiveness), где под "взаимным откликом" понимается не жесткое обязательство о взаимопомощи, но подразумеваемый долг проявить, сообразно обстоятельствам, сочувственную реакцию по отношению к оказавшемуся в беде члену группы.
Справедливости ради совершенно необходимо обратить внимание на то обстоятельство, что от начала до конца нетривиальное рассуждение Т. Вилборна нацелено на то, чтобы подчеркнуть "объективно стратегическую" роль АСЕАН, как бы несмотря на стремление ее членов отрицать нацеленность своей организации на военно-политические задачи. Иными словами, главная мысль ученого в том, что даже и в отсутствие представления об общей угрозе, возможно многостороннее сотрудничество стран региона в стратегической области - хотя, и в этом пафос концепции автора, формы этого сотрудничества будут и должны сильно отличаться от тех, что сложились в Европе, где представления противостоящих сил об общих угрозах были четкими и устойчивыми. Но как раз эта, на наш взгляд безупречная констатация, и противоречит высказанной в этой работе двумя страницами выше мысли о том, что малые и 
152

средние страны, возможно, двинулись в направлении "традиционного" (с позиций классической военно-политической науки) взаимодействия в сторону безопасности, руководствуясь подозрениями по поводу Китая. Есть ли здесь противоречие?
Думается, что нет. Концепция Т. Вилборна, сложившаяся в основном до 1993 г., вобрала в себя обобщения опыты и тенденций предшествовавшего десятилетия. Нынешний этап регионального развития во многом является переходным, и в силу этого уместно предположить, что уловленные ее автором закономерности будут как минимум какое-то время (возможно и достаточно долго) сосуществовать с той, вопрос о возникновении которой сформулирован в нашем разделе и устойчивость которой может быть подтверждена, а может быть и оспорена временем. Во всяком случае очевидно, что в силу тех или иных причин малые и средние страны ощутили падение доверия к имевшемуся механизму обеспечения региональной стабильности и, соответственно, потребность в какихто компенсирующих механизмах.
При этом характерно, что они по-прежнему уклоняются от принятия на себя сколько-нибудь определенных военно-политических обязательств. Но одновременно они стремятся содействовать США в сохранении их военного присутствия в регионе. Так, например, государства региона, как и раньше, не хотят теоретически возможной реанимации Манильского пакта и противятся преобразованию АСЕАН в блок оборонной направленности. Они не высказывают энтузиазма по поводу предоставления Соединенным Штатам баз на своей территории на условиях формальной аренды, как это бывало в прошлом. Более того, в 1991 г. в результате отказа сената Филиппин ратифицировать договор с США о базах, Вашингтон был вынужден дать твердое обещание вывести свои базы с филиппинской территории (военно-морскую из Субик-Бэй и военно-воздушную из Кларк-Филд). Реализация этого обязательство в 1992 г. была внезапно ускорена природными факторами мощным землетрясением, сделавшим базы непригодными для использования.
Но в то же время страны АСЕАН позаботились о том, чтобы уход США с территории Филиппин не разрушил условий для американского военно-морского присутствия в регионе - в том числе в зоне неспокойного Южно-Китайского моря. По-видимому, не без учета китайского фактора правительство Сингапура (еще в 
153

1990 г.) предложило разместить на своей территории службу снабжения ВМС США, располагавшегося ранее в Субик-Бэй и в соответствии со специальным соглашением обязалось обеспечивать техническое обслуживание военных кораблей и самолетов США56.
Малайзия и даже Индонезия предоставили Соединенным Штатам необходимые условия для ремонта американских военных кораблей в своих портах. В июле 1993 г. аналогичные услуги обязался предоставить США и Бруней, заключив соответствующее соглашение с Вашингтоном57. Да и филиппинское правительство не возражает против использования американскими военными кораблями ремонтных доков в Субик-Бэй на обычной коммерческой основе. (Показательно, что страны региона уже давно перестали протестовать против весьма ограниченного, но все же сохраняющегося присутствия России на вьетнамской военно-морской базе в Камрани, эвакуировать которую в соответствии с договоренностью с Вьетнамом обязался в свое время Советский Союз)58.
Все эти факты, как представляется, в целом, однако, указывают не столько на стремление малых и средних государств сохранить стратегический статус-кво в регионе, сколько на их желание добиться этого, не активизируя своего участия в региональном стратегическом взаимодействии. В этом смысле перечисленные изменения, строго говоря, новациями не являются, а представляют собой меры, консервирующие уже достигнутое. Подлинно новое в военно-политических подходах малых стран может ассоциироваться лишь с созданием общерегионального механизма пока еще только консультаций по вопросам безопасности.
Движение в этом направлении было длительным и не прямолинейным. Поиск форм сотрудничества шел в АТР с 60-х годов. Он развивался по принципу "параллельного продвижения": к многосторонним обсуждениям привлекались, с одной стороны, представители тех или иных правительств, выступавшие в качестве частных лиц; с другой - деятели неправительственных элит (бизнесмены, ученые, отставные военные). Таким образом, подавляющее большинство обсуждений проходило на неофициальной или в крайнем случае на полуофициальной основе. Причем в 60-х и 70-х годах на таких встречах обсуждались почти исключительно экономические вопросы, и только в 80-х дискуссии стали распространяться на сферу безопасности.

154

Масштаб представительства на сессиях этих довольно многочисленных консультативных групп был разнообразен, они проводили как небольшие семинары представителей избранных стран Восточной Азии, так и крупные конференции с участием представителей региона в самом его широком понимании (включая Северную Америку и Австралию). Иногда на подобных обсуждениях присутствовали делегаты из Южной Азии и Латинской Америки. К началу 90-х годов сеть регулярных региональных консультативных совещаний по разветвленности, разнообразию и интенсивности своей работы сравнялась с той, что существует в Европе59.
Наиболее важные из них в экономической области - это Тихоокеанская конференция по торговле и экономическому развитию (PAFTAD - Conference on Pacific Trade and Economic Development), Экономический совет тихоокеанского бассейна (РВЕС Pacific Basin Economic Council), а также Совет тихоокеанского экономического сотрудничества (РЕСС - Pacific Economic Cooperation Council). Россия является членом двух последних организаций60.
Сходным образом, по принципу "параллельных шагов", формировались и форумы для обсуждения политических вопросов. В этом смысле наиболее заметными начинаниями были Азиатскотихоокеанский "круглый стол" (Asia-Pacific Roundtable), проведение которого выливалось в конференции в несколько сот участников, включая как частных экспертов, так и некоторых официальных лиц; Совет по безопасности и сотрудничеству в Азии и на Тихом океане (CSCAP - Council for Security and Cooperation in the Asia-Pacific), объединивший представителей разного рода неправительственных учреждений и исследовательских центров тихоокеанских стран. К началу 1994 г. по неполным подсчетам в АТР существовало по меньшей мере 15 программ многосторонних общерегиональных форумов, в рамках которых в той или иной форме обсуждались вопросы безопасности61. На фоне таких тенденций страны АСЕАН и решились, наконец, в начале 90-х годов перевести дискуссии по политико-военным вопросам в официальное русло.
В этом смысле начало было положено решением стран АСЕАН открыть таковой без его формализации в рамках ежегодных постминистерских конференций стран АСЕАН. Имеется в виду традиция, в соответствии с которой на следующий день после очередной 
155

официальной встречи министров иностранных дел "шестерки" с 1979 г. руководители делегаций АСЕАН проводят совместное заседание с представителями избранных стран, которые имеют статус так называемых партнеров по диалогу (Dialogue Partners) с АСЕАН. В их число исторически входили шесть стран (США, Япония, Австралия, Новая Зеландия, Канада, Южная Корея) и одна организация (ЕС). Формально пост-министерские конференции проходят вне официальной повестки дня конференции министров стран АСЕАН, фактически же они являются их продолжением в более широком составе. Россия, КНР и, соответственно, Тайвань на эти конференции не приглашались. Для России и Китая учрежден институт "официальных гостей" АСЕАН, который не позволяет российским и китайским делегатам присутствовать на пленарных заседаниях, но дает им возможность участвовать в некоторых других обсуждениях. С ограниченными правами на асеановских встречах присутствуют и делегаты Вьетнама, Лаоса и Папуа-Новой Гвинеи, которые имеют статус официальных наблюдателей. С 1994 г. статус партнера по диалогу имеет Россия. При этом повестка дня и состав приглашенных участников практически полностью зависит от мнения "шестерки" стран АСЕАН.
Официально вопросы безопасности до начала 90-х годов на постминистерские конференции (ПМК) не выносились ни разу, они обсуждались только в узком кругу самих асеановских государств. Но в 1991 г. эксперты стран АСЕАН, проанализировав тенденции стратегической ситуации в связи с планировавшимся уже тогда уходом США с баз на Филиппинах, сочли необходимым рекомендовать своим правительствам расширить круг участников диалога по безопасности. В 1992 г. на очередной ПМК обсуждался вопрос о ситуации в районе архипелага Спратли и политике КНР в этой связи62. Эта практика прижилась. Интерес к многосторонним обсуждениям был столь очевидным и всеобщим, что страны АСЕАН решили укрупнить и расширить диалог, включив в него страны, остававшиеся за рамками формального партнерства с "шестеркой".
В июле 1994 г. на очередном совещании министров АСЕАН в Бангкоке был создан так называемый Асеановский региональный форум (АРФ) как организационная структура для постоянного многостороннего диалога по проблемам безопасности в азиатскотихоокеанском регионе в составе шести членов АСЕАН, их офи
156

циальных партнеров, России, КНР, Вьетнама, Лаоса и ряда других стран (всего 21 участник)63. В 1995 г. после очередной встречи министров стран АСЕАН и постминистерской конференции состоялось его первое заседание.
Создание нового механизма встретило разноречивые отклики в академических и политических кругах. Преобладающим мотивом оценок пока что остается сдержанный скептицизм, связанный с чисто консультационными функциями нового органа и отказом от принятия на нем сколько-нибудь обязывающих рекомендаций. По мнению Роберта Маннинга и Паулы Стерн (скорее остроумному, чем пока что обоснованному), Асеановский региональный форум сегодня напоминает собой своего рода "Совет опасности" (по контрасту с Советом Безопасности ООН), поскольку он способен обсуждать озабоченности входящих в него стран, но не в состоянии реально повлиять на ситуацию64. Думается, однако, что роль АРФ может оказаться существеннее, чем это кажется обоим авторам.
По-видимому, есть основания полагать, что регулярный диалог по военно-стратегическим вопросам - это на сегодняшний день идеальная форма регионального взаимодействия для стран зоны среды. Именно такая форма отношений позволяет малым странам получить канал прямого влияния на военную политику государствлидеров. Конечно, действенность такого влияния не приходится переоценивать: диалог не вполне равнозначен официальным конференциям, а результаты дискуссий не выливаются в резолюции и договоренностям обязательного характера. На практике США и другие сильные игроки, руководствуются и будут руководствоваться прежде всего и в основном собственными интересами, учитывая пожелания более слабых стран тогда и в той мере, когда и в которой последние совпадают с первыми.
При заданной малыми странами форме организации диалога они получают возможность излагать более сильным государствам свои общие политико-военные озабоченности в увязке с экономическими проблемами региона, оставаясь одновременно не связанными жесткими военно-политическими обязательствами перед США, как если бы они были членами некоего формального блока типа НАТО в Европе. Страны "среды", таким образом, избавляют себя от необходимости непосредственно апеллировать к помощи или вмешательству сильных держав. Однако при этом последние 
157

остаются постоянно приобщенными к обсуждению тревог малых стран, которые контрастно проецируются на собственные озабоченности и сомнения стран-лидеров и тем самым способствуют корректировке политики последних.
Новый форум может утвердиться в качестве своего рода "совета раннего предупреждения" о региональных опасностях и, почти несомненно, имеет шанс достаточно существенно влиять на среднеи долгосрочное стратегическое планирование стран-лидеров. Если сколько-нибудь устойчивое общерегиональное представление об угрозе (угрозах) стабильности вообще когда-либо способно возникнуть среди стран АТР, в рамках Асеановского регионального форума она сложится скорее, чем где-либо еще. Это замечание, как представляется, имеет смысл не только применительно к проблемам безопасности малых стран. Значение "китайского вопроса", по сути дела, хотя и не формально, остающегося едва ли не главным предметом формальных и неформальных обсуждений в столицах региона, выходит за рамки озабоченностей государств АСЕАН или оттесненного от регионального политического диалога Тайваня. С точки зрения долгосрочных интересов России и проблематичного будущего ее отношений с КНР участие в АРФ может оказаться важным дипломатическим резервом и почти уникальной возможностью для поиска точек соприкосновения с тихоокеанскими странами в отношении к перспективам эволюции внешней политики Китая.
Достаточно значимо появление АРФ и в общеполитическом смысле. Во-первых, факт его становления показывает, что впервые за послевоенные годы военно-стратегическая среда в АТР приобрела черты цельности: в диалоге участвуют как традиционно взаимно противостоявшие друг другу лидеры, так и малые государства присоединившиеся и неприсоединившиеся. Во-вторых, эта среда стала более проницаемой - за исключением КНР (и КНДР) страны региона снижают уровень секретности в вопросах военного строительства и постепенно развивают двусторонний и многосторонний диалог по вопросам национальных военных доктрин и оценки представлений об источниках реальных и потенциальных угроз и т.д.
При этом фактически происходит "легализация" практикуемого странами АСЕАН с начала 70-х годов принципа мягкой выработки регионального консенсуса - сближение взглядов через посте
158

пенные, многократные обсуждения, в ходе которых если и не преодолеваются принципиальные разногласия, по крайней мере возникает реальное представление о контурах зоны несовместимости интересов, если таковая возникает. Можно сказать, что малые и средние страны убедили лидеров в приемлемости для них, если не всего набора конкретных условий регионального взаимодействия в вопросах безопасности, то по крайней мере его формы. И хотя стабильность отношений в Восточной Азии по-прежнему, в основном, зависит от взаимоотношений между крупными державами, малые государства добились перехода в их руки инициативы в региональном диалоге по вопросам безопасности и тем самым сделали непропорционально большой (если оперировать традиционными критериями) шаг к повышению своей роли в региональном механизме политического и экономического регулирования - в той мере, конечно, как таковой вообще сложился на сегодняшний день в регионе.
В том, что касается процедур обсуждений, способа и характера принимаемых в рамках АРФ решений, остается много неясностей. Для многих его участников непривычен и стиль работы форума - многократно апробированный странами АСЕАН, но чуждый дипломатии США, России, Китая, Австралии, Канады и даже, насколько можно судить, Вьетнама. Тем не менее, АРФ - это на сегодняшний день единственное учреждение в тихоокеанской Азии, которое имеет шансы вырасти в нечто вроде общерегиональной постоянно действующей конференции по вопросам безопасности; во всяком случае это единственный политический диалог, участие в котором не вызывает автоматической реакции отторжения у явного большинства стран региона, сколь бы различны не были их устремления. Вероятно, во многом это связано с тем обстоятельством, что инициатива в проведении форума в самом деле исходила "снизу", со стороны стран "среды", которые таким образом зарезервировали за собой ряд потенциально ценных организационных преимуществ, но одновременно и нейтрализовали свои же комплексы и подозрения в отношении потенциальных поползновений более сильных держав навязать малым странам свою повестку дня и условия диалога.
Если АРФ окажется жизнеспособным начинанием, может решиться и занимающий многих академических экспертов вопрос о соотношении двустороннего и многостороннего начал в региональ
159

ной политике обеспечения стабильности: АРФ со временем получит шанс перерасти в аналог СБСЕ - то есть организации преимущественно политического диалога и сотрудничества. А функции силовых опор этого диалога, по-видимому, будут сохранять нынешние и, не исключено, новые двусторонние союзы и военно-политические партнерства, которые, однако, вряд ли будут тяготеть к слиянию в единую организационно-силовую структуру (многосторонний блок).
Уступая малым и средним странам инициативу в организации политико-военного диалога в регионе, Соединенные Штаты как один из основных лидеров региона одновременно стремятся ограничивать амбиции своих более слабых партнеров и не позволить им распространить своеобразное "право вето", которым фактически пользуются государства АСЕАН в вопросах установления процедур и повестки дня переговоров по вопросам безопасности, на другие аспекты регионального сотрудничества. На практике речь идет о стремлении американской дипломатии уравновесить потенциально многообещающую роль АРФ как органа политического взаимодействия опережающим развитием тихоокеанского экономического сотрудничества по линии АПЕК - Азиатско-тихоокеанского экономического совета (Asia-Pad fie Economic Conference).
Инициатором этой организации в 1989 г. выступила Австралия, которая с самого начала настойчиво заявляла, что новая организация должна быть построена таким образом, чтобы в ней были защищены интересы малых стран. Япония, которая первоначально было выступила соавтором проекта АПЕК вместе с Австралией, в дальнейшем перестала проявлять сколько-нибудь заметную активность в его пропаганде, по-видимому, как полагает исследовавший этот вопрос И.С. Целищев, опасаясь спровоцировать страхи АСЕАН в отношении ее и Соединенных Штатов "гегемонистских планов"65.
Повышенный интерес США к АПЕК связан прежде всего с тем, что в этой организации страны АСЕАН лишены той массы явных организационных преимуществ, которые они отстаивают в рамках АРФ, а Соединенные Штаты, соответственно, имеют лучшие шансы реализовать возможности, предоставляемые их экономическим могуществом. Понимая логику США, малые страны отнеслись в идеи АПЕК настороженно, опасаясь, что новая организация может стать конкурентом АСЕАН и ослабит позиции ма
160

лых стран в региональных делах, а принятие решений в АПЕК будет зависеть от старых индустриальных стран больше, чем от новых.
Идя навстречу последним, США, Япония и Австралия согласились предоставить государствам АСЕАН ряд привилегий. Так, было решено, что при рассмотрении спорных вопросов в принятии решений наряду с шестью представителями от каждой из стран АСЕАН будет участвовать еще один представитель от АСЕАН в целом. Кроме того, было установлено, что каждая вторая конференция АПЕК будет проводиться в одной из асеановских столиц.
Изначально в состав АПЕК, учрежденной в 1989 г., вошли 12 из 13 постоянных участников асеановских постминистерских конференций ("шестерка" АСЕАН, США, Канада, Япония, Южная Корея, Австралия, Новая Зеландия; не входит представитель ЕС), а также Китайская Народная Республика, Гонконг и Тайвань (представители последнего не допускаются на совещания глав правительств). Россия, Индия и Вьетнам членами АПЕК не являются, хотя первые две страны высказали желание к ней присоединиться. Решение вопроса о членстве России отчасти затруднено тем обстоятельством, что на участие в АПЕК, помимо нее и Индии, претендовали еще 10 государств, в том числе пять латиноамериканских. И хотя большинство членов АПЕК благожелательно отнеслось к желанию Москвы, они стремились уклониться от выражения явного предпочтения просьбе России по сравнению с заявками других стран - тем более что ряд стран АСЕАН, например, полагал, что участие Мексики в АПЕК в экономическом смысле важнее и перспективнее российского. Как бы то ни было, в 19931994 гг. в АПЕК были приняты Мексика, Папуа-Новая Гвинея и Чили, после чего было решено ввести на три года мораторий на вступление новых членов66.
Как организация, АПЕК нацелена прежде всего на решение экономических вопросов (прежде всего и главным образом - либерализация торговли и устранение экономического протекционизма, поощрение взаимных инвестиций, научно-техническое сотрудничество, сотрудничество в сфере подготовки специалистов). Но ее работа связана с проблемами обеспечения стабильности - такими как зависимость экономического роста от уровня военных расходов и военно-технического прогресса, экология, транспортные се
11-1064	161

ти и коммуникации, рационализация оборонной промышленности, размещение опасных материалов, борьба с пиратством и т.д.67
АПЕК является, по всеобщему признанию, самой эффективной региональной организацией в Восточной Азии, с повышением роли которой Соединенные Штаты и другие страны связывают перспективу региональной интеграции. Свидетельством повышения ее роли стало проведение в ноябре 1993 г. в Сиэтле (США) первой ее конференции на высшем уровне, которая постановила проводить встречи глав правительств стран-участниц ежегодно. Наиболее оптимистичные обозреватели допускают, что в будущем АПЕК сможет задавать тон процессам либерализации торговли не только в региональном, но и в общемировом масштабе68. Такие прогнозы связываются с эффективностью принципа "открытого регионализма", положенного в основу деятельности АПЕК, в соответствии с которым меры по либерализации внутрирегиональных экономических связей (например, снижение таможенных тарифов) распространяются и на государства, не входящие в объединение69.
Возможно, показательно, что администрация президента США Б. Клинтона, по мнению экспертов, с конца 1993 г. стала делать все более явный акцент на идее формирования "ведомого Америкой тихоокеанского сообщества, построенного на свободе торговли и политическом сотрудничестве". Как отмечали обозреватели, глава Белого дома "рассматривает регион не только как ключ к внешней политике, основанной на геоэкономике, но и с точки зрения возможности использовать рынки в интересах внутриполитической программы президента по оздоровлению американской экономики"70.
Насколько можно судить, АПЕК частично или полностью вберет в себя функции многих из 15 ныне действующих формальных и неформальных организаций регионального сотрудничества, некоторые из которых существуют в АТР еще с 60-х годов. В частности, по всей видимости, одной из подгрупп азиатских членов АПЕК станет предлагавшийся ранее (в 1990 г.) Малайзией в качестве самостоятельной региональной организации Восточноазиатский экономический совет (East Asian Economic Caucus)71, в который бы вошли шесть стан АСЕАН, Япония, Южная Корея, КНР, Тайвань, Гонконг, но не вошли бы США, Австралия и Канада - не говоря уже о России72.

162

4.3. "Оболочка": союзы США и их современное состояние
Как отмечалось, середина 90-х годов характеризуется в регионе сочетанием двух тенденций: высокой динамикой стратегической ситуации и устойчивой "инерции экономизма", под которой понимается сохранение приоритетности задач экономического развития перед наращиванием прочности военных позиций. Говоря иначе, с одной стороны, происходит быстрое изменение конфигурации региональных политико-военных вызовов, которое выражается в ослаблении страхов перед Россией при сочетании сомнений в намерениях КНР. С другой - малые и средние страны, по-прежнему настроенные на опережающее экономическое саморазвитие и хозяйственное сотрудничество, воспринимают меры по наращиванию оборонных усилий как сугубо вынужденные.
В этих условиях старая, сложившаяся в годы советско-американской, американо-китайской и советско-китайской конфронтации система связей, обеспечивающая военное присутствие США в регионе, остается едва ли не основным консервирующим элементом региональной структуры. Ее основными элементами попрежнему остаются двусторонние союзы США с Японией, Южной Кореей и Филиппинами, стратегическое партнерство с Таиландом на базе известного коммюнике 1962 г., закон США 1979 г. об отношениях с Тайванем (Taiwan Relations Act), а также американоавстралийское военно-политическое партнерство, изначально основанное на договоре об образовании АНЗЮС, кризис трехстороннего сотрудничества (США - Австралия - Новая Зеландия), в рамках которого не преодолен. Теоретически резервом стратегического сотрудничества может являться, как говорилось ранее, и Манильский пакт, если, конечно, когда-нибудь будет принято решение о возобновлении его деятельности.
Явных признаков эрозии этой основы нет. Но нет и ясности в том, насколько эффективной может быть система американского присутствия в Восточной Азии в обстановке, когда стратегическая ситуация в регионе действительно изменилась, а структурные основы американской политики в основном остались прежними.

11*	163

а) Гипотеза "необиполярности" и американские интересы
Как представляется, задачи американской политики в части, касающейся защиты интересов безопасности в АТР, сводятся к сдерживанию в этой части мира экспансии любой державы, будь то Китай, Россия, в случае восстановления ее возможностей, или Япония, окажись она вне рамок союза с Вашингтоном. Соединенные Штаты заинтересованы в консервировании нынешнего регионального статус-кво, поскольку он является для США исключительно благоприятным: впервые за долгие десятилетия в этой части мира нет военно-политических соперников, способных реально угрожать или даже всерьез конкурировать с американским преобладанием.
Множество более или менее алармистских публикаций о "китайском вызове" или возможности поворота Японии к самостоятельной силовой игре не могут заслонить того обстоятельства, что за первую половину 90-х годов Соединенные Штаты фактически стали "невольным гегемоном" азиатско-тихоокеанского региона в военно-политическом отношении. Своеобразие ситуации при этом состояло в том, что господствующее положение США оказалось не столько результатом наращивания американских военно-политических усилий, сколько следствием неспособности (возможно, временной) потенциальных соперников Вашингтона реально уравновесить американское могущество.
Очевидно при этом, что "невольный гегемонизм" США отличается от, так сказать, классического как минимум в том, что Соединенные Штаты - по контрасту с Россией после Венского конгресса или Францией при Наполеоне III - не озабочены расширением сферы своего прямого контроля в регионе под влиянием "комплекса реванша" за потери прежних лет. Скорее напротив, экономя на военных расходах, Вашингтон стремится избежать необходимости проводить энергичный военно-политический курс, пытаясь закрепить свои позиции в регионе при помощи активной дипломатической линии, распределения среди партнеров части своих прежних стратегических обязательств, а также использования регионального экономического сотрудничества для нейтрализации пли сдерживания потенциальных антиамериканских устремлений местных стран - прежде всего КНР.

164

Ничто из сказанного не означает, что Соединенные Штаты согласились или обнаруживают признаки готовности в обозримой перспективе согласиться с отказом от принципа обеспечения своего силового превосходства в азиатско-тихоокеанском регионе. Этот принцип, насколько можно судить, остается для американской политики основополагающим. Однако он, по-видимому, перестал быть самодостаточным. Силовое преобладание начинает рассматриваться Вашингтоном в более обширном контексте - как одно из важнейших, но не самое главное и не самое рациональное средство обеспечения американских интересов.
Как показывает многолетняя практика, резко возросшие за 80-е и 90-е годы экономические интересы США в Восточной Азии достаточно надежно обеспечиваются в целом высокой конкурентоспособностью американского бизнеса по отношению к японскому, южнокорейскому, тайваньскому и западноевропейскому. Военная сила в этих условиях необходима скорее как гарантия против гипотетических угроз со стороны региональных "дебютантов" - КНР, а может быть в перспективе и России - для выгодной Соединенным Штатам системы свободной экономической конкуренции, медленно, но неуклонно развивающейся в мощный азиатско-тихоокеанский интеграционный комплекс.
"Макросмысл", который угадывается в региональной политике США, по сути дела, состоит в стремлении активизировать тихоокеанский театр своей экономической активности таким образом, чтобы сомкнуть, если удастся, североамериканскую и азиатскотихоокеанскую сферы хозяйственного сотрудничества в сквозную гигантскую оболочку повышенной экономической проницаемости для американских интересов. Такая оболочка была бы способна стать "тыловой" опорной структурой для США в конкуренции с западноевропейским интеграционным центром, который с неменьшим старанием, но с меньшим успехом пытается выстроить для себя аналогичную "тыловую" конструкцию для более успешного экономического противостояния США посредством "втягивания" в себя стран Центральной и Восточной Европы. На руинах прежней, военно-силовой биполярности в международной системе, возможно, начинают формироваться предпосылки биполярности новой - на этот раз складывающейся по геоэкономическому принципу. Эта новая биполярная структура, однако, если ей суждено 
165

будет возникнуть, точнее, ее формирование, может быть связано с дестабилизацией региональных отношений.
В самом деле, движущей силой реструктуризации, по-видимому, выступают и будут выступать экономико-политические мотивации - стремление к хозяйственной интеграции, интеграционные тенденции. Очевидно, новыми глобальными полюсами могут быть два крупных ареала - европейский, расширенный, возможно, до границ бывшего СССР, с одной стороны, и тихоокеанский - с другой. Однако оба эти ареала не смогут вместить в себя все страны мира и даже все государства Евразии. Внешние контуры обеих зон будут, скорее всего, определяться тем, какие именно территории окажутся способными включиться в одну из них. Но может оказаться, что какие-то части мира не войдут ни в одну.
Судя по тому, как волны интеграции распространяются сегодня - а в Восточной Азии они ограничены только прибрежноостровным поясом, можно предположить, что огромное континентальное пространство Восточной Евразии, обрамленное материковым Китаем, Россией, Индией и странами Среднего Востока, может оказаться "невостребованным", то есть неспособным интегрироваться ни в один из геоэкономических полюсов. Дело усугубляется тем, что границы геоэкономических полюсов не обязательно будут совпадать с государственными границами. Естественные геоэкономические тяготения, вступая в противоречие с территориальной целостностью государств, могут оказаться испытанием для их выживаемости.
В Северной Америке "микросрез" этой потенциально серьезнейшей с позиций государственного суверенитета проблемы представляет собой экономически заданный сепаратизм западных канадских провинций, отражавший их "вертикальные" экономические тяготения к северо-западным штатам США в ущерб "горизонтальным" связям с восточными частями самой Канады73. Применительно к Восточной Азии проблематика естественных экономических зон в последние годы разрабатывалась целым рядом специалистов, тон среди которых, кажется, и на этот раз задал Роберт Скалапино74.
Вопрос о трансграничных геоэкономических тяготениях затрагивает ряд стран - в том числе Россию, Китай, Вьетнам и др. Повидимому, во всех случаях он сопряжен с потенциальным напряжением как на национально-государственном, так и на межгосу
166

дарственном уровне. Однако общерегиональные последствия такой напряженности, как и вероятность ее роста до неприемлемого уровня, в отдельных странах могут быть не одинаковыми.
Скажем, очевидно, что неустойчивость России может иметь для региональной стабильности фатальные последствия как минимум по двум причинам. Во-первых, в свете необходимости сохранять эффективный контроль над стратегическим ядерным оружием дислоцированных на Тихом океане российских подводных лодок. Во-вторых, с учетом того обстоятельства, что разрушение России почти автоматически дало бы колоссальное приращение возможностей Китая, который оказался бы в наилучшем, по сравнению с любой другой страной мира, положении для того, чтобы подчинить своему влиянию заведомо слабое государственное образование, которое могло бы возникнуть на российской дальневосточной периферии.
Серьезным источником напряженности может оказаться и сопряженная с региональной интеграцией внутренняя межрайонная дифференциация в Китае, способная оказаться дестабилизирующей силой - более опасной, чем даже нарастание наступателъности во внешней политике КНР в результате развития кадровой ситуации в китайском руководстве в период "после Дэна". Этот процесс будет, по-видимому, и наиболее сложным для регулирования, поскольку разнонаправленность тяготений будет обостряться по мере интенсификации экономического развития прибрежной зоны страны, а само развитие этой зоны остается локомотивом экономического роста и в этом смысле - национальным приоритетом КНР.
Сложность выбора линии для США определяется тем обстоятельством, что американская стратегия исходит из наличия в регионе потенциально сильных соперников, которых необходимо сдерживать, в то время как источником дестабилизации в среднесрочной перспективе может оказаться их "обвальное ослабление". Препятствование усилению Китая и даже его ослабление отвечает интересам США в такой же мере, как им отвечает нынешнее отступление России от активной региональной роли, на которую претендовал Советский Союз. Однако Соединенные Штаты желали бы медленного, контролируемого вымывания факторов российского и китайского вызовов из региональной структуры; видоизменения лидерских амбиций Китая и России, аналогичного тому, что претерпели японские; мирной и необратимой эволюции российской и

167

китайской политических систем в сторону либерализации, протекающей параллельно с "увязанием" КНР и Российской Федерации в выгодном им обоим экономическом сотрудничестве; превращения России и Китая, наряду с Японией и взаимно скоординированной подгруппой малых стран, в неотъемлемые компоненты региональной среды, роль лидера которой Соединенные Штаты, несомненно, хотели бы оставить за собой.
Сообразно тому, и практическая политика США в существенной мере ориентирована, во-первых, на сохранение возможности, в том числе контрсиловой, предупредить развитие Китая или России в направлении, противоположном желанному - то есть в сторону приобретения способности к традиционному лидерскому соперничеству с США с позиций равных или примерно равных; во-вторых, на разработку новой концепции лидерства таким образом, чтобы, не ставя под вопрос свое преобладание в регионе, обеспечить ему максимальную политическую, психологическую и иную совместимость с возрастающими самооценками Японии и малых и средних стран региона, равно как и с собственным стремлением к рационализации военных затрат.
б) Пределы модернизации партнерства с Японией и Южной Кореей
К модернизации отношений с Токио американскую администрацию понуждает ряд обстоятельств. Прежде всего - не ослабевающее с конца 80-х годов давление со стороны конгресса и общественного мнение США, требующих возложить на Японию гораздо более значительную, чем сегодня, долю финансового бремени по обеспечению американского военного присутствия в АТР и выполнению в рамках стратегической системы США тех, в основном вспомогательных, функций, которые ей делегируются или могут быть делегированы в будущем. Экономическим основанием для таких требований служит ссылка на огромные возможности Японии как второй экономической державы мира, психологическим - убежденность (далеко не всегда обоснованная)75 в том, что Япония несправедливо пользуется имеющейся у нее благодаря американским гарантиям возможностью экономить на военных расходах в ущерб американским экономическим интересам в то время, как США из-за непомерного военного бремени вынуждены перенапря
168

гать свое национальное хозяйство. Особенно сильно эмоциональный фон японо-американских отношений "перегревают" экономические успехи Токио на фоне менее впечатляющих темпах роста экономического могущества США.
Американцев раздражает ставшее заметным японское экономическое присутствие в Соединенных Штатах, бьющее в глаза расточительство японских "нуворишей", скупающих недвижимость в крупных американских городах (Нью-Йорке, Сан-Франциско) и на престижных курортах (Гавайи). Газеты не устают напоминать читателям о том, что токийская фондовая биржа перехватила первенство в нью-йоркской. Постоянным рефреном публикаций остается указание на то, что Япония слишком много продает и слишком мало покупает - в самом деле, ежегодно японские фирмы покупают за рубежом товаров на сумму, составляющую 3,1% ВНП страны, в то время как средний показатель для государств "группы семи" составляет 7,4%. В результате Япония постоянно имеет огромное положительное сальдо внешней торговли, составившее в 1993 г. 130 млрд. долл., из которых 50 млрд. пришлось на торговлю с США. Не прекращаются упреки в закрытости японского рынка и скрытом протекционизме внешнеторговой политики Токио. Наконец, возмущаются по поводу невероятной сложности для иностранных инвесторов пробиться в японскую экономическую сферы: до сих пор иностранные инвестиции в Японии остаются на уровне 0,7% - при показателе 28,6% для США и 38,5% для стран Западной Европы76.
Вместе с тем, понуждая Токио к принятию большей доли ответственности, США вынуждены считаться с реальностью: Япония, которую американские средства массовой информации упрекают в "безбилетном проезде" за счет американских стратегических гарантий, на самом деле тратит около 5 млрд. долл. ежегодно только для оплаты содержания американских баз на своей территории77. Не так удивительно, что японская сторона считает американские упреки несправедливыми, и возрастающая часть японского истэблишмента начинает полагать, что, став финансовым спонсором американской стратегической системы в АТР, Япония не может до бесконечности оставаться "политическим карликом", лишенным права голоса в ключевых военно-политических вопросах региональной обстановки. И хотя мало кто в Японии решается открыто называть анахронизмом японскую конституцию, зафиксировавшую 
169

отказ Токио от силы как средства решения международных споров, вопрос о пересмотре подходов к обеспечению национальной безопасности страны, что так или иначе неизбежно подразумевает ревизию договора безопасности с США, в 90-х годах звучит в публикациях и политических дебатах несравненно чаще, чем даже в 80-х.
Настроения в пользу пересмотра отношений во многом связаны и с изменением роли России в региональной политике. Исторически японо-американский союз складывался как рассчитанный одновременно на противодействие Советскому Союзу и Китаю, сплоченным, как считалось, в единый фронт на базе советскокитайского союзного договора 1950 г., а также любой иной потенциальной угрозе для Японии, которая могла бы исходить, как имелось в виду, со стороны одного из коммунистических государств региона - например, со стороны КНДР, в случае развязывания нового конфликта в Корее.
В дальнейшем направленность союза менялась. Антикитайский его компонент стал вымываться по мере американо-китайской и японо-китайской нормализации в 70-х годах. В итоге к середине 80-х годов главными гипотетическими противниками США и Японии остались по сути дела СССР и КНДР. Затем улучшение советско-американских отношений в годы "перестройки" и распад Советского Союза нанесли еще более основательный удар по союзу Вашингтона и Токио, поскольку устранение советской угрозы подорвало прежнюю психологическую основу американо-японского стратегического партнерства. Потребовалось найти новое обоснование необходимости его сохранения - если не в принципе, то во всяком случае в той форме, в какой оно существовало в последние десятилетия.
Сколько бы американские и японские политики не говорили о своем позитивном отношении к изменениям в России, исчезновение "опасности с севера" во многом лишило убедительности устойчивую систему негласных политических и экономических увязок, которые существовали в американо-японских двусторонних отношениях78. Американская сторона стала обвинять Токио в экономической экспансии на рынки США еще с 70-х годов, достигнув пика в конце 80-х и 90-х. Как отмечалось, критика в адрес Японии обычно идет со стороны конгресса и средств массовой информации, в то время как администрация, особенно министер
170

ство обороны и государственный департамент, стремятся приглушить ее и не допустить осложнения межгосударственных отношений. При этом сторонники примирительного подхода к Токио привыкли ссылаться на необходимость проявлять терпимость к Японии как к важнейшему стратегическому партнеру США в противостоянии с Советским Союзом.
Для японской стороны, которая тоже обычно стремилась подчеркнуть свои опасения в отношении СССР и размеры "опасности с севера" с целью оттенить собственное значение для американской конфронтационной стратегии, этот тезис был одним из наиболее удобных средств убедить американских партнеров быть снисходительнее к деятельности японских компаний в США, тем более что, строго говоря, Соединенные Штаты в конечном счете от нее выигрывали. Как бы то ни было, "советская угроза" служила средством частично отвлечь внимание американского общественного мнения от критики тех аспектов экономической активности Японии, которые оно находило несправедливыми.
На фоне слабости России увязка стратегической значимости партнерства с Японией с необходимостью быть терпимым к японскому экономическому проникновению перестала казаться убедительной в глазах американского истэблишмента, значительная часть которого стремится сосредоточиться на внутренних проблемах, прежде всего экономических, и скептически относится к сохранению американских обязательств за рубежом в прежнем объеме. Давление на Токио возрастает, шансы японской стороны убедить Вашингтон быть терпимее к внешнеторговой практике Японии сокращаются.
Любопытно в этой связи мнение китайского исследователя Ли Цинцзи (Li Jingjie), который, конечно, несколько сгущая краски, пишет: "Япония вступила в соперничество с США за лидерство в АТР. В каком-то смысле Япония после холодной войны переняла у Советского Союза ту роль, которую во время холодной войны играл он сам. На место прежних советско-американских отношений пришли отношения японо-американские. Несомненно, характер тех и других не одинаков. Советско-американские были отношениями между врагами, японо-американские - одновременно отношения и противников-конкурентов, и сотрудников-партнеров"79.

171

Видя бессмысленность попыток реанимировать старую формулу взаимоотношений, представители японской элиты, в свою очередь, начинают тоже испытывать скептицизм в отношении преимуществ сохранения стратегических отношений с США в неизменном виде. В рассуждениях японской стороны появляются новые акценты: когда-то практика партнерства позволяла Японии экономить на военных расходах и высвобождать средства, необходимые для поддержки японской промышленности и прорыва на благоприятные позиции в международном разделении труда; однако полная зависимость от американских стратегических гарантий травмировала японское национальное сознание. Сегодня Япония стала богатой страной, роль экономии на обороне стала для нее меньше, зато выросла самооценка, сознание готовности к более заметной и менее зависимой от США международной роли. Выросли сомнения в оправданности отказа от военной силы хотя бы как атрибута международного статуса великой державы, добиваться которого у Японии есть основания. Возникает ситуация, когда по обе стороны океана нарастает неудовлетворенность, которая может быть предпосылкой модернизации системы партнерства.
Сложность, однако, состоит в том, что ни США, ни большая часть стран региона не хотели бы ее проведения в слишком радикальной форме. Как отмечают Алан Ромберг и Вильям Кроу, "хотя торговля с Японией и, особенно, японские инвестиции всюду желанны, многих смущает вероятность установления в регионе японского преобладания. Даже японское экономическое присутствие может стать поводом для подозрений, если будет складываться впечатление, что США решили предоставить Японии свободу рук в экономической сфере"80.
Практически все государства Восточной Азии от России и Китая до Южной Кореи и Брунея рассматривают японо-американский союз как средство предотвращения развития Японии по пути превращения в мощную военную державу. При этом многие зарубежные обозреватели полагают, что даже имеющиеся формы американского контроля над военной политикой Токио не достаточно надежны, чтобы в полной мере исключить появление полностью не связанной в военном отношении Японии81.
Японские военные расходы остаются на довольно низком уровне относительно размеров ВНП страны, не превышая с 1991 г. 0,95% его величины82. Однако по абсолютным размерам военных 
172

затрат - 35,94 млрд. долл. (на 1992 г.) Япония входила в шестерку стран мира с самым большим оборонным бюджетом, уступая только США, Франции, Германии, Великобритании и "РОССИИ (39,68 млрд. долл.)83. Американские эксперты признают, что "японская угроза" объективно выступает фактором нестабильности в АТР только потому, что независимо от реальной мощи японских "сил самообороны" и их приспособленности для наступательных боевых действий "все соседи Японии, к сожалению, в той или иной степени озабочены потенциалом военной опасности со стороны Токио"84.
При этом большинство специалистов избегает безосновательно обвинять Японию в экспансионистских амбициях. В расчет принимаются ее собственные естественные озабоченности, среди которых, например, британский ученый Р. Купер в первую очередь называет связанную с возможностью "движения событий в Китае в неблагоприятном направлении". Если бы такой сценарий в самом деле стал осуществляться, полагает автор, японскому правительству просто пришлось бы "прибегнуть к защитной модернизации" своей военной политики85.
Возможно, нет ничего удивительного в том, что несколько ободряюще звучащий для поборников "сильной Японии" вывод, приведенный выше, сошел с экрана компьютера, принадлежащего именно британскому эксперту. Судя по доступным нам публикациям, американские коллеги Р. Купера предпочитают выражаться по поводу перспектив наращивания японской военной мощи осторожнее.
Но в самом деле необычно, что ее благожелательные оценки могут звучать и со стороны Австралии - страны, подобно США, познавшей ударную силу японской военной машины на практике в годы второй мировой войны. И все же факт: Джеймс Ричардсон, профессор Австралийского национального университета, анализируя в одной из своих работ тему военных озабоченностей Токио в контексте необходимости укреплять международный режим нераспространения ядерного оружия, продвинулся к почти революционному для западной стратегической мысли выводу. Он заключил, что с учетом прочности демократической традиции в японской политике, даже если бы Япония в самом деле стала ядерной державой, "считать это подрывом режима нераспространения не было бы необходимости"86.

173

По всей видимости, радикализм австралийского коллеги пока не типичен. Но он отражает широту разброса мнений, которые существуют в мире по поводу будущего военной политики Токио и японо-американского стратегического партнерства. Расходясь в оценках и выводах, политологи многих стран в целом так или иначе фиксируют то, что, рискнув, можно было бы назвать моральным устареванием союза Японии и США в той форме, как он развивался в первые сорок пять лет своего существования. Есть основания ожидать, что ревизия двусторонних отношений последует, и, избегая опасной поспешности в практических действиях, надо все же обдумывать возможности для канализации процесса модернизации в русло умеренных изменений, которые позволили бы Японии играть искомую ей более заметную мирополитическую роль, оставаясь одновременно "плотно" включенной в систему достаточно конкретных и прочных международных обязательств. Стоит согласиться с мнением Т. Вилборна: "Соединенным Штатам важно поддерживать любые предложения, которые, хочется верить, могут последовать от стран Северо-Восточной Азии для создания региональных структур, в рамках которых стратегические функции Японии удалось бы легализовать и одновременно ограничить"87.
Появление китайского вызова, потенциально тревожное для Японии так же, как и для США, по всей видимости, может отчасти обеспечить обеим державам тот синтезирующий стратегический интерес, вымывание которого вслед за распадом СССР подорвало моральную готовность Токио и Вашингтона крепить их стратегическое партнерство, невзирая на экономические трения. Во всяком случае, по мнению весьма квалифицированных обозревателей из Японского общества в Нью-Йорке, способность КНР подорвать устойчивость восточноазиатской структуры "столь очевидна, что на практике для США и Японии вопрос состоит только в том, примут ли они этот вызов вместе или порознь"88.
Подобно тому, как Китай способен оказаться фактором, облегчающим приспособление японо-американского союза к новым международным условиям после исчезновения советской угрозы, внешнеполитический курс КНДР и ее стремление к обладанию ядерным оружием являются силой, придающей устойчивость стратегическому партнерству Вашингтона с Южной Кореей.
На протяжении пяти десятилетий США заботились о повышении способности Сеула вооруженным путем противостоять пре
174

обладающему в количественном выражении давлению сухопутных сил и обычных вооружений КНДР. Параллельно США пытались воздействовать на авторитарные правительства страны с целью убедить их провести экономические преобразования и умеренные либеральные реформы для создания в стране гражданского общества и перехода к демократической системе управления.
В результате этих усилий в Южной Корее к 90-м годам было создано более или менее устойчивое гражданское правительство, механизм легитимной передачи власти на основе результатов демократических выборов. Обществу удается предохранять себя от крупных социальных взрывов и поддерживать приемлемый баланс в отношениях между политически активной частью гражданского населения и сохраняющими достаточно большое влияние военными. Главный итог прошедших десятилетий видится в возникновении в стране стабильной социально-политической структуры, отсутствие которой было одним из основных источников потрясений на полуострове в 40-е - 70-е годы.
В настоящее время нестабильность в Корее в основном связана с положением в КНДР. Смерть 8 июля 1994 г. Ким Ир Сена, почти 50 лет железной рукой сдерживавшего естественные устремления северокорейцев к более благополучной и свободной жизни, и переход власти к его сыну Ким Чен Иру, как представляется, может стать предпосылкой достаточно серьезных изменений на Севере. Начавшаяся смена поколений в высшем руководстве партии и государства неизбежно будет сопряжена с разработкой более или менее консервативной программы преобразований северокорейского общества ради преодоления тяжелого экономического кризиса, в котором оно находится. От темпов, направленности и успеха этих преобразований может в решающей степени зависеть то, удастся ли в ближайшие годы сохранить на полуострове дефакто существующую "конфронтационную стабильность в миниатюре".
Ключевыми для анализа ситуации являются вопросы о том, устоит ли режим КНДР (под руководством Ким Чен Ира или другого партийного руководителя) или он падет, открыв путь к стихийному объединению обеих частей страны. Сообразно тому, внешним державам, включая США, Китай и Россию, предстоит решить: к чему стремиться, в каком случае региональная стабильность пострадает больше - при резком скачке к объединению или 
175

же в случае сохранения нынешнего режима на Севере при условии его постепенной эволюции по пути умеренно-консервативного самореформирования, например, в духе начального этапа китайских реформ.
В последние десятилетия политика США и правительств Южной Кореи, вопреки мнению южнокорейских прагматиков и либералов, была направлена на дестабилизацию КНДР. Конечно, северокорейская сторона давала основания для недоверия к ее политике. Но постоянное давление на Пхеньян при помощи систематического военного устрашения, изоляции КНДР в международных отношениях, нагнетания страхов вокруг возможной ядерной угрозы со стороны Северной Кореи было контрпродуктивным. При дряхлости Ким Ир Сена и его возрастной интеллектуальной ригидности оно только повышало вероятность непредсказуемого. Психология "осажденной крепости", развившаяся в КНДР, имела своей оборотной стороной "синдром вылазки" - желание упреждающим ударом устранить угрозу постоянно ожидаемого нападения с Юга. Вряд ли конфликт 1993-1994 гг. вокруг ядерной программы КНДР можно корректно проанализировать в отрыве от этого политикопсихологического фона и специфики личных мотиваций северокорейского вождя, лучший анализ которых дан в новой публикации работающего в США молодого российского специалиста Александра Мансурова, выделяющейся среди десятков статей о северокорейской внешней политике свежестью интерпретаций и реализмом суждений89.
По данным южнокорейских экспертов, КНДР намеревалась приступить к разработке атомной бомбы еще в июне 1955 г. и обращалась с соответствующей просьбой о содействии к СССР90. Соглашение о сотрудничестве в мирном использовании атомной энергии между Москвой и Пхеньяном было подписано в том же году. В 1959 г. в его развитие была достигнута договоренность о поставке в КНДР первого экспериментального реактора мощностью 2-4 МВт, который в самом деле был смонтирован в 1965 г. и еще через год приступил к работе, сразу же будучи поставленным под контроль МАГАТЭ. В 1974 г. КНДР официально вступила в эту организацию, но не заключила с ней соглашения о проведении регулярных инспекций.
Одновременно северокорейские специалисты, к тому времени подготовленные в советских вузах, вернулись в Северную Корею, 
176

где их силами стала осуществляться отдельная программа создания собственного северокорейского реактора, а затем и предприятия для проведения полного цикла переработки атомного топлива (завод по обогащению, центр по переработке отработанного топлива с целью извлечения из него плутония). В 1985 г. КНДР присоединилась в Договору о нераспространении ядерного оружия, а через год, в 1986 г., в строй был сдан первый собственный северокорейский реактор, оказавшийся вне контроля МАГАТЭ ввиду того, что соглашение с этой организацией все еще не было заключено Пхеньяном. Из переработанного этим реактором топлива, по мнению экспертов, между 1989 г. и 1991 г. и было извлечено некоторое количество плутония, который КНДР могла использовать в военных целях. С середины 80-х в стране началось строительство двух новых, более мощных реакторов - на 15 и на 200 МВт.
Стратегически с 50-х годов Пхеньян сделал ставку на создание мощных обычных вооруженных сил. По обычным вооружениям соотношение сил на полуострове оставалось на протяжении многих лет в пользу Севера. Однако с годами роли стали меняться. Экономический расцвет Южной Кореи позволил ей стабильно наращивать военный бюджет и повышать боеготовность своей армии. В КНДР кризисное состояние хозяйства парализовало способность Пхеньяна обеспечивать соответствующий прирост своих силовых возможностей. Теперь уже Север сосредоточился на ядерной программе, пытаясь компенсировать свое отставание от Юга по обычным вооружениям91.
Вместе с тем, правительство КНДР было в курсе того, что Южная Корея в 70-х годах весьма активно работала над программой создания собственного ядерного оружия, которое, как, по мнению А. Мансурова, полагал Ким Ир Сен до того было, так сказать, по негласному взаимопониманию противостоящих сторон, исключено из конфронтации между Севером и Югом. К тому времени Пхеньян уже имел основания сомневаться в действенности ядерных гарантий СССР, который по крайней мере дважды - во время тайваньского кризиса 1958 г. и карибского кризиса 1962 г. демонстрировал свое нежелание вступать в общий конфликт с США из-за своих периферийных союзников. В этой ситуации и было принято политическое решение о форсировании ядерной программы северян.

12-1064	177

Ситуация не стала лучше после того, как в самом конце 70-х годов США вынудили южнокорейское правительство Пак Чжон Хи отказаться от программы создания собственной атомной бомбы взамен разместив на территории Южной Кореи американское ядерное оружие. В дополнение для устрашения КНДР было также решено с 1977 г. ежегодно проводить крупномасштабные американо-южнокорейские учения "Тим спирит", которые были сразу же расценены северокорейскими специалистами как наступательные по своему характеру, что только усилило подозрения Пхеньяна.
Пытаясь предупредить встречную эскалацию гонки вооружений, в сентябре 1991 г. президент США Джордж Буш заявил о намерении вывести с территории Южной Кореи все американское ядерное оружие наземного базирования. Через несколько месяцев после этого, 13 декабря 1991 г., КНДР и Республика Корея подписали Соглашение о примирении, ненападении, обмене и сотрудничестве, в соответствии с которым они обязались уважать политически системы друг друга и открыть постоянно действующие миссии связи в обеих столицах. Соединенные Штаты приветствовали этот шаг, но выразили свою обеспокоенность по поводу отсутствия в соглашение указания на конкретные меры для предупреждения ядерной гонки на Корейском полуострове. С учетом мнения Вашингтона 30 декабря 1991 г. КНДР и Южная Корея подписали специальную Декларацию о создании безъядерной зоны в Корее и договорились о проведении взаимных инспекций ядерных объектов в обеих частях страны. В январе 1992 г. КНДР также подписала соглашение о гарантиях с МАГАТЭ, в соответствии с которым на ее территории была проведена первая международная инспекция.
Однако в ходе этой инспекции был получен материал, который дал основания для сомнений в мирном характере северокорейской ядерной программы. Международные эксперты попытались провести дополнительные исследования на ряде других северокорейских объектов. В этом им было отказано. Затем Пхеньян отказался разрешить и инспекцию южнокорейской стороны, запрос о проведении которой Сеул сделал в соответствии с Декларацией о создании безъядерной зоны. В результате к июню 1992 г. возник тупик: международная общественность широко обсуждала вопрос о стремлении КНДР к обладанию ядерным оружием, а Пхеньян отказывался допустить в страну инспекторов, чтобы развеять подозрения. Соединенные Штаты и Южная Корея пытались продол
178

жить тактику устрашения Севера. Были возобновлены американоюжнокорейские военные маневры "Тим спирит". Реагируя на их проведение, в апреле 1993 г. Пхеньян заявил о выходе из Договора о нераспространении ядерного оружия.
В июне 1993 г. в Женеве США и КНДР впервые приступили к обсуждению ядерного вопроса. Им удалось достигнуть договоренности, в соответствии с которой Северная Корея заявила о замораживании своего решения о выходе из Договора о нераспространении, а администрация США обязалась не применять против КНДР ядерного оружия и не угрожать его применением. В феврале 1994 г. Пхеньян разрешил провести на своей территории еще одну инспекцию МАГАТЭ. Но эта инспекция была сочтена экспертами недостаточной, а разрешить провести дополнительные северокорейская сторона отказалась. Весной 1994 г. вопреки бурным протестам Пхеньяна вновь были проведены маневры "Тим спирит". В ответ КНДР прервала американо-северокорейский диалог в Женеве.
Дело дошло до того, что весной и летом 1994 г. стали поступать сообщения о том, что администрация Б. Клинтона рассматривает вопрос о нанесении упреждающих ударов по ядерным объектам КНДР. Параллельно весной 1994 г. США поставили Южной Корее ракеты "Патриот", предназначенные для отражения возможных атак со стороны Севера. В Сеуле жители раскупали лапшу и консервы и делали запасы в бомбоубежищах. По мнению экспертов, события приобретали драматический оборот, когда бывший президент США Джимми Картер по согласованию с администрацией отправился в КНДР, где он в течение трех дней вел переговоры непосредственно с Ким Ир Сеном, убедив его продолжить официальные обсуждения с США. Опасный момент был пройден, напряженность перестала возрастать, а затем смерть Ким Ир Сена даже разрядила обстановку.
После двух туров возобновившихся американо-северокорейских переговоров в Женеве в августе и октябре 1994 г. был достигнут компромисс, в соответствии с которым КНДР обязалась заморозить строительство двух почти готовых графитовых реакторов с тем, чтобы в дальнейшем их демонтировать и воздержаться от переработки 8 тыс. т отработанного топлива, из которого может быть извлечен оружейный плутоний, а Соединенные Штаты обещали оказать Пхеньяну содействие в сооружении двух легководных 
12*	179

реакторов, работающих на топливе с коэффициентом обогащения ниже того, что бывает необходимо для производства ядерного оружия. США окажут КНДР содействие в получении помощи на сумму около 8 млрд. долл., большая часть которой поступит из Японии и Южной Кореи. США обязались не применять против КНДР ядерного оружия и согласились на открытие в Вашингтоне и Пхеньяне миссий связи92.
Новая ситуация на Севере, повышающая вероятность объединения обеих частей страны, вынуждает США во многом по-новому оценивать перспективы своего присутствия в Корее. В случае лавинообразного нарастания объединительной волны со стороны Севера, она может полностью разрушить структуру внешних отношений обоих корейских государств и поставит под сомнение будущее американо-южнокорейского альянса. Какой станет внешняя политика единой Кореи, в которой относительно благополучное, образованное и привыкшее к зависимости от США население будет составлять только половину общего числа избирателей?
Сегодня большинство южнокорейских аналитиков сходится на том, что идеологией будущего единого корейского государства будет национализм. Типично в этом смысле рассуждение молодого южнокорейского аналитика: "Несмотря на тенденции к интернационализации, современная эпоха может быть определена как эпоха национализма. Следовательно, необходимо, чтобы объединенное государство строилось на национализме". По мысли автора, это должен быть, как он отмечает, "открытый национализм", то есть национализм, совместимый с взаимозависимостью мира, региональной интеграцией и интернационализацией под эгидой международного сотрудничества и всеобщего мира93. Такая картина кажется слишком гармоничной, чтобы казаться убедительной. На практике будет не так-то просто обеспечить преобладание в единой Корее умеренно-либеральной идеологии хотя бы потому, что средние слои, тяготеющие к ней, не смогут образовать в ней скольконибудь устойчивого большинства. В той же мере, как корейский национализм может развиться в радикальной форме - в которой он 50 лет культивируется на Севере - единая Корея может оказаться гораздо более антиамериканской, чем Южная, хотя, вероятно, и не столь антиамериканской, как Северная.
Не ясно, какими могут оказаться отношения объединенной Кореи с другим американским союзником - Японией. Токио и Сеул 
180

последние тридцать лет, конечно, соединяло американское влияние и общая неприязнь к коммунизму. Но в случае объединения японской стороне, возможно, во многом придется заново проходить трудный путь преодоления исторических предубеждений, подогреваемых не решенным территориальным спором и вопросом о негласном ущемлении прав полумиллионного корейского меньшинства в Японии.
Наконец, нет определенности и в вопросе о корейской атомной бомбе. По мнению многих западных обозревателей, южнокорейская сторона, испытывая серьезные опасения в отношении появления ядерного оружия у северян, была бы не против того, чтобы оно было в распоряжении единой Кореи. Хотя южнокорейские политики хранят по этому поводу молчание, американские эксперты склонны рассматривать такую перспективу как достаточно реалистичную94.
Интересам США отвечало бы эволюционное развитие корейской ситуации, исключающее внезапное нарушение статус-кво между двумя корейскими государствами. Стабилизацию положения на полуострове стоит связывать прежде всего с преодолением изоляции Пхеньяна и поиском возможностей убедить его приступить к самореформированию при поддержке внешнего мира.

181

глава 5. интересы и перспективы РОССИИ
Рост экономической и политической неустойчивости в России, сокращение ее возможностей проводить активную военную политику привели к тому, что российское присутствие в АТР, и ранее бывшее в основном окраинным, в 90-х годах стало таковым еще более. Представляется, что периферийное положение России в АТР может считаться сегодня и в обозримой перспективе устойчивой данностью и в этом смысле служить исходной аналитической посылкой любого рационального исследования.
Для привычного утверждения: "Россия/СССР - великая тихоокеанская держава", конечно, есть как минимум одно веское основание. Географически российский Дальний Восток - два края (Приморский и Хабаровский), четыре области (Амурская, Камчатская, Сахалинская и Магаданская), одна автономная республика (Саха-Якутия) и одна автономная область (Еврейская) общей площадью 6,2 млн. кв. км - составляет 36,4% территории Российской Федерации и действительно образуют пояс, за исключением, возможно, Якутии, природно-экономически тяготеющий к тихоокеанскому побережью.
Однако этот факт, как показывает опыт, не преобразуется автоматически в прочность российских позиций на Тихом океане. Более того, эти позиции были и остаются уязвимыми в силу по меньшей мере трех фундаментальных обстоятельств: суровых климатических условий (1), связанного с ними крайне слабого демографического присутствия России в районах к востоку от Байкала (2) и острой недостаточности транспортно-коммуникационной сети, связывающей европейскую часть России с дальневосточной (3). Сочетание трех этих факторов во многом, определяет экономическое отставание дальневосточных территорий в рамках концепции жестко централизованного государственного устройства, следование которой рассматривается российской политической элитой в качестве одного из главных условий выживания Федерации.
90% территории российского Дальнего Востока приходится на зону вечной мерзлоты. Не так удивительно поэтому, что на площади 6,2 млн. кв. км проживает всего 8,16 млн. чел. (данные 1992 г.). Для сравнения: в одной только китайской провинции 
182

Хэйлунцзян (при наличии 21 других и еще пяти автономных районов), граничащей с дальневосточными территориями России, на площади 469 тыс. кв. км проживает свыше 33 млн. чел. (1984 г.).
Причем 76% всех россиян проживает в крупных городах, а 24% разбросаны на огромном пустынном пространстве сельских районов. Основные обжитые южные части зоны с относительно благоприятным для жизни и сельского хозяйства климатом тянутся узкой и длинной полосой вдоль границы России с КНР и Монголией в ареале, прилежащем к старой Транссибирской железной дороге. Хотя строительство Байкало-Амурской магистрали (БАМ), проложенной на несколько сот километров севернее Транссиба, было завершено в основном в 1984 г., даже пояс, оказавшийся между старой и новой железнодорожными ветками, по сути дела, остается экономически не освоенным.
В дальневосточных районах сосредоточено 98% запасов натуральных алмазов Федерации, 50% золота, 80% олова, 30% древесины. На эту часть страны приходится 58,3% всей продукции рыболовства. Через тихоокеанские порты проходит 50% всего экспортного товаропотока России. Но при этом регион слабее обеспечен энергосырьем (7,4% российских запасов природного газа, 5,2% каменного угля, 3,7% нефти) и железной рудой (5,5%). Продукция добывающей промышленности зоны составляет 16,7% общероссийской, зато машиностроения - всего 3,1%, а легкой промышленности - еще меньше, 1,2%. Уровень жизни населения в этой части страны остается, по данным российских исследователей, на 40% ниже черты бедности1.
5.1. Периферийное положение как геополитическая данность
Эти данные хорошо известны и не раз приводились для отстаивания бесспорного, как представляется, тезиса о необходимости активизировать тихоокеанскую политику России. Не пытаясь изыскать новые аргументы в его пользу, стоит подчинить рассуждение более конкретной задаче - нащупать параметры "реалистического минимума" российского курса - то есть умеренно-консервативной линии, которая, подведя черту разрушению советского внешнеполитического наследия, была бы способна стабилизировать позиции 
183

России в АТР на основе реально имеющихся возможностей уже сегодня, не дожидаясь наступления влекущей, но вряд ли близкой поры так называемого органического вхождения в структуры региональной экономической интеграции, к которой дальневосточные районы не готовы и не могут быть готовы скорее, чем это возможно в условиях текущей макроэкономической ситуации в России, если, разумеется, оставаться в рамках презумпции территориального единства страны - как то и избрано в нашем исследовании.
Иначе говоря, при всех разговорах о пользе активизации тихоокеанской политики, невозможно забывать о том, что ее рациональные пределы жестко ограничены природно-историческими обстоятельствами - недонаселенностью российского Дальнего Востока, наличием там демографического вакуума, при котором открытие дальневосточных территорий для хозяйственного взаимодействия с сопредельными странами в соответствии со стандартами тихоокеанского регионализма может граничить с необратимыми качественными изменениями ситуации на местах в направлении утраты Москвой политического контроля над тихоокеанской периферией.
Для начала, по-видимому, не обойтись без уточнения тезиса о тяготении российского Дальнего Востока к тихоокеанской зоне интеграции. Смысл уточнения - в том, что в силу природногеографической специфики дальневосточные районы Федерации, строго говоря, тяготеют не столько к самому Тихому океану, сколько к странам, контролирующим наиболее развитые, климатически и экономически благоприятные участки тихоокеанского побережья, из которого на долю самой России приходится малая и не лучшая часть.
Иными словами, хотя тихоокеанский периметр России огромен, по-настоящему благоприятным для экономического развития и стратегического базирования является его небольшой сектор, в основном приходящийся на Приморье и Сахалин. Остальное приходится на зоны особо сурового климата и побережье замерзающих в прибрежных частях Берингова и Охотского морей, из которых второе является к тому же полузамкнутым водным бассейном. Прямые выходы России в собственно океаническую зону непропорционально малы и неудобны по сравнению с общей протяженностью ее тихоокеанского побережья от мыса Дежнева на севере (Чукотка) до Хасана на юге (граница с КНДР).

184

Этим определяется геостратегическое обстоятельство, являющееся для тихоокеанской политики России ключевым: если рассматривать всю территорию Федерации к востоку от Байкала как единый ареал, то реализация присущих ему естественных экономгеографических тяготений к бассейну Тихого океана по-настоящему возможна не напрямую, а опосредованно, косвенно - через обеспечение проницаемости обширной географической зоны, заключенной между российскими границами и тепловодными портами восточноазиатского побережья - то есть через территории Китая и Кореи.
а) Внутренний и внешний аспекты центробежности
Зависимость тихоокеанского статуса России от проницаемости Кореи и северо-восточных районов Китая для российских товаропотоков понималась в России еще в XIX в. Не случайно российское правительство вложило колоссальные средства в создание железнодорожной сети в Маньчжурии, из-за контроля над которой происходили на протяжении первой половины XX в. крупные и меньшие конфликты российского и советского правительств с Японией и Китаем. Эти споры отражали геополитическую данность - невозможность полноценного присутствия России на Тихом океане без свободы в любое время года неограниченно сообщаться с той зоной побережья Восточно-Китайского и Южно-Китайского морей, которая, смыкая воедино побережья Китая, Кореи, Японии, Тайваня и стран ЮВА, природно предназначена на роль экономического центра региона2.
Другое дело - каким образом обеспечивалась эта проницаемость и обеспечивалась ли она вообще. В разные исторические периоды бывало по-разному. Но с началом советско-китайского конфликта 60-х-80-х годов Северо-Восточный Китай (провинции Хэйлунцзян, Гирин, Ляонин) проницаемым для советских интересов не был, а проницаемость для них Кореи была существенно подорвана как хроническими колебаниями в отношениях с КНДР, так и полным отсутствием контактов с Южной Кореей вплоть до начала "перестройки".
В настоящее время ситуация существенно изменилась. Во-первых, более или менее свободное экономическое общение России с 
185

двумя Кореями позволяет ей рассчитывать на расширение доступа к Желтому и Восточно-Китайскому морям. Во-вторых, нормализация отношений с КНР в 1989 г. открыла дорогу сотрудничеству с Китаем. Политические препятствия для него в основном устранены, и если бы Москве и Пекину удалось прийти к взаимопониманию в отношении перспектив двусторонних отношений, историческая задача восстановления проницаемости бывшего маньчжурского пространства для российских экономических интересов на Тихом океане могла бы быть решена.
Однако обе означенные перспективы характеризуют скорее будущее российских интересов в регионе, чем их настоящее. Сегодня актуальной задачей кажется не восстановление проницаемости зоны к югу от дальневосточных границ России, а предотвращение деградации российских позиций к северу от них. Причин для беспокойства в этом смысле как минимум две - упадок демографического присутствия России в дальневосточных районах и неурегулированность вопроса о разграничении властных полномочий между Москвой и администрациями местных краев и областей.
И то, и другое связано с кризисной экономической и социально-политической ситуацией на Дальнем Востоке. Эта зона не очень привлекательна как объект приложения иностранного капитала, в ней отсутствуют достаточные ресурсы рабочей силы, сравнимой по квалификации, дисциплинированности, мотивации и дешевизне с теми, что имеются в других тихоокеанских странах. На большинстве промышленных предприятий имеется лишь старое оборудование, производственные сооружения ветхи. В регионе практически повсеместно отсутствует современная деловая инфраструктура, системы связи и транспорта3 и т.д.
Эти слабости усугублены дополнительными трудностями: а) свертыванием федерального финансирования местных социальных программ; б) сокращением вооруженных сил и средств на содержание армии и флота в дальневосточных районах; в) разрастанием местной предпринимательской активности, подталкивающей к развитию трансграничных связей на фоне разрушения центро-периферийных отношений в Федерации; г) отсутствием целенаправленной государственной политики в области транспорта, которая бы сдерживала отчуждение дальневосточной периферии России от ее европейской части; д) разбалансированностью отношений Центра и регионов, связанной с неудачной попыткой применить западный 
186

опыт федерализма к пространственно, географически и демографически иным условиям Российской Федерации.
Волна "суверенизации", во многом усиленная выходом самой России из Союза ССР, привела к подрыву административно-политических и психологических основ привязанности российского Дальнего Востока к европейской России. При отсутствии достаточной экспертной проработки западного опыта в российских условиях в недрах окружения президента Б.Н. Ельцина в 1991-1992 гг. сложилась формула отношений Центра и регионов, в соответствии с которой последние могли "взять столько власти, сколько они могли". Абсолютизация этой идеи и ее вольная интерпретация привели к дестабилизации отношений между субъектами Федерации и послужили оправданием бездействия власти в отношении сепаратизма как национальных автономий, так и некоторых российских территорий. Полусуверенный статус Татарстана, попытка самопровозглашения независимости Чечни и несостоявшийся факт создания Уральской республики - проявления этой тенденции.
На Дальнем Востоке попыток отделения до сих пор не было, хотя психологический фон для таковых существует хотя бы в силу ясных исторических воспоминаний о Дальневосточной республике (ДВР) 1920-1922 годов (границы которой, правда, не совпадали с современным пониманием российского Дальнего Востока, поскольку в ДВР не входила Якутия, но входила Читинская область). Во всяком случае, острота проблемы территориальной целостности России ощущается и на востоке страны. Линии возможного раскола намечаются одновременно по трем осям - политической (либеральный/правый центр - коммунистическая/левая периферия); межэтнической (русский европейско-сибирский массив - нерусские вкрапления и окраины) и региональной (столица - провинции).
Особую роль играют при этом экономические мотивации дальневосточных территорий, их естественное стремление выжить в условиях резкого сокращения финансовой поддержки местных бюджетов со стороны Москвы. К этому примешиваются понятное желание администраций краев и областей увеличить поступления от переводимых на коммерческую основу отношений с Центром, найти альтернативные рынки сбыта для дальневосточного сырья за рубежом и обеспечить себя надежными источниками продовольствия, товаров массового спроса и отчасти промышленного оборудования - то есть продукции, обычно поступавшей на Дальний 
187

Восток из европейской части страны. Под углом зрения экономической выгодности местные власти приступили к расширению прямых торгово-хозяйственных связей с близлежащими странами Восточной Азии - Китаем, Южной Кореей, Сингапуром, Японией, что вполне закономерно было сопряжено с увеличением экономического присутствия этих государств на российском Дальнем Востоке.
Играя в принципе стимулирующую для экономического развития дальневосточных территорий роль, иностранное проникновение одновременно создало и политические проблемы, наиболее болезненная из которых оказалась связанной с быстрым ростом численности прибывающих в Россию китайских граждан, большая часть которых, пользуясь легальными и нелегальными средствами, оседает в экономически наиболее развитых районах русского Приамурья и Приморья.
За короткий срок с 1992 по 1994 г. китайское население на территории России выросло, по некоторым данным, до 2 млн. чел., превысив численность таких крупных по российским меркам "титульных меньшинств" Федерации, как башкиры, чуваши, мордва, народности Дагестана. Можно только согласиться с мнением российского китаеведа А.Д. Воскресенского, который, указав на "массовое проникновение китайцев на территорию Сибири и Дальнего Востока", заметил, что по такому показателю, как численность, полузаконно образовавшаяся в России китайская община теоретически уже могла бы претендовать на статус национального меньшинства4.
Ощущение тревоги усиливается при сопоставлении наблюдения А.Д. Воскресенского с уже упоминавшейся гарвардской публикацией Яшэн Хуана (Yasheng Huang), который, оценивая перспективы внутриполитической ситуации в условиях нарастания разрыва в социально-экономических условиях отдельных районов КНР, особо подчеркивает стабилизирующую - для Китая - роль растущих потоков миграции населения, управление которыми становится важным элементом государственной политики Пекина5. Автор осмотрительно избегает в своей работе касаться международнополитического аспекта проблемы миграции китайцев, возможно, учитывая негативную реакцию США на участившиеся случаи нелегального проникновения на американскую территорию более или менее крупных групп нелегальных эмигрантов из КНР. Однако 
188

не трудно допустить, что китайское правительство, и сегодня достаточно терпимо относящееся к растущей утечке своего населения за рубеж, может попытаться при помощи такого рода миграции решить за счет своих соседей часть таких проблем, как хроническое перенаселение приграничных с Россией провинций и нехватка рабочих мест. Не говоря уже о том, что значительно более либеральные, чем в КНР, политический и экономический режимы в Российской Федерации сами по себе обладают привлекательностью в глазах широких кругов китайских граждан.
Демографический натиск КНР на российский Дальний Восток вызывает противоречивую реакцию местных властей. С одной стороны, наплыв китайских товаров удовлетворяет значительную долю потребностей местного населения, а "китайский экономический бум" позволяет существенно пополнить местные бюджеты благодаря налогам. С другой - китайские общины создают криминогенную среду и часто оказываются неподвластными местной российской администрации, не обладающей адекватными силами обеспечения внутреннего порядка. Растут страхи по поводу "ползучей колонизации" Китаем российской территории.
Такие опасения усиливаются в связи с сокращениями российских вооруженных сил в дальневосточных районах. Их численность, по западным данным, упала с 326 тыс. чел. в 1989 г. до приблизительно 200 тыс. в 1993 г.6 Можно согласиться с экономической и военно-стратегической обоснованностью этих сокращений. Но не приходится забывать об их политико-психологическом аспекте - озабоченностях местного населения ростом уязвимости малонаселенных дальневосточных территорий перед лицом мирной экономико-демографической экспансии Китая, которая вырастает для России в сложнейшую, действительно историческую, геополитическую проблему, сравнимую по своему потенциальному значению с массированным проникновением монголо-тюркского элемента в культурную и политико-экономическую ойкумену Руси в средневековье.
Политическая ситуация на российском Дальнем Востоке во многом определяется взаимодействием старых предубеждений и новых подозрений в отношении КНР, с одной стороны, и объективной заинтересованностью местных краев и областей в экономическом сотрудничестве с китайским капиталом, в том числе на собственной территории - с другой. Китайский фактор, таким образом, 
189

выступает и как стимул экономической и психологической переориентации Дальнего Востока с европейской части России на внешнюю Восточную Азию, и одновременно как источник тревоги объективно подталкивающей местные власти к пониманию важности консолидации Российской Федерации как условия обеспечения реальной безопасности дальневосточных районов.
6) Национальный интерес в региональной политике
Очевидно, что устойчивость региональной ситуации в решающей мере зависит от способности федеральных и региональных властей найти взаимоприемлемую формулу отношений, которая бы, подтвердив неограниченные полномочия Москвы в вопросах обороны, безопасности и внешней политики, позволила бы расширить экономические права местных территорий до максимально возможного уровня, ограниченного только необходимостью обеспечения общенациональных интересов безопасности.
Судя по тому, что на практике происходит в хозяйственной жизни региона, в политике Москвы в отношении дальневосточных территорий одновременно сосуществует как минимум четыре разные концепции.
1. Создание в регионе одной или нескольких "контактных экономических зон", подобных тем, что существуют в прибрежных районах КНР. Формально одна такая зона формируется в Находке, но фактически "снизу", без опоры на льготное законодательство, начинает стихийно складываться другая - главным образом вдоль границы Российской Федерации с КНР на базе расширяющегося китайского присутствия.
2. Сохранение за дальневосточными территориями роли сырьеэкспортирующего анклава с модернизацией первичных отраслей, диверсификацией направлений экспорта и наращиванием транспортных возможностей, в том числе транзитных, на базе формирования крупных узлов воздушных и железнодорожных перевозок в Хабаровске и морских - во Владивостоке.
3. Консервация региона в качестве национального экологического и сырьевого резерва при развитии "очаговой" городской инфраструктуры, создании центров туризма и банковской деятельности.

190

4. Модернизация стратегической инфраструктуры, в том числе производственной, при ее сохранении и развитии в комплексе с созданием благоприятных условий для международной банковской и предпринимательской деятельности.
Ни одна из этих концепций не имеет статуса официальной государственной программы, они во многом противоречат друг другу. Но характерно, что все они не предусматривают реиндустриализации Дальнего Востока. Да она и вряд ли возможна. Опыт других стран Восточной Азии показывает, что создание базы современной промышленности нереально, если оно не обеспечено достаточными людскими ресурсами. Для решения подобной задачи в дальневосточных районах эти ресурсы могут быть привлечены только из-за рубежа.
Поэтому не следовало бы переоценивать шансы Дальнего Востока интегрироваться в тихоокеанскую экономическую зону, так сказать самостоятельно, напрямую. Реальным представляется лишь косвенное подключение к региональной интеграции - через превращение южных ареалов дальневосточных территорий России в окраинную часть китайского интеграционного поля и возложение на них роли, так сказать, субподрядчиков китайских производителей. Иными словами, Россия не в состоянии "войти" в тихоокеанскую региональную интеграцию, но она может "впустить эту интеграцию к себе". Размышляя об этом, однако, стоит ясно сознавать, что у такой интеграции скорее всего может быть "китайское" лицо. Возможно, экономически целесообразно было бы принять такую перспективу - но только при ясном понимании непредсказуемости ее политических последствий.
Это стоило бы иметь в виду и при оценках перспектив привлечения на Дальний Восток иностранного капитала. Наиболее активными и перспективными инвесторами в АТР являются сегодня Тайвань, Япония, Сингапур, Гонконг и Южная Корея. Трое из них представляют собой не что иное, как китайские государства. Япония не инвестирует в российскую экономику во многом из-за политических предубеждений. Таким образом, фактически партнерство, свободное от сопричастности с "китайским фактором", возможно, по сути дела, только с Сеулом, что заставляет более реалистично взглянуть на перспективы и комплексную эффективность сотрудничества с внешним миром по линии обеспечения притока инвестиций.

191

Значит ли это, что России суждено оставаться окраиной АТР? В ближней перспективе, по всей видимости, да. Однако вряд ли стоит концентрировать внимание только на негативной стороне этой констатации. В периферийности положения России, помимо минусов, может отыскаться и рациональное содержание, например, в свете гипотезы необиполярности, о которой шла речь в  предыдущей главе.
Как говорилось, основные структурообразующие роли и в Атлантике, и в Пасифике - как возможных будущих мировых геоэкономических полюсах - начинают играть интеграционные тенденции. Но при этом в Европе интеграция охватывает в основном материковые массивы, а в Восточной Азии - преимущественно прибрежно-островные зоны. В силу географической компактности европейского ареала и относительной однородности его составляющих интеграционный процесс шел в Европе поэтапно, но равномерно в пределах каждого этапа расширения интеграционной зоны: если страна вступала в Сообщество, это означало, как правило, что интеграционные тенденции охватывали всю ее территорию.
В Восточной Азии государства, отделенные друг от друга обширными морскими пространствами, разбросанные на многократно большей площади, реализуют свои интеграционные возможности по другой схеме. Азиатско-тихоокеанская интеграция не сплошная, как в Европе, а скорее очаговая. Причем интеграционными очагами в АТР могут являться как отдельные страны и их группы (АСЕАН), так и районы в пределах единой страны - прибрежные зоны Китая, например. Особенностью европейской интеграции является ее обращенность вглубь континента, специфика тихоокеанской - в ее развернутости к морям.
Прибрежно-островная природа интеграционного процесса в Восточной Азии и ее не сплошной характер хорошо сочетаются с геополитическими данными относительно меньших и наделенных обширными выходами к морю государств, но неизбежно создают проблемы для крупных стран с обширными пластами континентальных территорий - таких как Россия и Китай.
В частности, как уже отмечалось, глубинные материковые районы Китая почти не вовлекаются в тихоокеанские процессы, в то время как скорость включения в них прибрежных зон увеличивается; чем успешнее Китай вживается в тихоокеанскую интеграционную ткань, тем сильнее натяжение между его прибрежной 
192

и глубинной зонами. Теоретически КНР может оказаться в крайне тяжелом положении, если через ее территорию в самом деле протянется, как логично предположить с учетом центрального положения Китая, геоэкономически заданная разграничительная ось между североамериканско-азиатской сферой экономической проницаемости и восточно-евразийской зоной "невостребованности", под которой понимаются фрагменты Евразии (континентальные провинции самой КНР, северные районы Индии, восточные территории России, новые государства Центральной Азии, а также Афганистан и Иран), в силу тех или иных причин неспособные вписаться в тихоокеанский интеграционный процесс. Китай в этом случае может оказаться перед угрозой геоэкономического и политического "разлома".
Руководство КНР пытается управлять событиями, содействуя модернизации глубинных районов и одновременно сдерживая темпы интеграции прибрежных. Интересы национальной консолидации толкают КНР к замедлению темпов региональных процессов ради адаптации к ним китайской периферии, а нарастающая заинтересованность других стран региона в развитии хозяйственного взаимодействия заставляет их содействовать скорейшей интеграции китайского побережья. Таким образом, нарастает потенциал региональной нестабильности, обусловленной как ростом угрозы распада КНР, так и возможными расхождениями между Китаем и другими странами в вопросах тихоокеанского сотрудничества.
Сравнение с Китаем позволяет умерить нервозность констатации по поводу неспособности России стать полноценной частью региональной интеграционной ткани. Окраинное положение Федерации в АТР, экономически являясь ее уязвимым местом, политически может предохранить ее от угрозы разлома. Китаю преодолеть эту опасность может быть труднее не только вследствие его центрового положения в региональной структуре, но и его несоизмеримо большей вовлеченности в региональные интеграционные процессы.
Иначе говоря, вероятность отпадения дальневосточных районов от Федерации под давлением геоэкономических обстоятельств обратно пропорциональна степени ее включенности в тихоокеанскую интеграцию. Вероятность эта представляется невысокой в той мере, как есть веские основания полагать, что российский Дальний Восток в обозримой перспективе будет оставаться 4 зоной 
13-1064	193

стабильной невостребованности" - что, по-видимому, может оказаться "позитивом" региональной ситуации в международно-политическом смысле, снижая угрозу ее дестабилизации, которая при дезинтеграции России была бы неизбежна.
Сказанное, конечно, не означает, что России не следует стремиться к региональному сотрудничеству. Скорее, стоит осознать что темпы и формы включения в экономическую жизнь региона целесообразно было бы соотносить с необходимостью исключить угрозу территориального распада России - хотя бы под давлением внешнеэкономических обстоятельств. Идея форсированной интеграции в АТР, с которой начал в 1986 г. М.С. Горбачев и которой продолжает следовать Москва, на современном этапе может вступить в противоречие с интересами консолидации территориальной целостности Российской Федерации. Включение российского Дальнего Востока в экономику АТР - не самоцель. Оно необходимо, но может быть контрпродуктивным, если не будет уравновешено адекватным приращиванием связей между европейской и дальневосточной частями России.
Стратегическая задача российской политики сегодня видится не во включении России в экономическое и политическое сотрудничество с государствами АТР "любой политической ценой", но в принятии крупных государственных мер по укреплению физического присутствия россиян в дальневосточных районах как базисного условия обеспечения совместимости экономической интеграции с интересами обеспечения стабильности на российском Дальнем Востоке и в Восточной Азии в целом. Необходимым представляется принятие федеральной программы демографической поддержки российского Дальнего Востока, без которой утрата Россией реального контроля над этой территорией может оказаться предрешенной.
5.2. Российская политика в региональном контексте
Главной проблемой российской политики в Восточной Азии на уровне теории со времени "перестройки" было и остается отсутствие ясного для нас самих и принимаемого нашими партнерами представления о том, какую именно позитивную функцию могла 
194

бы выполнять Россия в постконфронтационной региональной среде. Все, что было сделано дипломатией "нового политического мышления", сводилось в основном к отказу от того, что после 1986 г. (владивостокская речь М.С. Горбачева) стало пониматься под "деструктивной ролью", выпадавшей на долю Советского Союза в предшествовавшие десятилетия. Конструктивная часть концепции тихоокеанской политики, которая носила бы комплексный характер, по-видимому, у российского правительства и не сложилась, а дипломатия по-прежнему скорее реагирует на события, чем бывает в состоянии играть на их опережение.
В отсутствие официальной тихоокеанской доктрины исследователями предпринимались попытки на основании анализа практических шагов Москвы выявить закономерности, проследить логику мотиваций и таким образом "реконструировать" снизу то, что в США и других странах обычно четко формулируется "сверху". Так, в статьях, опубликованных в зарубежной научной печати было высказано предположение о том, что тихоокеанская политика М.С. Горбачева фактически строилась на базе "концепции компенсирующих возможностей", а смысл линии Б.Н. Ельцина может быть описан как доктрина "рационального сжатия". При этом в первом случае имелось в виду настойчивое, но романтическое желание СССР сократить свое военное присутствие в АТР, компенсировав его наращиванием экономического и политического, а во втором - стремление сделать обвально начавшийся "уход" России из региона по крайней мере управляемым, придав ему вид целенаправленного свертывания сферы ответственности7. Тот почти курьезный факт, что обе публикации о доктринальных основах российской политике не смогли пройти в русской печати и вышли в свет за границей, косвенно свидетельствует как минимум о замешательстве как официальных российских кругов, так и средств массовой информации в связи с потребностью оценить, так сказать, макросмысл политики Москвы на Тихом океане.
Впрочем, реактивность политики - это не уникальная черта российской дипломатии. Ничуть не в меньшей степени она свойственна и американской - с той лишь существенной разницей, что США в целом сохраняют свои позиции в регионе и могут позволить себе промедление, а Россия свои позиции теряет и в этом смысле нуждается в ясных ориентирах острее. Для их определения важно понять, чего в регионе стоит опасаться в первую очередь.

13*	195

а) Потенциальные угрозы
1. Рискуя повториться, на первом месте среди них приходится вновь называть неспособность. России обеспечить экономико-социальные условия для устранения или по крайней мере сокращения вакуума своего демографического присутствия на Дальнем Востоке. Образовался своего рода порочный круг: привлечь поселенцев в регион не удается из-за суровых климатических условий, не компенсированных адекватными льготами в получении жилья, обеспечении заработной платой, основными предметами потребления и повышенной комфортностью быта по сравнению с европейской частью страны; а изыскать местные денежные ресурсы для финансирования подобных преимуществ невозможно, не имея людских ресурсов для создания в регионе развитой промышленнопроизводственной базы как основы самофинансирования.
Разумеется, проблема изыскания средств для первичного инвестирования актуальна во всей России, но на Дальнем Востоке она особенно остра в силу окрашенности политико-стратегическими озабоченностями. В самом деле, в силу отдаленности ареала, его относительной изолированности, усугубленной несовершенством транспортно-коммуникационных сетей и дороговизной перевозок, наконец, настойчиво повторяемого на самом российском Дальнем Востоке и, особенно, за его пределами тезиса об объективной способности региона к независимому от Москву существованию при условии его большей открытости и ориентации на тихоокеанское направление - вопрос об укреплении единства европейской и дальневосточной России представляется ничуть не менее важным и неотложным, чем, например, компромисс с Татарстаном или предупреждение сепаратизма северокавказских республик. По-видимому, ни одна из собственно русских частей Федерации сегодня не нуждается в таком внимании и поддержке, как дальневосточная - в той мере, как ни одна из них не сталкивается с таким сильным искушением обратиться к сепаратизму, пользуясь преимуществами географического положения и одаренностью природными ресурсами.
При этом в решении дальневосточной проблемы вряд ли можно особенно полагаться на иностранные инвестиции. Несомненно содействуя преодолению некоторых хозяйственных трудностей региона, они в конечном счете в силу своей природы не могут не способствовать росту "протихоокеанской" экономической ориентации 
196

местных территорий, что может достаточно скоро преобразоваться в политические тяготения - если рост зарубежного экономического присутствия не будет уравновешен достаточным приростом русских инвестиций (федеральных и частных) в хозяйство Дальнего Востока. Речь, таким образом, идет не о том, чтобы отказываться от сотрудничества с зарубежьем, но о том, чтобы не дать ему заместить взаимовыгодные связи между западной и восточной частями России.
Не впадая в панику и подозрительность, все же стоит иметь в виду, что специалисты в США, Японии, странах ЮВА, да и практически всюду на Западе в целом давно уже рассматривают перенаселенность Китая как проблему, значение которой выходит далеко за региональные рамки. Радикального ее решения не предвидится, и тем сильнее беспокойство внешнего мира по поводу демографического оружия КНР. В этой связи на уровне академических кругов вполне внимательно, хотя и весьма осторожно, изучается вопрос о возможности ослабления давления китайского фактора в случае, если бы его удалось локализовать, канализировав избыток народонаселения на мирное и эволюционное освоение недонаселенных ареалов Дальнего Востока в контексте развития экономического сотрудничества между Китаем и Россией. В основном, насколько можно судить по доступным материалам, подобные взгляды еще только на пути к уровню открытых публикаций. Но они уже доверительно обсуждаются на семинарах и в частных беседах экспертами и представителями ученого мира.
Насколько можно судить по деликатным замечаниям западных коллег или тональности (но пока еще не формулировкам) их статей и книг, к мнению о целесообразности для Москвы (и полезности для всего мира) допустить Китай к освоению российского Дальнего Востока их подталкивают: 1) психологическая несовместимость русского населения и присущей ему модели экономического поведения с тем типом хозяйствования, который является эффективным в природных условиях Дальнего Востока, что проявляется в неспособности поселенцев из РОССИИ (включая казаков) наладить производство на тех самых землях, где до них вполне успешно хозяйствовали китайцы и корейцы; 2) "неестественность" владения Россией изначально чуждым ей в цивилизационном отношении территорий; 3) отсутствие у Москвы инвестицион
197

ных возможностей для преодоления кризисных явлений в дальневосточной экономике8.
2. Стоит отметить, однако, что к мнению о желательности "уступки" - в экономическом смысле - российского Дальнего Востока Китаю склоняются далеко не все западные специалисты. Эксперты по стратегии, например, к этой точке зрения нередко относятся скептически, если не откровенно подозрительно. Они с готовностью соглашаются с аргументом, состоящим в том, что для стабильности ситуации в АТР утрата Москвой контроля над своей дальневосточной частью могла бы иметь катастрофические последствия как минимум по двум причинам. Во-первых, такое ослабление России усилило бы КНР до совершенно неприемлемых для Запада размеров; во-вторых, мог возникнуть самый настоящий международный кризис в связи с судьбой российских стратегических ракет на подводных лодках в Охотском море, которые в этом случае могли бы оказаться "бесхозными" или стать объектом политических споров и конфликтов, не говоря уже о том, что было бы не ясно, кто должен был бы финансировать Тихоокеанский флот и обеспечивать минимальный необходимый уровень его сохранности.
Таким образом, второй после демографического вакуума, потенциальной угрозой стабильности российского Дальнего Востока, как и азиатско-тихоокеанского региона в целом, можно считать утрату или кризис управляемости дислоцированными в этой части страны стратегическими силами в результате политически неблагоприятного развития местной ситуации или любого рода аварий и неисправностей, связанных с неудовлетворительным обеспечением технического состояния боевых кораблей и непосредственно ядерного оружия. Стоит иметь в виду, что в предупреждении такой опасности состоит параллельный интерес сразу нескольких, помимо самой России, стран - Соединенных Штатов прежде всего.
Чрезмерная слабость российский позиций способна вызвать тревогу Вашингтона тем большую, что в США идет активная дискуссия о будущей международной роли Китая и перспективах американо-китайских отношении, особенно в контексте неразрешенности проблемы Тайваня. В этой ситуации, по словам Х. Хардинга, администрация Б. Клинтона отказывается от политики безмолвного игнорирования ослабления способности Москвы играть стратегическую роль в АТР и вынуждена задумываться над тем, 
198

каким образом найти возможность для "позитивной вовлеченности" России в регионе с учетом того обстоятельства, что "русский Дальний Восток, слабый или сильный, будет оставаться одним из главных факторов в региональном стратегическом равновесии"9.
3. Китай с его громадным населением и 4300-километровой границей с Федерацией, не будучи реальной угрозой для российского Дальнего Востока сегодня, потенциально остается, как представляется, источником самой серьезной геополитической опасности для России. Особенность китайского вызова, при этом, заключается в том, что в условиях мирной международной обстановки и добрых отношений между Москвой и Пекином, как в настоящее время, он может оказаться более грозным, чем если бы эти отношения были прохладнее. Потому что именно мирному китайскому проникновению на российский Дальний Восток труднее всего противостоять и именно на такой тип воздействия российская сторона не имеет опыта эффективно реагировать, не прибегая к грубым силовым мерам - подобно тому, как это было принято в годы советско-китайской конфронтации. Этим, однако, опасения не исчерпываются.
По данным западной и российской печати продолжает развиваться российско-китайская торговля вооружениями и технологией. В 1992 г. в КНР были продано 24 истребителя Су-27 российского производства. Обсуждались отпавшие затем вопросы о поставках Китаю самолетов Су-29 и авианосца. В 1993 г. после почти 35-летнего перерыва было возобновлено сотрудничество России с КНР в мирном использовании ядерной энергии, с разрыва соглашения о котором в конце 50-х годов началась эскалация советско-китайского конфликта. В соответствии с новым соглашением российская сторона обязалась оказать китайской помощь в строительстве в провинции Ляонин ядерного реактора мощностью в 1000 МВт. Сообщается об интересе КНР к привлечению в Китай персонала и технологии для отработки систем наведения ракет, управления подводными лодками и проведения испытаний ракетного оружия. Опираясь на японские данные, американские эксперты считают, что увеличение китайского бюджета в 1993 г. на 13,5% было в основном связано с ростом закупок российского вооружения10.
Работающий в США китайский специалист Шулон Чу (Shulong Chu), долгое время преподававший в Военно-воздушной школе (Chinese Air Force College) и состоявший сотрудником Китайского 
199

института современных международных отношений, в 1994г. опубликовал на английском языке работу, специально посвященную анализу теоретических воззрений китайских стратегов. Он подразделил их на три школы - северную, восточную и юго-восточную, называя первую в качестве главной. Как отмечает автор, для этой школы типично по-прежнему считать Россию источником потенциальной угрозы для КНР, апеллируя не к способности Москвы реально угрожать Китаю сегодня, а к ее намерениям в отношении КНР в долгосрочной перспективе, которые теоретики северной школы расценивают как угрожающие11.
Не отвергают тезиса о "российской опасности" и две другие школы, но их представители полагают, что главная угроза для КНР может надвигаться с юга - в связи с конфликтом из-за архипелага Спратли, столкновением с Тайванем или принятием на себя Японией с подачи Соединенных Штатов функций по обеспечению безопасности обширных морских пространств в зоне Восточной Азии12.
Насколько обоснованно оказание Россией содействия КНР в модернизации ее оборонного потенциала в свете сказанного выше? С позиций рационального анализа эта линия кажется ошибочной, поскольку ради ближайших коммерческих выигрышей от экспорта вооружений в КНР ставятся под вопрос военно-технологические преимущества России, важность сохранение которых вряд ли может вызывать сомнения.
Геополитически Китай является прежде всего и в основном соперником России, и с этой точки зрения мирное сотрудничество и добрососедские отношения с ним не могут переходить некой грани, за которой они способны подорвать способность России при необходимости с достаточным стратегическим и техническим превосходством проводить в отношении КНР не провоцирующую, но твердую и энергичную политику.
Критически стоило бы воспринимать высказанное известным российским специалистом К.В. Плешаковым (и поддержанное А.Д. Воскресенским и некоторыми другими авторами) мнение о том, что "Китай и Россия объективно являются геополитическими союзниками" в Центральной Азии13. Допущение о возможности сотрудничества Москвы и Пекина в противодействии исламскому экстремизму кажется скорее экстравагантным, чем актуальным, поскольку Российская Федерация не эквивалентна Союзу ССР и ислам
200

ский вызов имеет для нее существенно иную, чем для Советского Союза, геополитическую конфигурацию. Угроза экстремизма исламистов подстерегает Федерацию в основном на Кавказе и в Поволжье, тогда как исламский экстремизм, который беспокоит КНР, исходит из Уйгурстана и Кашгарии, тесно примыкающих к новым государствам Средней Азии, но отделенных теперь от России достаточно обширным пластом их территории. Во всяком случае, плюсы от, скорее всего, отвлеченного взаимопонимания с Китаем в исламском вопросе не могут ни уравновесить, ни заслонить рисков, которые представляют для России отношения с КНР в смысле демографическо-территориальном.
4. Опасность со стороны Центральноазиатского ареала для России в самом деле может исходить, но ее возможная окрашенность цветами ислама, скорее всего, будет иметь подчиненное значение. Определяющими с большей долей вероятности могут оказаться собственно геополитические противоречия, воплощенные, например, в споры из-за доступа к казахстанской нефти.
По оценкам западных экспертов, через 10-15 лет Китай может столкнуться с острой нехваткой этого сырья, связанной как с ростом внутреннего потребления, так и истощением старых месторождений. Одновременно Казахстан к тому времени может вырасти в крупного нефтеэкспортера. Уже сегодня в стране разрабатываются богатейшие месторождения этого сырья, хотя остро стоит проблема его вывоза. Дело в том, что казахстанская сторона хотела бы экспортировать нефть на Запад. Но ввиду невозможности из-за политических препятствий для сооружения недостающих участков железных дорог транспортировать ее на юг, к морским путям Индийского океана и Персидского залива, через территории Афганистана и Ирана, ориентироваться приходится на экспорт в западном направлении - к Черному морю и через российские трубопроводы. Обретение китайского рынка может резко изменить ситуацию, так как транспортировка нефти в КНР удобна (железнодорожный путь проложен) и рентабельна по сравнению с экспортом через Россию. В этой ситуации можно прогнозировать трения между Россией и Китаем из-за влияния на Казахстан.
Это, конечно, не исключает и более острого конфликта, если действительно исламские народы в Синьцзяне, где проживает и казахское меньшинство, действительно встанут на путь вооруженной борьбы со своим правительством и при этом - что самое глав
201

ное - сумеют обеспечить себе поддержку со стороны политических сил в Казахстане, достаточно мощных, чтобы они могли обеспечить вовлеченность страны в потенциальный конфликт в Синьцзяне. В таком случае нельзя исключить вероятность причастности к китайско-казахстанскому столкновению России, связанной с Казахстаном двусторонними стратегическими обязательствами.
5. Потенциальной угрозой для России может оказаться конфликт в Корее. В этом случае контуры вызова могут определяться прежде всего масштабами угрозы радиоактивного заражения российской территории в случае разрушения одного или нескольких ядерных объектов КНДР или Республики Корея, если бы они подверглись ударам в результате открывшегося между ними военного конфликта. Одним из возможных измерений внутрикорейского конфликта мог бы оказаться и массовый исход на российскую территорию северокорейских беженцев, которые в этом случае могли бы дестабилизировать российское Приморье одним своим появлением.
6. Наконец, по крайней мере теоретически стоит думать и о шансах нарастания ирревдентистских настроений народов монгольской группы в российском Забайкалье и, особенно, в Туве, включенной в состав России только в 1944 г. За исключением Тувинской республики, где настроения в пользу объединения с Монголией фактически никогда полностью не исчезали, оживление национальных настроений российских меньшинств этой группы пока происходит в русле культурных исканий. Важно, что сама Монголия как полюс их возможных тяготений занимает по отношению к проявлениям объединительных тенденций крайне осторожную позицию, опасаясь спровоцировать сколько-нибудь существенное осложнение отношений с Россией в условиях устойчивых подозрений в отношении целей политики Китая в отношении Улан-Батора14.
б) Внешнеполитические задачи
В сущности, ключевой проблемой внешнеполитического курса в Восточной Азии является вопрос о выборе ориентации. Вариантов его, как представляется, может быть не менее трех: отступление к модернизированной версии преференциальных отношений с КНР (1); имитация проводимой самими Китаем с 1982 г. (XII съезда 
202

КПК) линии "равноудаленности" (2); и, наконец, поиск возможности совместить национальные интересы России с ее вхождением в восточноазиатскую систему безопасности, "отцентрованную" под лидерство США (3).
Первый сценарий - ориентация на тесное сближение с Китаем - представляется не более обоснованны, чем расчеты СССР на прочность союза с Германским рейхом в конце 30-х годов. То, что нынешнее либерально-авторитарное китайское руководство нельзя поставить в один ряд с германскими нацистами, не может заслонить геополитической аналогии: страны, для которых характерно наличие конфликтно налагающихся друг на друга пространственных тяготений, отягощенных к тому же комплексом "исторической несправедливости", имеют больше шансов оказаться в конфликте друг с другом, чем государства, от таких конфликтных тяготений свободные.
Для СССР и Германии конфликтно налагающимися были устремления Москвы к Балтике и Черноморским проливам, а Берлина - к румынской и ближневосточной нефти, а также "жизненному пространству" на востоке Европы. Для сегодняшней России таковыми можно считать тяготения к выходам в Тихий океан, а для Китая - к "возвращению" в зону изначального культурнохозяйственного доминирования в Приамурье и Приморье.
При этом наличие или отсутствие непосредственного территориального соприкосновения между этими странами, как правило, может являться, соответственно, конфликтообразующим или, напротив, умиротворяющим фактором их отношений. Так, СССР и Польша десятилетиями оставались "геополитически неприязненными" странами - но лишь до того момента, как перестал существовать Советский Союз, после чего его роль почти автоматически была приписана Украине, вызывающей сегодня подозрения Варшавы так же, как прежде их порождала Москва. Быстрое улучшение отношений России с Германией, насколько можно судить, тоже произошло не без связи с изменением конфигураций германских пространственных тяготений (скорее экономических и психологических - сегодня), полюсом которых оказалось Польша. Следовательно, достаточно глубокое изменение типа взаимоотношений и взаимовосприятия бывает так или иначе жестко сопряжено с геополитическими сдвигами - изменением границ, прежде всего.

203

Однако очевидно, что между Россией и Китаем, странами исторически взаимно конфликтными, геополитических сдвигов не произошло. Сообразно тому, нетронутым остался геополитический потенциал их конфликтности. Разумеется, либерализация политических систем обеих стран, повышение уровня зрелости их правящих элит позволили сделать этот потенциал подконтрольным, лишив столкновение фатальной неизбежности. Но будучи способными предупредить прямой конфликт, усилия политических элит вряд ли в состоянии задать достаточно глубокого мотивированную ориентацию обеих стран на союзничество вопреки сохранившемуся неизменным потенциалу геополитических противоречий.
Скепсис по поводу оправданности ориентации на КНР побуждает обратиться ко второму варианту российской политики линии равноудаленности. Как при рассмотрении первого сценария, уместно оставаться в рамках геополитического анализа, дополнив его структурным. С позиций последнего сразу же становится очевидным, что равноудаленность - это не что иное, как очередной словесный покров "политики баланса сил", предусматривающей попытки сконструировать и удержать силовое равновесие между несколькими ведущими для данного региона державами, которые, как десятки раз демонстрировал опыт, в равновесном состоянии сколько-нибудь долго находиться все равно не могут. Отдельные из них, в силу каких-то внутренних факторов, преуспев в развитии, делаются сильнее, а в ответ на это другие страны, начинающие испытывать опасения, принимаются между собой блокироваться не иначе как с целью ослабить возвышающуюся державу. В результате этого всеобщего слежения за всеми, блокирования всех против каждого и повсеместного стремления угадать и не пропустить момент своего и своих союзников превосходства над своим соперником и его союзниками неизбежно возникает общий конфликт.
Поскольку базисная посылка настоящей работы состоит в сознательном предпочтении структурированной, иерархичной упорядоченности между ограниченным кругом ответственных лидеров перед всеобщей анархией противостояний на основе примерной силовой сопоставимости всех, специально критиковать "равноудаленность" еще раз не имеет смысла. Ограничимся кратким замечанием о том, что эта линия внесет избыточную неопределенность в региональную подсистему и тем будет способствовать ее дестабилизации.

204

"Равноудаленность" кажется, тем менее, приемлемой, что Россия ни при каком раскладе не сможет в обозримой перспективе выступать в АТР "на равных", так как объективно ее возможности будут в комплексе несопоставимы с возможностями других лидеров. В таком случае неизбежные метания Москвы могут только способствовать росту непредсказуемости в АТР и региональному беспорядку. Именно такая ситуация более всего отвечала бы интересам переживающего взлет Китая, который не удовлетворен своими позициями в регионе и хотел бы реализовать свои представления о возможных перспективах их улучшения. Поворот Москвы к "равноудаленности" не только бы послужил оправданию стремления КНР сохранить свободу рук в региональных делах, но и ослабил бы позиции России перед лицом Китая. Более того, "равноудаленность" России по отношению к КНР и США в принципе представляется геополитическим абсурдом, поскольку "удалиться" Москва может только от США и их партнеров в Восточной Азии, тогда как КНР при всех обстоятельствах останется "нависать" над российским Дальним Востоком. В таком раскладе "равноудаленность" была бы равнозначна односторонней ориентации на Китай и отказу от альтернатив зависимости от него в вопросах безопасности.
Таким образом, при более пристальном рассмотрении оказывается, то оба первых варианта являются фактически двумя версиями курса, в принципе привязывающего дальневосточную политику России к Китаю, ориентирующего ее на поиск взаимопонимания с КНР. В такой политике, безусловно, есть рациональное содержание.
Москва не может произвольно позволить себе отчуждение в отношениях с Китаем. Масштабы "мирного китайского вызова" и уязвимость России перед их лицом, несомненно, диктуют необходимость добрососедских, конструктивных российско-китайских отношений. Важнейшим условием их обеспечения представляется скорейшее урегулирование всех остающихся нерешенными вопросов пограничного размежевания (речь идет об участках в зоне р. Амур), даже если бы для этого пришлось смириться с экономическими потерями и риском ущемить интересы местных краевых и областных элит и части населения.
Логика выбора в этом случае определяется тем, что любые материальные потери российских граждан могут быть так или 
205

иначе компенсированы федеральным правительством, в то время как риск от оставления в руках Китая повода предъявлять России территориальные претензии в будущем практически будет невозможно перекрыть никакими контрмерами с учетом изменения соотношения возможностей на уровне регионального геополитического и геоэкономического балансов не в пользу Российской Федерации. Претензии местных властей на право решающего голоса в вопросах территориального урегулирования с КНР достойны вполне жесткого на них реагирования, поскольку обеспечение национальной безопасности, а речь идет именно о ней, является исключительной прерогативой Москвы и должна ею оставаться.
По-видимому, ошибкой было бы и отказываться от возможностей микростабилизации местной экономики и повышения благосостояния проживающих здесь российских граждан, которые могут быть сопряжены с развитием на всех уровнях российско-китайской хозяйственной кооперации и торговли. Торговое наступление китайских товаров позволяет местному населению решить массу социально-бытовых проблем (от обеспечения одеждой и бытовой техникой до пополнения семейных бюджетов доходами от перепродажи китайских товаров) быстрее и, насколько можно судить, эффективнее, чем посредством налаживания коммерческо-деловой активности с европейской частью России. Попытки лишить российских жителей этих выигрышей могли бы породить недовольство, непосредственно вылившееся в соответствующие итоги во время голосований.
Вместе с тем, сохраняя относительно либеральный режим для мелкого частного бизнеса российских граждан с предпринимателями из КНР, вероятно, было бы уместно продумать меры для предотвращения переориентации на Китай средних и крупных российских предприятий. Необходимой кажется разработка формального и неформального кодекса поведения дальневосточных русских бизнесменов в отношении китайских партнеров, который бы предусматривал меры против возможных попыток последних приобрести определяющие позиции в местной экономике аналогично тому, как китайский элемент стал доминирующей силой, например, в экономике Индонезии. Проблема хуа-цяо в России уже становится реальностью и, возможно, следует ожидать, что естественной реакцией на нее будет "экономический национализм" россиян. Задача федеральной власти могла бы состоять в том, 
206

чтобы разумно направлять его, контролируя ситуацию и, по возможности, не допуская перемещения неизбежных противоречий на официальный уровень. Однако игнорировать возможности неформального регулирования китайского проникновения было бы заблуждением. В этом смысле требуется координация усилий федеральных ведомств - МИД и МВС - с предпринимательскими организациями и местной администрацией.
Однако в развитии сотрудничества с Китаем и с учетом легкости, с которой он способен реализовать свои экономические преимущества над Россией в мирных международных условиях вряд ли возможно забывать о необходимости прорабатывать альтернативные варианты российской политики, линии, ориентированной на ограничение способности КНР влиять на ситуацию в дальневосточных районах Федерации.
Региональная стабильность неотъемлема от добрососедства России с Китаем в такой же степени, как от возможности приобретения путей влиять на внешнеполитическое поведение КНР в пределах, достаточных для удержания его в неугрожающих для России параметрах, или, по крайней мере, для своевременного выявления рубежа, за которым может пойти речь о возникновении соответствующей угрозы. Так или иначе, приходится размышлять о способности России к проведению, при необходимости, политики "мягкого сдерживания" - мягкого, так как оно подразумевало бы не возврат к прямому силовому противостоянию с КНР, а поиск путей для подключения России к американской стратегической системе в АТР, участие в которой не имело бы прямой антикитайской направленности, но косвенно означало бы адресованный Пекину сигнал относительно способности Москвы при необходимости опереться на поддержку США и их партнеров.
В конце концов, единственное преимущество России по сравнению с КНР за годы, прошедшие с начала "перестройки", - это относительно более доверительные отношения Москвы с Западом. Глупо было бы пренебрегать этим скромным активом российской дипломатии, особенно, если принимать во внимание очевидную экономическую слабость России по отношению к Китаю и невозможность в обозримой перспективе компенсировать его превосходство чем-то еще, не прибегая к наращиванию военной силы, кроме улучшения политических отношений с США.

207

Задача, однако, видится в том, чтобы сделать свое участие в партнерстве с США действительно функциональным, а не чисто пассивным, каким оно было до сих пор, выражаясь в том, что Москва "просто" безропотно отказалась от попыток играть хоть какую-то роль в регионе и тем фактически уступила все свои позиции другим - США и Китаю, в первую очередь. По такому сценарию развивались, в частности, события в Индокитае и Корее, где российское влияние осталось почти символичным в то время, как авторитет КНР в обеих Кореях заметно вырос, а во Вьетнаме очки быстро набирают страны АСЕАН, Тайвань, Япония, а после восстановления в июле 1995 г. американо-вьетнамских дипотношений, еще и США. Иными словами, настает, все-таки, пора перейти от почти 10-летних демонстраций отказа Москвы от посягательств на роль одного из региональных гегемонов к приобретению некоторых, так сказать, законных, признаваемых региональным сообществом функций по обеспечению своих региональных интересов.
К таковым, как представляется, стоило бы относить:
•содействие в формировании совместно с другими странами АТР гибкой неформальной структуры отношений, способных при необходимости преобразоваться в формальные договоренности, которые бы обеспечили России коалиционную поддержку на случай повторения российско-китайского отчуждения;
• укрепление взаимопонимания с США в отношении необходимости укрепить российское присутствие в южной части Восточной Азии (Вьетнам), придав ему неугрожающий для малых стран характер;
• содействие в этой связи улучшению отношений Вьетнама с малыми странами ЮВА при одновременном улучшении отношений с ним для обеспечения дополнительного канала укрепления партнерства России с АСЕАН;
• поиск путей к компромиссному разрешению территориального спора с Токио как средства повысить шансы взаимодействия с Японией и США, которые, как и Россия, могут быть заинтересованы в умерении устремлений КНР;
•содействие сохранению статус-кво в Тайваньском проливе при избежании открытого политико-дипломатического противостояния с КНР, но и при твердом отказе в поддержке попыток Китая изолировать и ослабить Тайвань;

208

• восстановление российского влияния в Северной Корее и его использования для предупреждения лавинообразного слияния КНДР с Южной Кореей при одновременном укреплении политических и иных связей с Сеулом таким образом, чтобы в случае эвентуального объединения единое корейское государство оказалось с Россией в отношениях, как минимум не менее дружественных, чем с КНР;
• использование роста политической заинтересованности стран ЮВА в улучшении отношений с Россией для обеспечения их поддержки в вопросах присоединения к экономическому сотрудничеству в регионе.
На исходе 90-х годов региональная ситуация, таким образом, негласно, а в последнее время и все более гласно, определяется тем, как отдельные страны и региональное сообщество в целом оценивают шансы, говоря словами американских экспертов, превращения тихоокеанской Азии в своего рода Pax Sinica15 и свои способности противостоять или, может быть, содействовать такой перспективе. Думается, что поднимающиеся вокруг нее страхи и опасения не свободны от преувеличений, хотя в основе их объективное недоверие более слабых стран к усиливающемуся соседнему государству, опыт внешнеполитического поведения которого дает основания опасаться возобновления его попыток употребить приобретаемое могущество в ущерб другим.
Россия сегодня развивает сотрудничество с КНР во многих областях и поэтому предпочитает не акцентировать те естественные опасения, которые со времен появления китайской атомной бомбы и конфликта 1969 г. на о. Даманский в сущности никогда не исчезали в обществе в отношении Китая. Но даже воздерживаясь от предречений "китайского вызова" официально, вряд ли стоит упускать шанс использовать те опасения в отношении КНР, которые вполне открыто высказываются странами АСЕАН. Москве выгодно остановить дальнейшее размывание ее позиций в Восточной Азии и одновременно важно попытаться не упустить возможных льгот от присоединения к региональному экономическому сотрудничеству. Не впадая в особый оптимизм, можно было бы все же упростить решение этих задач посредством опоры на возрастающее стремление АСЕАН видеть в России противовес Китаю и сохранить ее присутствие в регионе как элемент условного равновесия.

14-1064	209

Очевидно, что стратегическая мощь, бывшая долгие годы препятствием для активизации роли Москвы в АТР, ослабев, реконфигурировавшись и став более доступной для влияние на ее направленность, может быть встроена в "позитивный контекст" региональной жизни. Важно только при этом не испугать АСЕАН но одновременно не утратить репутацию державы, способной выполнять свою естественную роль противовеса Китаю, а, в глазах АСЕАН, может быть, и Японии16.
Малые страны не отказываются от выдвинутого в 1971 г. плана создания Зоны мира и нейтралитета в ЮВА, построенной, во-первых, на идее "самопомощи" (то есть преимущественной опоры на собственные силы и сотрудничество внутри АСЕАН) и обеспечении внутриполитической стабильности через благосостояние, а во-вторых, на обеспечении признания и уважения нейтралитета местных стран ведущими внешними державами - Соединенными Штатами, Россией, Японией и Китаем. Очевидно, гарантии со стороны Москвы не кажутся государствам ЮВА излишними в новом региональном контексте. Характерным в этом смысле кажется высказывание министра иностранных дел Сингапура Вон Кан Сена (Wong Кап Seng), заявившего: "Мы признаем, что у России есть законные интересы и роль, которую она могла бы сыграть в азиатско-тихоокеанском регионе"17.
Показательно, что государства АСЕАН с пониманием отнеслись к принятому в январе 1993 г. Вьетнамом решению пригласить Россию сохранить свое присутствие на военно-морской базе в Камране на безвозмездной основе - при том, что стоимость аренды этой базы оценивается в 350 тыс. долл. в год18. Между тем, Ханой в июле 1992 г. официально присоединился к асеановскому Договору о дружбе и сотрудничестве в Юго-Восточной Азии от 1976 г. и с тех пор готовится к полномасштабному членству в этой организации. Сохранение основ российско-вьетнамского стратегического сотрудничества могло бы означать в перспективе косвенное подключение России к постепенно складывающейся системе военнополитических партнерств государств АСЕАН с внешними державами. Такая перспектива могла бы означать опосредованное подключение к американской стратегической системе в АТР, которая от этого приобрела бы большую завершенность и соразмерность в структурном отношении и большую умеренность и нейтральность в политическом.

210

Однако это был бы уже второй шаг России в этом направлении. Первым было подписание в ноябре 1992 г. Договора о дружбе и сотрудничестве с Южной Кореей, нарушившего структурированность региональной подсистемы по принципу разделения всех блоков двусторонних отношений на "промосковские" и ""проамериканские", которые автоматически считались "антимосковскими" и были таковыми на самом деле. На сегодняшний день российскоюжнокорейский договор остается единственным договорно-правовым "якорем" политики России в регионе, что, конечно, не свидетельствует о прочности и устойчивости ее позиций в Восточной Азии.
Если нормализация отношений с Югом была активом российской политики, то замораживание связей с Севером - ее явным просчетом. Ухудшение отношений с КНДР привело к выталкиванию Москвы из корейского процесса и перехвату инициативы Соединенными Штатами, Китаем и даже Японией. Более того, наметившееся вскоре после заключения российского-южнокорейского договора разочарование и недоумение в связи с быстрым падением интереса южнокорейцев к экономическому сотрудничеству с Москвой тоже во многом было результатом того, что Сеул, не без удивления, обнаружил, что Россия фактически утратила способность влиять на режим Ким Ир Сена, тогда как расчет на использование этого влияния в интересах Юга был одним из главных стимулов движения Сеула к нормализации отношений с Москвой.
Смена руководства в КНДР, как представляется, как минимум дает повод для активизации российской политики в отношении этой страны с тем, чтобы по возможности восстановить в ней свои политические позиции. В этом смысле первоочередное значение могло бы иметь заключение нового политического договора с Пхеньяном, который, исключая автоматическое вовлечение России в возможный конфликт на стороне КНДР, одновременно мог бы дать северокорейскому режиму разумные политические гарантии его безопасности против, например, беспокоящих его попыток силового свержения извне.
Всякие разумные лимиты промедления в этом вопросе давно исчерпаны. Дело доходит уже до того, что западные эксперты, по понятным причинам традиционно подозрительные к российско-северокорейским отношениям приходят к выводам, все еще кажущимся крамольными большей части российских либеральных политиков: 
14*	211

"Соглашения по вопросам безопасности между Северной Кореей, с одной стороны, и Китаем и Россией - с другой, связывают воедино ткань существующих двусторонних подсистем отношений безопасности в Восточной Азии. Хотя в прошлом на них взирали с беспокойством, эти соглашения с КНДР могли бы играть конструктивную роль в будущем, особенно, если бы они могли стать подстраховкой мер доверия, о которых, возможно, удалось бы договориться в результате возобновления диалога Севера и Юга или Севера и США"19.
Улучшение отношений с обеими Кореями при, вполне возможно, опережающем сотрудничестве с Южной могло бы, хотя только отчасти, компенсировать отсутствие конструктивных отношений России с Японией, неудовлетворенность состоянием которых не может, конечно, изолировать Россию от АТР, но вполне в состоянии помешать ей приобрести позитивную политико-военную роль в региональной подсистеме партнерства с США.
Говоря конкретнее, если принимать возможность охлаждения российско-китайских отношений за реалистичную перспективу, то нормализация отношений с Японией высвечивается как настоятельная необходимость, поскольку в силу геополитических и только политических обстоятельств естественными партнерами России в регионе могут быть только Вашингтон и Токио, причем первому сотрудничать с Россией будет тем труднее, чем напряженнее будут оставаться российско-японские отношения. Иначе говоря, вопрос об урегулировании спора с Токио, на протяжении почти 40 лет казавшийся важным, но не необходимым условием региональной стабильности, может теперь для Москвы представлять тем большую важность, чем вероятнее рост экономического могущества Китая в сочетании с ростом его национальных самооценок, налагаясь на геополитические преимущества КНР, способен дать "резонансный взрыв" в сфере внешнеполитической активности этой страны, представить направленность которой, вероятно, будет затруднительно. В этом смысле нельзя не привести слова И.С. Целищева, откровенно указавшего: "...не может и не должно быть иллюзий. Серьезное развитие российско-японских отношений автономно от решения территориального вопроса невозможно"20.
Вопрос о стратегической важности четырех территорий в южной части Курильских островов, на которые претендует Токио 
212

(Хабомаи, Шикотан, Кунашир и Итуруп) по-разному оценивается зарубежными исследователями.
В защиту необходимости их сохранения в составе России обычно приводится два аргумента: обеспечение свободы выхода российского флота в Тихий океан и необходимость сохранить заградительный барьер против незаметного проникновения ВМС иностранных государств в акваторию Охотского моря и тем обеспечить физическую защиту несущих там боевое дежурство стратегических подводных лодок России.
При этом по поводу первого тезиса известный американский специалист Эдвард Ольсен замечает, что обладание контролем над Курильскими проливами вряд ли существенно облегчает выход российских военных кораблей в открытый океан, так как все эти проливы неудобны для прохождения боевых кораблей в силу своей извилистости, присутствия льдов и туманов в зимнее время года и наличия сильных течений. Радикальное решение проблемы ему видится только в перебазировании флота на восточное побережье Камчатки, где благодаря теплому морскому течению Куросе имеются незамерзающие гавани, удобные для базирования. В нынешних же условиях, отмечает он, "положение тихоокеанского флота в Японском море в техническом смысле аналогично положению Черноморского в Черном и Балтийского в Балтийском морях. Все они заперты собственной окружающей их территорией"21.
Комментируя второй аргумент, другой американский исследователь, Питер Бертон, полагает, что "в сфере национальной безопасности будущее отношений России с США и Японией во многом зависит от того, какое решение она примет о будущем месте пребывания стратегических ядерных подлодок, сегодня крейсирующих в Охотском море. Если подлодки останутся, потребность сохранять защитный барьер для них будет определять сохранение нынешней напряженности. Если они будут переведены куда-то еще, скажем, в Арктику, то удастся договориться о режиме безопасности в Охотском море, тогда возникнет иная ситуация с далекоидущими последствиями для тихоокеанского флота США и оборонной политики Японии"22.
Таким образом, оставив в стороне разбор конкретной аргументации западных коллег и оценку реалистичности их предложений, можно подытожить, что стратегическая важность территории для России в целом сомнений не вызывает. Вероятно, прав Ф. Фу
213

куяма, заметивший: "Так называемые северные территории имели существенное символическое, но малое военное значение до появления ядерных баллистических ракет подводных лодок, после чего доступ в Охотское море к зонам их боевого дежурства оказался стратегически важен для России"23.
Надо отметить, что в 1994-1995 гг. позиция Японии в территориальном вопросе стала менее непримиримой, чем она была в 1991-1993 гг., когда Токио настаивал не на компромиссе в соответствии с декларацией 1956 г. (передача двух островов после заключения мирного договора), а на уступке всех четырех территорий одновременно ("только все и только сразу"). Это было связано с тем, что японская сторона убедилась в невозможности разрешения проблемы в условиях неустойчивой политической ситуации в России и сильной общественной оппозиции передаче островов.
Одновременно японское правительство учитывало и точку зрения стран НАТО, которые, не желая осложнять и без того трудное положение президента Б.Н. Ельцина, считали целесообразным отложить решение территориальной проблемы на будущее. Эксперт Библиотеки Конгресса США Ричард Кронин высказался на этот счет с достаточной откровенностью: "Под сильным давлением США, Германии и Франции Япония нехотя отодвинула в сторону территориальный спор и свою холодность в отношениях с Москвой ради более обширных целей"24. Более того, Токио согласился с аргументами Запада в пользу необходимости оказывать экономическую поддержку России.
Характеризуя логику, к которой прибегло в этом случае правительство Японии, отставной генерал сил самообороны Японии Тосиюки Сиката заметил: "В Японии задались вопросом, что хуже - незаконное присутствие на островах русских дивизий или экономически сломленная Россия, Россия, восстановленная консерваторами и стремящаяся к гегемонии?"25. Некоторое психологическое значение имело и нежелание японского руководства обнаруживать слишком явное расхождение своей точки зрения с позицией явного большинства западных стран.
В результате на сегодняшний день вопрос фактически законсервирован. Во время визита Б.Н. Ельцина в Токио 11-13 октября 1993 г. после его переговоров с премьер-министром М. Хосокава была подписана новая совместная российско-японская декларация, в которой говорится о решимости сторон продолжить усилия 
214

для заключения мирного договора путем решения территориального вопроса, "исходя из исторических и юридических фактов". В тексте также указано, что все договоры и другие международные договоренности, заключенные между Союзом ССР и Японией, сохраняют свою силу и продолжают действовать26. Тем самым российская сторона в косвенной форме признала свои обязательства в соответствии с договоренностями 1956 г.
Таким образом, российско-японские отношения не обещают в обозримой перспективе беспроблемного развития. Однако это не означает, что российская сторона может позволить себе до бесконечности медлить в вопросе нормализации ситуации вокруг островов. Насколько можно судить, время начало работать не в пользу России. Разрастание китайского вызова вынуждает вновь возвращаться к вопросу о потенциальных союзниках и партнерах нашей страны в тихоокеанской Азии. В этом смысле достойно внимания то обстоятельство, что после 10 лет молчания по поводу упадка российского присутствия на Тихом океане некоторые американские эксперты стали осторожно, но все же вполне отчетливо писать о необходимости "дать возможность России играть конструктивную роль в обеспечении безопасности"27 в азиатско-тихоокеанском регионе. В таком контексте улучшение отношений с Токио становится важным уже не само по себе, а как необходимое условие вхождения в структуру стратегического партнерства в регионе, основным смыслом и функцией которой, насколько можно судить, в обозримой перспективе обещает стать в той или иной форме сдерживание Китая.

215

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Изложенное в предшествующих главах позволяет сделать ряд теоретических обобщений. Пять десятилетий послевоенного развития в Восточной Азии произвели глубокие изменения в региональной структуре, характере отношений между тихоокеанскими странами, направлении их взаимных тяготений. Начав складываться в конце 40-х годов как лидерская, азиатскотихоокеанская подсистема оставалась на протяжении большей части 50-х годов в своих основных чертах биполярной - будучи своего рода уменьшенной до региональных масштабов проекцией биполярности глобальной. Но уже к началу 60-х годов проступила ее структурная специфика.
В структурном смысле она выразилась прежде всего в изменении внешнеполитической ориентации Китая, политика которого перестала быть функцией от советско-американской конфронтации и приобрела самостоятельное значение. За 60-е годы Китай эмансипировался от роли элемента региональной среды и выдвинулся на лидерское положение в Восточной Азии. В регионе стала прорисовываться "трехполярная" структура отношений, которая противоречила биполярности, сохранявшейся на глобальном уровне.
Вслед за КНР к региональному лидерству (экономическому) в 70-х годах стала приближаться Япония, утверждение которой в лидерском качестве оказалось новым шагом на пути преодоления региональной биполярности и трансформации региональных отношений в подсистему, которая не могла считаться многополярной в полном смысле слова из-за сохранявшегося колоссального отрыва СССР и США от других региональных лидеров, но одновременно уже и не была в чистом виде биполярной.
Фактически в 70-х и 80-х годах в АТР существовала комбинированная, "сдвоенная" структура, в которой военно-силовая биполярность отношений СССР и США накладывалась на "треугольную" конфигурацию интересов основных политических игроков (СССР, США и КНР). С конца 80-х годов эта структура еще более усложнилась, став "строенной" в той мере, как на прежний 
216

"сдвоенный" контур региональных отношений стал проецироваться "четырехугольник" интеграционных устремлений старых и новых экономических лидеров - Японии, США, НИС-АСЕАН, а также КНР.
Эта новая "слоистая" структура отношений в тихоокеанской Азии, опять-таки, не может, по-видимому, считаться типично многополярной. Во-первых, Соединенные Штаты могут считаться абсолютным региональным лидером. Во-вторых, в военной области сохраняется двудержавное лидерство США и России. Возможности государств Восточной Азии асимметричны - одни страны имеют преимущества в одной области, другие - в другой. Но о сопоставимости их совокупных возможностей речь .по-прежнему идти не может. И в той мере, как именно такая сопоставимость является структурным признаком многополярности, нет оснований считать региональную структуру в полном смысле слова полицентричной. Ей присущи черты переходного типа, сочетание признаков одновременно одно-, би- и многополярных отношений. Поэтому вряд ли возможно и аналитически корректно было бы пытаться объяснить феномен восточноазиатской стабильности через призму неразрешенного еще спора между сторонниками и противниками биполярного или многополярного типов регулирования мировой политики.
Объяснение причин стабильности в Восточной Азии возможно найти, как представляется, не в плоскости со- и противопоставления биполярности и многополярности, а скорее в сфере анализа соотношений между ролью лидеров, с одной стороны, и региональной политической средой в целом - с другой. В начале 90-х годов эта среда ощутимо "уплотнилась". Благодаря укреплению своих позиций и умелой взаимной координации, малые и средние страны приобрели способность, конечно, не направлять политику лидеров, но по крайней мере существенно сковывать те ее проявления, которые в условиях "разряженной" региональной среды 40-х - 70-х годов не раз результировались в крупные региональные конфликты.
Говоря по-другому, стабильность в Восточной Азии была не столько связана с изменением соотношения сил между ведущими державами, сколько с изменением типа поведения каждой из них в отношении массы своих менее крупных, но достаточно активных, последовательных и умелых в дипломатическом отношении соседей, сумевших постепенно навязать лидерам тип взаимно сдержанного поведения и принудить их отказаться от попыток установить то
217

тальный контроль над ситуацией, подобный тому, который, соответственно, США и СССР имели над Западной и Восточной Европой с 1945 по 1990 г.
Вашингтон, Москва, Пекин, Токио, да и сами малые и средние страны смирились с сохранением в регионе "тлеющих" конфликтов (в Корее, Камбодже, вокруг Курил, Сэнкаку, Спратли и т.д.), но зато избавили региональную структуру от того жесткого кожуха статики региональных соотношений и тенденций, наличие которого теоретически могло обеспечить региону стабильность, наподобие европейской, но разрушение которого после краха СССР, вполне вероятно, дало бы и в АТР негативный резонанс в форме мощных волн, сходных с балканскими конфликтами и войнами на постсоветском пространстве.
Эволюция структур региональной стабильности в тихоокеанской Азии во второй половине XX в. привела к формированию в этой части мира исторически своеобразной модели "пульсирующей", динамической стабильности, для которой характерно наличие относительно большого числа неурегулированных, но, так сказать, компенсированных конфликтов, которые, создавая теоретически более высокий конфликтный потенциал, на практике не результируются в крупный региональный конфликт благодаря особому механизму систематического сбрасывания возникающих в межгосударственных отношениях перенапряжений. Основными принципами действия этой модели являются свободное взаимодействие конфликтных устремлений и сопряженные с этим "регулярные" и "регулируемые" трения (1), перерастание которых в острое столкновение блокируется наличием потенциала совпадающих интересов, которые активно конструируются самими взаимодействующими государствами (2).
Иными словами, стабильность предохраняется не через искусственную взаимную изоляцию спорных устремлений, а через естественное саморегулирование комплекса отношений, в котором общие выгоды от партнерства уравновешивают потенциал разногласий и позволяют его постепенно, систематически "разряжать" - в том числе и через политические и экономические трения, периодически достигающие значительной остроты, но все же остающиеся в рамках рационального взаимодействия.
Структурной особенностью региональных отношений по сравнению с европейскими остается их преимущественно горизонтально
218

опоясывающая ориентация. В регионе не сложилось своего единого силового центра или двух центров, какими были НАТО и Варшавский договор в Европе. Соответственно, не было и выраженной "вертикальной" иерархичности региональных военно-силовых отношений. Конфигурацию взаимоотношений местных стран по вопросам обеспечения стабильности, в том виде, как она стала складываться в 90-х годах, можно описать как интеграционно-силовую по контрасту с контрсиловой, какой она сложилась в Европе. Иными словами, взаимодействие по вопросам предупреждения нестабильности в Восточной Азии тяготело к "позитивному" вовлечению стран-источников потенциальной опасности (КНР, России, Японии, Вьетнама) в диалог вокруг региональных озабоченностей, тогда как в Европе речь шла о взаимной изоляции и противопоставлении потенциалу гипотетического агрессора собственного превосходящего силового потенциала.
Вряд ли, конечно, можно считать, что сложившаяся в тихоокеанской Азии горизонтально-опоясывающая, интеграционно-силовая структура является чисто кооперационной моделью, своего рода естественным порождением эпохи окончания холодной войны. Скорее всего, речь идет о форме отношений, переходной от конфронтационной к кооперационной. Устраняя структурное противопоставление государств, она создает условия для свободного взаимодействия их взаимно противоречащих интересов; но вместе с тем, эта модель сама по себе еще не содержит стимулов к формированию совпадающих интересов; тем более она не отражает и их наличия. Речь идет о соединении двух типов стабильности, статической и динамической, в некое подобие суперструктуры, в рамках которой более архаичный, статический тип в перспективе, возможно, растворится, а сама структура сможет приобрести гомогенность на основе стабильности динамического типа.
В 70-х годах стала происходить относительная стабилизация восточноазиатской подсистемы. Это была стабилизация на конфронтационной основе, однородная с той, которая наступила в Европе на десятилетие ранее - то есть на базе взаимной сдержанности СССР, США и КНР, опасавшихся оказаться в прямом конфликте друг с другом. Вместе с тем, более сложная конфигурация восточноазиатской подсистемы, связанная с неспособностью СССР или США подчинить КНР и включить ее в состав своего "полюса", определила более высокую степень подвижности, гибкости 
219

региональных отношений, наличие возможности для малых и средних стран уклониться от "выравнивания" на тот или иной центр силы.
Эта "зыбкость" региональной среды позволила ей на протяжении 70-х годов приобрести относительно самостоятельную политическую роль, благодаря которой малые страны смогли привлечь к себе внимание перспективных стран-доноров. С их помощью произошла и экономическая консолидация развивающихся стран региона. Опираясь на достигнутые успехи, в 80-х годах малые страны стали приобретать новое для себя качество коллективного регионального игрока.
Наличие множества не вовлеченных в межлидерские противостояния "фоновых" стран, составляющих региональное "пространство", стало амортизирующей массой, в которой вязли межлидерские противоречия, теряя свою остроту. Плотное и вязкое "пространство" из малых и средних государств не обладало твердостью сцементированных в блоки европейских союзов, но оно было свободно и от их хрупкости, неспособности к самотрансформации и саморегулированию в условиях распада биполярности и кризиса традиционной системы миросистемного регулирования.
В середине 90-х годов ядром, вокруг которого формируются подходы региональных стран к обеспечению стабильности, становятся отношения Китайской Народной Республики с ее южными соседями и потенциальные точки нестабильности в зоне островов Спратли и Тайваня. Внешними стабилизирующими каркасами этого ядра сегодня выступают союзы США с Японией и Южной Кореей, а также отношения, в которых реализуется взаимодействие России как с самим Китаем, так и с американской стратегической системой в АТР.
В условиях мирной обстановки в отсутствии конфронтации между Россией и КНР китайская сторона имеет благоприятные шансы невооруженным путем реализовать свои колоссальные геополитические и геоэкономические преимущества в отношениях с Россией, в частности, посредством проецирования демографической мощи на недонаселенные пространства российского Дальнего Востока. В такой ситуации требуется переосмысление вопроса о потенциальных партнерах России во взаимодействии с "китайским вызовом".

220

Россия заинтересована в сохранении конструктивных и добрососедских отношений с КНР, однако не ценой оказания содействия наращиванию количественных и качественных параметров оборонного потенциала КНР, который по-прежнему остается одним из наиболее быстро растущих и потенциально грозных в Восточной Азии.
Однако с учетом геополитических преимуществ КНР по отношению к России и ее уязвимости перед его демографическим давлением назревшим представляется вопрос о приобретении Россией позитивной функции в ориентированной на США стратегической системе в Азии, долгосрочной задачей которой в ближайшей перспективе не может не стать сдерживание потенциала непредсказуемого развития Китая.
Главным условием стабильности на российском Дальнем Востоке является его экономическое благополучие и политическая управляемость, исключающая сепаратистские тенденции. Важнейшим элементом государственной политики в этой связи представляется разработка федеральной программы демографической поддержки дальневосточных регионов. Эта программа могла бы финансироваться, помимо прочего, еще и за счет иностранных капиталовложений, строго целевое привлечение которых в необходимых масштабах могло бы стать одним из составных элементов разрешения российско-японского спора вокруг южной части Малой Курильской гряды.

221

СНОСКИ И ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
1	Foreign Affairs, Vol.73, №6, November/December, 1994, p.82-83.
2	Э.А. Поздняков. Философия политики. Т.2. M.: Палея, 1994, с.256266. Автор понимает геополитику предельно упрощенно - не как науку и не как набор характеристик, а как и географически интерпретированную политику".
3	К.В. Плешакову принадлежат два не схожих между собой определения геополитики. Согласно первому, геополитика - это "объективная зависимость субъекта международных отношений от совокупности материальных факторов, позволяющих этому субъекту осуществлять контроль над пространством". (См.: Плешаков К.В. Гео-идеологическая парадигма. (Взаимодействие геополитики и идеологии на примере отношений между СССР, США и КНР в континентальной Восточной Азии. 1949-1991.) Научные доклады. №21. М.: Российский научный фонд, 1994, с.9.) В другом случае автор полагает, что геополитика - это "объективная совокупность природно-естественных и технологических факторов, позволяющих субъекту международных отношений осуществлять контроль над пространством". (См.: Геополитика и идеология в отношениях между СССР, США и КНР в Восточной Азии (1949-1991). Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора политических наук. М.: ИСКРАН, 1994, с. 13.)
Раздел 1. Глава 1
1	David B.Dewitt. The New Global Order and the Challenges to International Security. - В кн.: Building a New Global Order. Emerging Trends in International Security. Ed. by David Dewitt, David Haglund, John Kirton. Toronto - Oxford - New York. Oxford University Press, 1993, p.2.
222

2	Norman Myers. The Environmental Basis of Political Stability. Ultimate Security. New York - London: W.W. Norton and Company, 1993.
3	Например, Линн Миллер, автор оригинальной исторической интерпретации проблемы поддержания мира в международных отношениях последних трех веков, во всех случаях увязывает отсутствие войн с "силовым равновесием" (balance of power). См.: Lynn Н.Мillеr. Global Order. Values and Power in International Politics. 3rd ed. Boulder San Francisco - Oxford: Westview, 1994.
4	А.Дж.П. Тэйлор. Борьба за господство в Европе. М.: Издательство иностранной литературы, 1958. Русский перевод книги давно стал библиографическим раритетом.
5	Пример такого восприятия, сохранившегося до наших дней, - изданная в 1988 г. книга К. Голдмана с характерным противопоставлением в названии "Изменения и стабильность во внешней политике". См.: Kjel Goldman. Change and Stability in Foreign Policy: The Problems and Possibilities of Detente. Princeton: Princeton University Press, 1988.
6	International Relations Theory. Realism, Pluralism, Globalism. Ed. by Paul Viotti and Mark Kauppi. New York - London: Mc. Millan Publishing Company, 1987, p.51-52.
7	H. Kissinger. Russian and American Interests After the Cold War. - В кн.: Rethinking Russia's National Interests. Ed. by Stephen Sestanovich. Washington: Center for Strategic and International Studies, 1994, p.l, 3.
8	Paul Kennedy. The Rise and Fall of Great Powers. New York: Random House, 1988, p.534; Charles Doran. Quo vadis? The United States' Cycle of Power and Its Role in a Transforming World. - В кн.: Building a New Global Order. Emerging Trends in International Security. Ed. by D. Dewitt, D. Haglund, J. Kirton. Toronto - Oxford - New York: Oxford University Press, 1993, p.17.
9	Hans loachim Morgenthau. Politics Among Nations. 6th edition. New York: Knopf, 1985, p. 173.
10	Alan J.P. Taylor. Bismark. The Man and the Statesman. New York: Vintage Books, 1967, p. 142.
11	The Papers of Woodrow Wilson. Ed. by Arthur Link. Princeton: Princeton University Press, 1982, vol.40, p.536.
12	Рассмотрению роли России в этой связи посвящена одна из наших работ. См.: Богатуров А.Д. Евразийский устой мировой стабильности. Международная жизнь, 1993, №2.
223

13	L. Miller. Указ. соч., с.50.
14	Mark Trachtenberg. History and Strategy. Princeton: Princeton University Press, 1991, особ. р. 17-25.
15	В работах на русском языке эта доктрина разбиралась неоднократно. Многие из них сегодня не удовлетворительны из-за грубой тенденциозности.
16	См.: Thomas Schelling, Morton Halperin. Strategy and Arms Control. New York, 1961; Arms Control, Disarmament and National Security. Ed. by Donald Brennan. New York, 1961.
17	На это, кстати, хотя и под существенно иным углом зрения указывает и М. Трахтенберг, упрекающий основоположников "стратегической стабильности" в пренебрежении политическими аспектами принятия решений. См.: М. Trachtenberg. Указ. соч., с.25.
18	Не злоупотребляя перечислением (библиография "стратегической стабильности" насчитывает сотни названий), сошлемся лишь на те работы, которые особенно явно акцентировали связь стабильности с безопасностью: National Security and International Stability. Ed. by D. Brodie, M. Intriligator, R. Kalkowicz. Campridge (MA): Oelgeschlager, Gunn and Hain, 1983; Stability and Strategic Defences. Ed. by Jack Barkennbus and Alvin Weinberg. Washington, D.C.: Washington Institute Press, 1989. Из недавних см. также: Huth, В.Russet. General Deterrance between Encurig Rivals: Testing Three Competeng Models. American Political Science Review. Vol.87, №1, 1993, March, p.61-73.
19	East Asia Conflict Zones. Prospects for Regional Stability and Deescalation. Ed. by Lawrence E.Grinter and Young Whan Kihl. New York: St. Martin Press, 1987, p. 17.
20	Karl Deutsch, J.David Singer. Multipolar Power Systems and International Stability. - Analyzing International Relations: a Multimethod Introduction. Ed. by W.Coplin and Ch. Kegley, Jr. New York: Praeger, 1975.
21	Там же.
22	N.J. Rengger. No Longer "A Tournament of Distinctive Knights"? Systemic Transition and the Priority of International Order. - В кн.: From Cold War to Collapse: Theory and World Politics in the 1980s. Ed. by Mike Bowker and Robin Brown. Cambridge: Cambridge University Press, 1993, p. 158.
23	См.: L.F. Richardson. Arms and Insecurity. Chicago, 1960, p.67.
224

24	Kenneth N. Waltz. Theory of International Politics. Reading: AdisonWesley, 1979, p. 174. Взгляды К. Уольтца на стабильность были подвергнуты критике, опять-таки за их отвлеченность, Дж.Л. Гэддисом. См.: J.L. Gaddis. International Relations Theory and the End of the Cold War. - International Security. Vol.17, №3, p.5-57, особ. p.32.
25	Более развернутому анализу такого понимания стабильности посвящена наша с К.В. Плешаковым специальная публикация. См.: Динамика международной стабильности. - Международная жизнь. 1991, №2.
26	В общем виде на необходимость каким-то образом отразить в определении стабильности динамический момент системного развития указывали М. Каплан (см.: Morton Kaplan. The System Approach to International Politics. - В кн.: New Approach to International Politics. Ed. by M. Kaplan. New York: Sharpe, 1968, p.388); а также О. Янг (см.: О. Young. Political Discontinuities in the International System. World Politics. Vol.12, №3, April 1968).
27	Любопытно, что Э.А. Поздняков, широко и вольно пользующийся термином "баланс сил", одновременно отрицает его "статическое содержание" и стремится придать ему "динамическую" интерпретацию. См.: Э.А. Поздняков. Философия политики. Т.2, с.208.
28	C.C. Pentland. European Security after the Cold War. - В кн.: Building a New Global Order, p.64.
29	Theodore Sorensen. Rethinking National Security. - Foreign Affairs. Vol.69, №3, 1990, Summer, p.7.
30	Последовал частичный структурный кризис, выразившийся в падении управляемости международных отношений. Но он оказался, пользуясь медицинским термином, вполне компенсированным. См.: Богатуров А.Д. Кризис миросистемного регулирования. - Международная жизнь. 1993. №7,
31	Перу Г. Киссинджера принадлежит специальная работа о европейской стабильности XIX в.: Henry Alfred Kissinger. A World Restored: Metternich, Castelreagh and the Problems of Peace. Boston: Houghton Mifflin, 1973.
32	L. Miller. Указ, соч., с.29-32. В принципе термин заимствован из экономической теории Адама Смита и означал прежде всего отказ государства от вмешательства в экономическую жизнь. С этим принципом ассоциировалась "свобода торговли".
33	L. Miller. Указ. соч., с.30.
15-1064	225

34	Robert Cooper. Is there a New World Order? -В кн.: Prospects for Global Order. Vol.2. Ed. by Seizaburo Sato and Trevor Taylor. London: Royal Institute of International Relations, 1993, p.8.
35	N.J. Rengger. No Longer "A Tournament of Distinctive Knights"?, p. 146.
36	Henry Kissinger. The White House Years. Boston: Little, Brown, 1979, p.55.
37	Р. Купер в уже упоминавшейся работе о мировом порядке также с определенностью указывает на объединение Германии в XIX в. как на рубежный этап в разрушении европейской стабильности и равновесия. См.: R. Cooper. Указ. соч., с.9.
38	H. Kissinger. A World Restored: Metternich, Castelreagh, and the Problems of Peace.
39	Подробно этот вопрос рассматривается в нашей совместной публикации с К.В. Плешаковым. См.: Динамика международной стабильности Международная жизнь. 1991, №2, с.39.
40	Термин предложен К.В. Плешаковым.
41	J.L. Gaddis. The Long Peace: Element of Stability in the Postwar International System. - International Security. Vol.10, №4, 1986, Spring, p.99-142.
42	Подробнее об этом см.: Богатуров А.Д. Кризис миросистемного регулирования. - Международная жизнь. 1993, №7,
43	Эта работа (Karl W. Deutsch, J.David Singer. Multipolar Power Systems and International Stability) была впервые опубликована в журнале "World Politics". В 1975 г. она была воспроизведена в доработанном авторами виде в кн.: Analyzing International Relations. A Multimethod Introduction. Ed. by W. Coplin, Ch. Kegleys, Jr. New York: Praeger, 1975, p.320-337. Этот позднейший вариант и использован в данной работе.
44	Наиболее часто цитируемая статья: К. Waltz. The Stability in the Bipolar World. - Daedalus. Vol.13, 1964, Summer. Главная обобщающая работа К. Уольтца тех лет: Kenneth Waltz. Theory of International Politics. Readeng, MA: Adison-Wesley, 1979.
45	Из наиболее комплексных см.: International Relations Theory. Realism, Pluralism, Globalism. Ed. by Paul Viotti and Mark Kauppi. New-York London: Mc. Millan Publishing Company, 1987; Analyzing International Relations. A Multimethod Introduction. Ed. by W. Coplin, Ch. Kegley, Jr. Mew York: Praeger, 1975; From Cold War to Collapse: Theory and World Politics in the 1980s. Ed. by Mike Bowker, Robin Brown. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.
226

46	Стоит отметить, что недооценка ядерного фактора у К. Уольтца простиралась так далеко, что еще в 1981 г. он мог ставить вопрос о возможности приобретения ядерного оружия малыми странами ради стабилизации соответствующих подсистем региональных отношений - о чем не без сарказма напомнил Дж.Л. Гэддис в очередной своей интеллектуальной пикеровке с К. Уольтцем в начале 1993 г. См.: J.L. Gaddis. International Relations Theory and the End of the Cold War. International Security. Vol.17, №3, 1992/93, Winter, p.33.
47	См.: International Relations Theory. Realism, Pluralism, Globalism, p.52.
48	J.L. Gaddis. Указ. соч., с.123.
49	K. Waltz. The Stability of the Bipolar World. - Daedalus. Vol.13, 1964, Summer, p.898-899. Quoted in Crockatt, p.63.
50	K. Waltz. The Emerging Structure of International Politics. - International Security. Vol. 18, №2, 1993, Fall, p.45.
51	См.: K. Deutsch, J.D. Singer. Указ, соч., с.321.
52	P. Huth, C. Gelpi, D.S. Bennet. The Escalation of Great Power Militarized Disputes: Testing Rational Deterrance Theory and Structural Realism. American Political Science Review. Vol.87, №3, 1993, September, p.619.
53	Цит. по: Robert O. Keohane. After Hegemony. Cooperation and Discord in the World Political Economy. Princeton: Princeton University Press, 1984, p.34-35.
54	Там же, с.32.
55	Robert Gilpin. The Political Economy of International Relations. Princeton: Princeton University Press, 1987, p.73.
56	Joseph S. Nye, Jr. Bound to Lead. The Changing Nature of American Power. Basic Books. 1990.
57	J. Nye. Указ. соч., с.73.
58	Там же, с.92, 104.
59	Там же, с.94.
60	N. Rengger. Указ. соч., с.150.
61	Akiniko Tanaka. Is there a Realistic Foundation for a Liberal New World Order? - В кн.: Prospects for Global Order, p.35.
15*	227

62	Эта точка зрения подробнее развита в отдельной работе: Богатуров А.Д. Самоопределение наций и потенциал международной конфликтности.
- Международная жизнь. 1992, №2, с.5-15.
63	Richard Crockatt. Theories of Stability After the End of the Cold War.
- В кн.: From Cold War to Collapse: Theory and World Politics in the 1980s, p.61.
64	Там же, с. 66.
65	J.L. Gaddis. International Relations Theory and the End of the Cold War.
- International Security. Vol.17, №3, 1992/93, Winter, p.38.
66	Эта точка зрения была изложена нами в научной печати весной 1991 г. См.: Динамика международной стабильности. - Международная жизнь. 1991, №2 (1991, №3 английского издания).
67	Пример сходной логики рассуждений находим в статье российского исследователя В. Удалова (Баланс сил и баланс интересов. - Международная жизнь. 1990, №5, с.16-25).
68	Убедительный анализ этой стороны американо-японского взаимодействия дан в докторской диссертации М.Г. Носова. Японский фактор в политике США. 1945-1990. М.: Институт США и Канады РАН, 1991.
69	Типичны в этом смысле заслуживающие, в целом, безусловно положительной оценки работы видного российского японоведа Д.В.Петрова и его американского коллеги Дональда Загорий (Д.В. Петров. Япония в мировой политике. М.: Международные отношения, 1973; D. Zagoria (ed.). Soviet Policy in East Asia. New Haven - London: Yale University Press, 1992) и др.
70	Этот упрек автор адресует и себе. См. также статьи С.В. Солодовника, одного из серьезных авторов "ревизионистского" направления, тяготеющего, однако, к малым аналитическим формам.
71	World View. The 1994 Strategic Assessment from the Strategic Studies Institute. Special Report. Ed. by Steven K. Metz, Earl H. Nilford, Jr. Carliste Barrack, April 15, 1994, p. 11-13. Вероятно, закономерно, что среди авторов этой работы - уже упоминавшийся Т. Вилборн - один из немногих носителей концепции динамической стабильности и, кажется, пока единственный таковой среди американских экспертов по Восточной Азии.
72	Thomas Wilborn. Stability, Security Structures and US Policy in East Asia and the Pacific. Strategic Studies Institute. Army War College. March 24, 1993, p.6.
228

73	 R. Cooper. Указ. соч., с.9-10.
74	В. Алтухов. О смене порядков в мировом общественном развитии. Мировая экономика и международные отношения. 1995, №4, с.6.
75	В этой связи чрезвычайно любопытным кажется психологический контраст между европейским и ориентальным мышлением, на который указал блестящий американский востоковед Густав фон Грюнебаум, заметивший, что в философско-концептуальных построениях европейцев, как правило, всегда тревожит незавершенность, беспорядоченность, а жителей Востока, напротив, удивляет упорядоченность и регулярность. Ортодоксальный представитель восточной традиции должен в принципе не преемлить порядок, так как сама идея рукотворного порядка может предполагать, что порядок может ограничивать и волю Всевышнего, что почти инстинктивно отвергается традиционным восточным сознанием. См.: Г.Э. фон Грюнебаум. О понятии и значении классицизма в культуре. - Основные черты арабо-мусульманской культуры. Статьи разных лет. М.: Наука, 1981, с.215-216.
76	Линн Миллер, как представляется, расширительно интерпретируя принципиальное содержание Вестфальского порядка как "laissez-faire" вообще, полагает, что в основных своих параметрах он сохранялся до второй мировой войны. Он вообще ставит вопрос о существовании "вестфальского порядка как глобальной системы". См.: Lynn H. Miller. Values and Power in International Politics. Boulder - San Francisco Oxford: Westview Press, 1994, p.29, 43, 62.
77	Распаду ялтинско-потсдамского порядка посвящена наша специальная работа. См. Богатуров А.Д. Кризис миросистемного регулирования. Международная жизнь. 1993, №7.
78	Steven K.Metz. Transregional Security Concerns. - В кн.: World View: the 1994 Strategic Assessment from Strategic Studies Institute. Ed. by S. Metz and E. Tilford, Jr. Strategic Studies Institute Special Report. April 15, 1994, p.3.
79	Западноевропейская подсистема может казаться лидерской скорее на первый взгляд: в том, что костяк ее составляют страны, которые привычно называть лидерами, совпадения - больше всего.
80	См. текст Североатлантического договора с его указанием на то, что участники договора признают, что "вооруженное нападение на одного или нескольких из них в Европе или Северной Америке будет рассматриваться как нападение на них на всех" (an armed attack against one or more of them in Europe or North America shall be considered an attack against them all). В кн.: Documents on American
229

Foreign Relations. Vol.XI January 1 - December 31, 1949. Princeton: Princeton University Press, 1950, p.613. При такой формулировке договор мог вступать в силу без дублирующих согласований или дополнительных санкций законодательных органов стран-участниц, например, сената США. В случае же конфликтов, не затрагивающих национальную территорию государств, такие согласования, как правило, были совершенно необходимым предварительным условием для направления войск за рубеж для начала боевых действий. Для сравнения: в тексте Варшавского договора положений6 аналогичных ст.5 договора НАТО, не было. Но, вероятно, с учетом монополизации политических решений в политбюро правящих коммунистических партий в социалистических странах ее и не требовалась.
31	В тексте Манильского пакта содержится существенно более мягкая формулировка, не сравнимая с той, что в договоре НАТО.
32	Текст американо-южнокорейского договора см. в кн.: Dynamics of World Power. Documental History of the US Foreign Policy. 1945-1973. Vol.4. The Far East. New York: Chelsea House, 1973, p.425-426.
83	Тексты американо-японских договоров 1951 и 1969 гг. см. в кн.: Вербицкий С.И. Японо-американский военно-политический союз (1951-1970). М.: Наука, 1972. Комментарии к его заключению содержатся в той же работе С.И. Вербицкого. Вопрос о перспективах "включения" этого договора в современных условиях обсуждается в одной из наших работ: Богатуров А.Д. Японо-американские отношения: противоречия в рамках консенсуса. - Япония 1990. Ежегодник. М.: Наука, 1991, с.45-58.
84	Кокошин А.А. О буржуазных прогнозах развития международных отношений. М.: Международные отношения, 1978; Лукин В.П. Центры силы. Концепции и реальность. М.: Наука, 1983. Из этапных западных работ на эту тему, помимо уже упоминавшейся книги П. Кеннеди, см.: Joseph S. Nye. Bound to Lead: The Changing Nature of American Power. New York: Basis, 1990; а так же более позднюю статью того же автора: What New World Order? - Foreign Affairs. Vol.71, №2, Spring 1992.
85	Paul Kennedy. The Rise and Fall of the Great Powers. Пожалуй , любопытно, что по прочтении этой в самом деле впечатляющей и , несомненно, блистательно написанной работы остается стойкое впечатление, что автор задумывал работу все же главным образом как попытку исторической систематизации пяти последних веков. Между тем, рецензенты работы, выхватив из всей "эпопеи" П. Кеннеди всего один (заключительный) сюжет, возможно, наиболее доступный в силу своей приближенности к современности для журналистского и массового 
230

восприятия , фактически осуществили своего рода "перекодировку" смысла этой работы, сведя его к прогнозу междержавных соотношений в XXI веке. Сегодня эта книга в основном так и воспринимается читателями. Возможно, по-своему характерно и то, что сам автор этого труда, ставшего национальным бестселлером, сам так никогда и не высказался против столь очевидного, как представляется, обеднения смысла проделанной им работы.
86	См. подробнее гл.8 упомянутой книги П. Кеннеди, с.438-536.
87	Ch. Doran. Указ. соч., с.13-14, 18-21.
88	Там же, с. 10.
89	Несмотря на, казалось бы, достаточную изученность этого вопроса, продолжают выходить работы на эту тему. С точки зрения новейших американских оценок истории вопроса интересна работа патриарха американского китаеведения Р. Скалапино. См.: R. Scalapino. The China Policy of Russia and Asian Security in the 1990s. - В кн.: East Asian Security in the Post-Cold War Era. Ed. by Sheldon W. Simon. Armonk, NY: M.E. Sharpe, Inc., 1993, p. 148-166.
Раздел 2. Глава 2
1	US-Soviet Security Cooperation. Achievements, Failures, Lessons. Ed. by Alexender George, Philip Parley, Alexender Dallm. New York: Sharpe, 1988, p.581.
2	Chalmers Johnson. History Restarted: Japan-American Relations at the End of the Century. - В кн.: Pacific Economic Relations in the 1990s: Cooperation or Conflict? Ed. by R. Higgot, R. Leaver, J. Ravenhill. St. Leonards: Alien and Unwin, 1993, p.46; A. Tonnelson. What is the National Interest? - Atlantic Monthly, 1991, July, p.35-52.
3	На эту тему существует довольно обширная литература, представленная именами Д. Загории, Г. Хардинга, М. Гуртова, М. Яхуда и др. Сводная картина этой борьбы дана в статье: D.Zagoria. Kremlinology: a Second Reply. - China Quarterly. 1972, April-June, №50, p.343-350.
4	R. Scalapino. Asia and the Major Powers, Implications for International Order. Washington: American Enterprise Institute for Public Policy Research, 1972, p.28.
5	Alfred D. Low. The Sino-Soviet Confrontation Since Mao Zedong. Despute, Detente or Conflict? New York: Social Science Monitor, 1987.
231

6	Последнее направление здесь обсуждаться не будет, поскольку непосредственно к теме не относится. Однако оно подробно рассмотрено в специальной работе: Богатуров А.Д. Японская дипломатия в борьбе за источники энергетического сырья (70 - 80-е годы). М.: Наука, 1988.
7	Sidney Bearman. Soviet Policy Towards East Asia. - Security Within the Pacific Rim. Ed. by Douglas Stuart, Brookfild: Gover, 1987, p. 17.
8	Fuji Kamiya. The Norhtern Territories. - В кн.: Soviet Policy in East Asia. Predicaments of Power. Ed. by G. Segal. London: Heineman, 1983, p.141.
9	R. Clouph. East Asia and US Security. Washington: The Brookings Institution, 1975.
10	Малоизвестная работа (южно) корейского ученого Ион Ро Кима редкий пример адекватного прочтения внешнеполитических интересов СССР в Восточной Азии в 70-х годах. См.: Young Rae Kim. The Soviet Union Shifting Policy Toward East Asia: Its Major Determinants and Future Prospects. - В кн.: The Soviet Union and East Asia in the 1980s. Ed. by Jae Kyo Park and Joseph Ha. Seoul, 1983, p. 140.
11	Young Rae Kim. Указ. соч., с. 142.
12	Adam Ulam. Dangerous Relations. The Soviet Union in World Politics. 1970-1982. New York: Oxford University Press, 1983, p.75-76.
13	R. Scalapino, Asia and the Major Powers..., p.60.
14	Richard Solomon. Coalition Building or Condominium? The Soviet Presence in Asia and American Policy Alternatives. - В кн.: Soviet Policy in East Asia. Ed. by D. Zagoria. New Haven: Yale University Press, 1982, p.292.
15	M. Macintosth. Soviet Attitudes Towards East Asia. - В кн.: The Soviet Policy in East Asia. Predicaments of Power. Ed. by Gerald Segal. London: Heineman, 1983, p.24.
16	Jonathan Pollack. China and a Global Strategic Ballance. - В кн.: China's Foreign Relations in the 1980s. Ed. by Harry Harding. New Haven: Yale University Press, 1984, p. 164-165.
17	Lawrence Freedman. The Military Dimension of Soviet Policy. - В кн.: The Soviet Union in East Asia. Predicaments of Power. p.90.
18	Там же.
15	Seweryn Bialer. The Sino-Soviet Conflict: Soviet Dimension. - В кн.: Soviet Policy in East Asia. Ed. by D. Zagoria, p.99.
232

20	R.Scalapino. Major Powers Relations in North East Asia. Lanham: University Press of America, 1987, p.31.
В 1975 г. КНР установила дипотношения с Филиппинами и Таиландом, включив в совместные коммюнике о взаимном признании положение о выступлении против гегемонии.
21	Исчерпывающе вопрос о мотивах китайской политики этого периода изложен в работе Кеннета Либерталя. См.: Kenneth Lieberthal. The Background of Chinese Politics. - В кн.: The Sino-Soviet Conflict. A Global Perspective. Ed. by H.Ellison. Seattle: University of Washington Press, 1982, p.3-28.
22	East Asian Conflict Zones. Prospects for Regional Stability. Ed. by L.E. Grinter and Young Whan Kihl. New York: St. Martin Press, 1987, p.32.
23	K. Holly Maze Carter. The Asian Dilemmas in US Foreign Policy. Nati-  onal Interests Versus Strategic Plannig. Armonk, NY: M.E. Sharpe, 1989, p.68.
24	William Griffith. International Politics and Sino-Soviet Conflict. - В кн.: The Sino-Soviet Conflict. A Global Perspective, p. 132.
25	Min Chen. The Strategic Triangle and Regional Conflicts. Lessons from Indochina Wars. Boulder: Lynne Rienner, 1992, c.159.
26	Robert Sutter. East Asia and the Pacific. Challenges for US Policy. Boulder: Westview Press, 1992, p.20.
27	R. Solomon. Указ. соч., с.317.
28	David Shambaugh. Paatterns of Interaction in Sino-American Relations. В кн.: Chinese Foreign Policy. Theory and Practice. Ed. by Thomas Robinson and David Shambaugh. Oxford: Clarendon Press, 1994, p.203.
29	The Soviets in the Pacific in the 1990s. Ed. by Ross Babbage. Rushcutters Bay: Brasseys Australia, 1989, p.35.
30	Susan J.Pharr. Japan's Defensive Foreign Policy and the Politics of Burden Sharing. - В кн.: Japan's Foreign Policy. Coping With Change. Ed. by Gerald Curtis. New York: M.E. Sharpe, 1993, p.249.
31	Michael Mazarr. Missile Defenses and Asian-Pacific Security. [Hong Kong]: Macmillan, 1989, p.34.
32	M. Macintosh. Arms Across the Pacific: Security and Trade. London: Pinter Publications, 1987, p.44, 115.
33	Michael Mazarr. Missile Defences and Asian-Pacific Security, p.37-38.
233

З4	William Griffith. International Politics and Sino-Soviet Conflict. - В кн.: The Sino-Soviet Conflict. A Global Perspective, p.132.
35	Thomas Robinson. China's Forеing Policy From 1940s to 1990s. - В кн.: Chinese Foreign Policy. Theory and Practice, p.572.
36	D. Shambaugh. Указ. соч., с.204.
37	K. Holly Maze Carter. Указ. соч., с.73.
38	Thomas Robinson. Указ. соч., с.574.
39 East Asian Conflict Zones. Prospects for Regional Stability and Deescalation, p.32-33.
40	R. Scalapino. Major Powers Relations In Northeast Asia, p.65.
41	R. Sutter. Указ. соч., с.24.
42	Richard Solomon. Coalition Building or Condominium?, p.305.
43	S. Goldstein. Nationalism and Internationalism: Sino-Soviet Relations. - В кн.: Chinese Foreign Policy, p.254-255.
44	Charles Ziegler. Foreign Policy and East Asia. Learning and Adaptation in the Gorbachev Era. Cambridge: Cambridge University Press, 1993, p.4.
45	William Tow. China and the International Strategic System. - В кн.: Chinese Foreign Policy, p. 143.
46	J. Garver Foreign Relations of the People's Republic of China, Englewood Cliffs: Prentice Hall, 1993, p.101.
47	W. Tow. Указ. соч., с. 137.
48	Harold С. Hilton. Three And a Half Powers. The New Balance in Asia. Bloomington: Indiana University Press, 1975, p.393.
49	S. Pharr. Указ. соч., c.246.
50	См., напр.: S. Pharr. Указ. соч., с.249, а также предлагаемую в ее работе библиографию.
51	Norman D. Levin. The Strategic Dimensions of the Japanese Foreign Policy. - В кн.: Japan's Foreign Policy Coping With Change p.206.
52	M. Macintoch. Arms Across the Pacific, p.96.
53	Wolf Mendel. The Soviet Union and Japan. - В кн.: The Soviet Union in East Asia. Predicaments of Power, p.65.
234

раздел 2. Глава 3
1	R. Scalapino. Major Powers Relations In Northeast Asia, p.7.
2	R. Clouph. East Asia and US Security, p. 183.
3	Там же, с.5.
4	См.: Marvin Kalb, Bernard Kalb. Kissinger. Boston: Little, Brown, 1974, p. 130.
5	Joseph Zasloff, Alien Goodman. Indochina in Conflict: a Political Assessment. Lexington: D.C. Heath, 1972, p.158.
6	M. Kalb, B. Kalb. Указ.соч., c.293.
7	Min Chen. The Strategic Triangle, p.97.
8	Там же, с. 103.
9	Pao-min Chang. The Sino-Vietnamese Territorial Dispute. - Asia-Pacific Community. 1980, №8, Spring, p. 140.
10	Min Chen. Указ. соч., с. 133.
11	Zbigniew Brzezinski. Power and Principle: Memoirs of the National Security Adviser. New York: Farrar, Straus, Giroux, 1983, p.409-411.
12	Roger C. Thompson. The Pacific Basin since 1945. A History of Foreign Relations of the Asian, Australasian and American Rim States and the Pacific Islands. London: Longman, 1994, p.142.
13	Prospect for Regional Stability: Asia and the Pacific. Report Submitted by a Special Study Mission to Asia and the Pacific, January 2-27, 1978. Committee of International Relations, US House of Representatives. Washington: GPO, 1978, p.l.
14	Prospects for Regional Stability, p.2.
15	Michael Haas. The Asian Way to Peace. A Story of Regional Cooperation. New York: Praeger. 1989, p.43.
16	Цит. по: Richard Wilson. The Neutralization of Southeast Asia. New York: Praeger, 1975, p.4.
17	M.Haas. Указ. соч., с.44.
18	R.Wilson. Указ. соч., с.29.
19	Там же, c.73.
235

20	Prospects for Regional Stability, p.2.
21	Jusuf Wanandi, M.Hadisoesastro. Indonesia's Security and Threat Perceptions. - В кн.: Threats to Security in East Asia - Pacific. National and Regional Perceptions. Ed. by Charles Morrison. Lexington: Lexington Books, 1983, p.99.
22	Ralph N. Clough. Embattled Korea: The Rivalry for International Support. Boulder, 1987, 3, 7.
23	M. Mazarr. Указ. соч., с. 155.
24	Young Rae Kirn. The Soviet Unions's Shifting Policy Toward East Asia, p.141.
Раздел З. Глава 4
1	Подробнее см.: Богатуров А. Кризис миросистемного регулирования. - Международная жизнь. 1993, №7.
2	Thomas Robinson. Chinese Foreign Policy from the 1940s to the 1990s. В кн.: Chinese Foreign Policy. См. примечание 20 на с.565-566.
3	Кокусай хикаку кэйдзай еран. 1995. (Статистика международных сравнений. 1995). Токио: Кэйдзай кохо сэнта, 1994. с. 11.
4	Sine-American Relations. Winter 1993, vol 19, №4, p.6-7.
5	Кокусай хикаку кэйдзай еран, с.44.
6	Steve Chan. East Asian Dynamism. Growth, Order and Security in the Pacific Region. Boulder: Westview Press, 1993, p. 1-3.
7	Robert Ray. Australia's Strategic Approach. - NATO Review. 1995, №3, May, p.25.
8	На максималистских оценках экономических возможностей КНР, в частности, строится стратегическое планирование Австралии. См.: R.Ray. Указ. соч., с.25-26. Критический разбор подобных взглядов дается Полем Кругманом, работа которого посвящена сравнительному анализу "экстенсивных" моделей индустриального роста Советского Союза в 50-х годах и КНР в 90-х. См.: Paul Krugman. The Myth of Asia's Miracle. - Foreign Affairs. 1994, №6, vol.73, p.62-78.
9	Michael Antolik. Russia Reasserts Its Position in Asia. - Ukrainian Quarterly. Vol.L., №2, Summer 1994, p. 153.
236

10	См., напр., обширный обзор стратегической ситуации в АТР, сделанный корреспондентом газеты "The Straights Times" по заказу японской газеты "The Japan Times". - The Japan Times. 1995, January 17, p. 19.
11	Laurence Martin. The Changing Role of the US in Global Order. - В кн.: Prospects for Global Order. Vol.2, p.90.
12	Qin Yongchun. US-Russian Partnership and Its Implications for Northeast Asia. - The Korean Journal of International Studies. Vol.24, №3, Autumn 1994, p.305.
13	См. мнение австралийских экспертов в "NATO Review", 1995, May, №3, p.28.
14	Например, согласно точке зрения Джеймса Ричардсона (тоже австралийского специалиста). См.: James Richardson. Asia-Pacific. The Case for Geopolitical Optimism. - Survival. 1995, №38, Winter 1994/1995, p.35.
15	См.: Derek Da Cunha. Sailing Toward New Naval Balance of Power. The Japan Times. 1995, January 17, p. 19.
16	David Youtz, Paul Milford. A Northeast Asian Security Regime. Institute for East-West Studies. Public Policy Paper, №5. New York: Praeger, 1992, p.16-17.
17	Thomas Wilborn. Stability, Security Structures.., c.V.
18	Сводный обзор этих взглядов отчасти представлен в работе хорошо известных европейских специалистов Барри Бузана и Джеральда Сигала. См.: Barry Buzan, Gerald Segal. Rethinking East Asian Security. - Survival. Vol.36, №2, Summer 1994, p.3-21, особ. c.3-4.
19	См.: Michael Hindkey, James Bridge. South China Sea: the Spratly and Parfcel Island Dispute. - The World Today. June 1994, p.9-12.
20	Одна только русская библиография по этому вопросу насчитывает десятки названий.
21	См.: Дмитриевская Н.П. Япония и Южная Корея. Партнеры и соперники. М.: Восточная литература, 1992, с.96.
22	Из новейших русских работ на эту тему см. Воскресенский А. Д. Современные концепции русско-китайских отношений и погранично-территориальных проблем в России и Китае (80 - 90-е годы). Научные доклады, №23. М., Российский научный фонд, 1994.
23	Из новых западных работ о китайской экономике основательностью выделяется книга сотрудника Брукингского института Николаса 
237

Ларди. См.: Nicholas Lardy. Foreign Trade and Economic Reform in China. 1978-90. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.
24	Кокусай хикаку кэйдзай еран. 1995, с. 11.
25	Vincent Cable, Peter Ferdinand. China: Asian Economic Giant: Threat or Opportunity? - International Affairs. Vol.70, 1994, №2, p.243-244.
26	V. Cable, P.Ferdinand. Указ. соч., с.244.
27	Parl Krugman. The Myth of Asia's Miracle. - Foreign Affairs. Vol.73, №6, 1994, November/December, p.76.
28	Gerald Segal. China Changes Shape, - Adelphy Pahers №287, London: Brassey's, 1994.
29	James Richardson. Asia-Pacific: the Case for Geopolitical Optimism. Survival. №38, Winter'1994/1995, p.33.
30	An Emerging China in a World of Interdependence. A Report of the Trilateral Commission, №45. Ed. by Youchi Funabashi, Michael Oksenberg, Heinrich Weiss. New York - Paris - Tokyo: The Trilateral Commission, 1994, p.59-60.
31	P. Smith. The Strategic Implications of Chinese Emigration. - Survival. Vol.36, Summer 1994, p.65.
32	S. Sato. Указ. соч., с 153.
33	Trevor Taylor. Указ. соч., с. 132.
34	Economist. Vol.331, №7866, June 11, 1994, p.29.
35	The New York Times. 1994, October 17, p. 18.
36	David Shambaugh. Growing Strong: China's Challenge to Asian Security. - Survival. Vol.36, №2, Summer 1994, p.43-44.
37	Sholong Chu. The PRC Girds for Limited, High-Tech War. - Orbis. Spring 1994, p. 179-180.
38	David Shambaugh. Growing Strong: China's Challenge to Asian Security, p.45.
39	Sholong Chu. The PRC Girds for Limited, High-Tech War, p. 179.
40	Harry Harding. China's Co-Operative Behavior. - В кн.: Chinese Foreign Policy, p.398-399.
41	L.M. Wortzel. China Pursues Traditional Great-Power Status. - Orbis. Vol.38, №2, Spring 1994, p. 157-158.
238

42	David Shambaugh. Growing Strong: China's Challenge to Asian Security, p.49.
43	L.M. Wortzel. China Pursues Traditional Great-Power Status, p.163.
44	См.: David Shambaugh. Growing Strong: China's Challenge to Asian Security, p.49.
45	См.: David Winterford. Chinese Naval Planning and Maritime Interests in the South China Sea: Implications for US and Regional Security Policies. - The Journal of American-East Asian Relations. Vol.2, 1993, №4, p.375.
46	Trevor Findlay. South China Sea Scramble. - Pacific Research. 1992, November, p. 10.
47	M. Hindley, J. Bridge. Указ. соч., c.11.
48	См.: David Winterford. Chinese Naval Planning and Maritime Interests in the South China Sea: Implications for US and Reginal Security Policies. - The Journal of American - East Asian Relations. Vol.2, 1993, №4, p.374.
49	Urban C. Lehner. The Asia Factor In US-Japan Relations. New York: Japan Society, 1995, p.10.
50	Joachim Glaubitz. Changing Power Constallations in East Asia: Cooperation or Conflict. - В кн.: China and Germany - Different Answers to Strategic Change. Ed. by Klaus Becher and Reinhardt Schlagintweit. Bonn: Deutsche Gesellschaft fur Auswartige Politik, 1995, p.96-97.
51	James Richardson. Asia-Pacific: the Case for Geopolitical Optimism. Survival. №38, Winter 1994/1995, p.34.
52	Barry Buzan, Gerald Segal. Указ. соч., с.20.
53	Michael Antolik. Russia Reasserts Its Position in Asia, p. 148.
54	Thomas Wilborn. Stability, Security Structures.., p. 13.
55	Там же, с. 14.
56	Гребенщиков Э. Диалог США - АСЕАН в новом тихоокеанском контексте. - Мировая экономика и международные отношения. 1992, №6, с.114.
57	Брутенц К. Тихоокеанская доктрина Б. Клинтона? - Мировая экономика и международные отношения. 1994, №2, с.97.
239

58	См. подробнее: Гребенщиков Э.С. Тихоокеанская лоция России: военностратегические ориентиры. - Мировая экономика и международные отношения. 1993, №10, с.88-89.
59	James Richardson. Asia-Pacific. The Case of Geopolitical Optimism. Survival. №38, Winter 1994/1995, p.36.
60	Дипломатический вестник. 1994, №23-24, декабрь, с.35.
61	James Richardson. Asia-Pacific. The Case of Geopolitical Optimism. Survival. №38, Winter 1994/1995, p.36.
62	T. Wilborn. Stability, Security Structures.., p.37.
63	К. Брутенц. Указ, соч., с.97; Robert Manning, Paula Stern. The Myth of the Pacific Community. - Foreign Affairs. Vol.73, №6, November/ December 1994, p.88.
64	Robert Manning, Paula Stern. Указ, соч., с.87-88.
65	И. Целищев. Сотрудничество в АТР: основа, возможности, специфика. Мировая экономика и международные отношения. 1991, №12, с.25.
66	C. Fred Bergsten. APEC and World Trade. A Force for Worldwide Liberalization. - Foreign Affairs. Vol.73, №3, May/June 1994, p.23.
67	Thomas Wilborn. Stability, Security Structures.., p.22-23.
68	C. Fred Bergsten. Указ. соч., с.20-21, 25.
69	И. Целищев. Указ, соч., с.28.
70	Robert Manning, Paula Stern. Указ.соч., с.79.
71	James L. Richardson. Указ, соч., с.37.
72	Гребенщиков Э. Тихоокеанская региональная интеграция. - Мировая экономика и международные отношения. 1993, №8, с.88-89.
73	См.: Шило В.Е. Канадский федерализм и международные отношения. М.: Наука, 1988, с.71-92.
74	R. Scalapino. Northeast Asia: Prospercts for Cooperation. - The Pacific Review. 1992, №2; см. также детальный анализ Дж. Сегала: Gerald Segal. Keeping East Asia Pacific. - В кн.: The International System After the Collapse of the East-West Order. Ed. by Armand Clesse, Richard Cooper, Yoshikazu Sakamoto. Dordrecht: Martinus Nijhoff Publishers, 1994, особ. р.640-643. Из русских экспертов по этому вопросу с начала 90-х годов публиковали работы Э. Гребенщиков, И. Целищев. Однако 
240

сам термин "естественные экономические зоны" не получил в отечественной литературе широкого распространения.
75	Этот вопрос подробно рассматривался в нескольких наших публика циях. См.: Богатуров Л., Носов М. США-Япония: к новой модели партнерства. - США: ЭПИ, 1990, №1; Богатуров А. Япония - США противоречия в рамках консенсуса. - В кн.: Япония 1990. Ежегодник. М.: Наука, 1991.
76	Подсчитано по: Кокусай хикаку кэйдзай еран. 1995, с.30-31; Foreign Affairs. May-June, 1994, р.З.
77	Urban Lehner. Указ. соч., с.8.
78	Почти исчерпывающий анализ политико-психологического аспекта американо-японских противоречий в экономической и стратегической областях представлен в докторской диссертации М.Г. Носова "Японский фактор во внешней политике США" (М.: ИСКАН, 1990).
79	Li Jinguie. The Impact of the Breakup of the Soviet Union on Europe and Asia. - В кн.: China and Germany - Different Answers.., p.31.
80	William Crowe, Alan Romberg. Rethinking Security in the Pacific. Foreign Affairs. Vol.70, №2, Spring 1991, p.129.
81	David Youtz, Paul Milford. A Northeast Asian Security Regime. Institute of East - West Studies. Public Policy Papers, №5, New York: Praeger, 1992, p. 18.
82	Кокусай хикаку кэйдзай еран. 1995, с.82.
83	Там же.
84	Thomas Wilborn. Japan's Self-Defence Forces: What Dangers the Northeast Asia? Strategic Studies Institute. May 1, 1994, p.29.
85	R.Cooper. Указ.соч., с. 19.
86	J.Richardson. Asia-Pacific: the Case of Geopolitical Optimism, p.34.
87	Thomas Wilborn. Japan's Self-Defence Forces, p.29.
88	Urban Lehner. Указ. соч., с.8.
89	Alexander Mansourov. The Origins, Evolution and Future of the North Korean Nuclear Program. - Korea and World Affairs. Vol.19, №1, Spring 1995, p.40-66.
90	James Fallows. The Panic Gap. Reaction to North Korea's Bomb. - Survival. №38, Winter 1994/1995, p.42.
16-1064	241

91	Sang Hoon Park. North Korea and the Challenge to the US - South Korean Alliance. - Survival. Vol.36, №2, Summer 1994, p.90.
92	Byung-Jon Aim. The Man Who Would Be Kirn. - Foreign Affairs. Vol.73, №6, November/December 1994, p. 101.
93	Byung-Duck Hwang. Ideology of a United Korea. - RINU Newsletter (Research Institute for National Unification). March 1995, vol.4, №1, p.8.
94	James Fallows. Korea's Bomb and the Panic Gap. - The National Interest. №38, Winter 1994/95, p.40-45.
Раздел 3. Глава 5
1	Парканский А. Российский Дальний Восток - Япония: Трудные времена. - Япония сегодня. 1995, №3, с.2.
2	Обширную фактологическую иллюстрацию к ситуации на российском Дальнем Востоке в новое и новейшее время дает книга старейшего американского русоведа профессора Гавайского университета Джона Стефана, ставшая результатом его двадцатилетних разысканий. См.: John Stephan. The Russian Far East. A History. Stanford: Stanford University Press, 1994, особ. ч.2, гл.7-16.
3	Парканский А. Указ. соч., с.3.
4	Воскресенский А. Зона сотрудничества или потенциального конфликта? Дальневосточная граница в прошлом, настоящем и будущем. - Независимая газета. 1994, 3 июня. См. также: Известия. 1994, 27 апреля, с.З.
5	Yasheng Huang. Is China Going to Break Up After Deng? Harvard University, The Center for International Affairs. Paper 95-1, February 1995, p.14.
6	RA Report, №15, July 1993, p. 135; ср. также: Независимая газета. 1994, 5 августа.
7	Речь идет о двух наших публикациях. См.: A.Bogaturov. The Soviet Asia-Pacific Doctrine: General Outlines. - В кн.: The World Confronts Perestroika: the Challenge to East Asia. Ed. by Takayuki Ito. Sapporo: Hokkaido University Press, 1991, p.51-68; а также: A. Bogatourov. Russia in East Asia: Setting a New Agenda. - Korea and World Affairs. 1993, Summer, vol.17, №2, p.298-316.
242

8	До грустного показательно, что такой тональностью проникнута по сути дела вся книга Дж. Стефана - исследователя, в принципе доброжелательного к России. См.: John Stephan. Указ. соч., гл.8, 9 и послед. практически повсюду.
9	Harry Harding. Asian Policy to the Brink. - Foreign Policy. 1994, Fall, Vol.6, p.62.
10	D. Shambaugh. China's Challenge to Asian Security. - Survival. Vol.36, №2, Summer 1994, p.51.
11	Shulong Chu. China and Strategy. The PRC Girds for Limited, High Tech War. - Orbis. Spring 1994, p.181.
22	Там же, с. 183.
13	Плешаков К.В. Гео-идеологическая парадигма. (Взаимодействие геополитики и идеологии на примере отношений между СССР, США и КНР в континентальной Восточной Азии. 1949-1991.) Научные доклады, №21. М: Российский научный фонд, 1994, с.97; Воскресенский А. Зона сотрудничества или потенциального конфликта? - Независимая газета. 1994, 5 августа.
14	Как это следует из компактной и насыщенной публикации директора Института стратегических исследований при министерстве обороны Монголии Баяра Санджаагына. См.: Bayar Sanjaagyn. Mongolia's National Security Challenges. - САРА Report №16, September 1994 (The Asia Foundation's Center for Asian Pacific Affairs).
15	Urban Lehner. Указ, соч., с.9.
16	См.: Michael Antolik. Указ. соч., с. 150.
17	Цит. по: Michael Antolik. Указ. соч., с. 150.
18	М.Antolik. Указ. соч., с. 161.
19	Ralph Cossa. Multilateral Dialogue in Asia. - Korea and World Affairs. Vol.19, № l, Spring 1995, p. 109.
20	Целищев И. Япония как политический партнер. (Попытка собирательного образа). - Мировая экономика и международные отношения. 1994, №6, с.75.
21	Edward Olsen. Stability and Instability in the Sea of Japan. - В кн.: East Asian Conflict Zones. Prospects for Regional Stability and Deescalation. Ed. by L.E.Grinter and Young Whan Kihl. New York: St.Martin Press, 1987, p.74.
16*	243

22	Peter Berton. Russia and Japan in the Post-Cold War Era. - В кн.: Asia Pacific in the New World Politics. Ed. by James C. Hsiimg. London: Lynne Rienner, 1993, p.44.
23	Frances Fukuyama. The Ambiguity of "National Interest". - Rethinking Russia's National Interest. Ed. by S. Sestanovich. Washington: Center for Strategic and International Studies, 1994, p. 16.
24	Richard Cronin. The US and Asia in 1993. - Asia Survey. Vol.34, №1, January 1994, p. 104.
25	Toshiyuki Shikata. A Future 'Security System in Asia. - В кн.: Prospects for Global Order.., p.57.
26	Дипломатический вестник. 1993, №21-22, ноябрь, с. 13.
27	Ralph Cossa. Multilateral Dialogue in Asia. - Korea and World\Affairs. Vol.19, №1, Spring 1995, p.115.
Конституция РФ, постатейные комментарии (Кудрявцев)
Общее понятие о договоре
Фактические брачные отношения и право собственности (Слепакова)
Фактический состав в механизме правового регулирования (Исаков)
Закон О прокуратуре РФ
Ценные бумаги и денежные средства как объекты доверительного управления (Михеева)
Акты Конституционного Суда РФ и конституционных судов субъектов Федерации (Митюков)
Пенсионная реформа. Пенсионное и социальное обеспечение (Назаров)
Криминалистика, учебник
Система подоходного налогообложения в Российской Федерации (Сокол, Мертинат)
Search All Ebay* AU* AT* BE* CA* FR* DE* IN* IE* IT* MY* NL* PL* SG* ES* CH* UK*
Supreme Court Justice Anthony Kennedy Bobblehead (from The Green Bag)

$157.50 (11 Bids)
End Date: Monday Dec-17-2018 7:00:41 PST
|
Supreme Court Justice Antonin Scalia Bobblehead (from The Green Bag)

$13.99
End Date: Saturday Jan-12-2019 16:59:14 PST
Buy It Now for only: $13.99
|
Wooden Handcrafted Wood Hammer Gavel Sound Block for Lawyer Court Judge Auction

$188.50 (17 Bids)
End Date: Monday Dec-17-2018 7:00:58 PST
|
Supreme Court Justice David Souter Bobblehead (from The Green Bag)

$186.50 (18 Bids)
End Date: Monday Dec-17-2018 7:00:11 PST
|
Search All Amazon* UK* DE* FR* JP* CA* CN* IT* ES* IN* BR* MX
Поиск товаров: правовое (Russian Edition)
Search Results from «Озон» Право в сфере бизнеса
 
Роберт Макки История на миллион долларов. Мастер-класс для сценаристов, писателей и не только Story: Substance, Structure, Style, and the Principles of Screenwritting
История на миллион долларов. Мастер-класс для сценаристов, писателей и не только
Цитата
«Мне как актрисе книга Роберта Макки, как ничто другое, дала понимание того, что такое сценарий и его структура» (Ингеборге Дапкунайте)

О чем книга
Преподаватель сценарного мастерства, гуру Голливуда Роберт Макки предлагает системный подход к «рассказыванию историй». Он предлагает отказаться от набора сюжетов и создать драматическую структуру: выбрать героя, среди многих событий найти самое важное, нарушающее порядок вещей, перейти к преодолению препятствий, довести дело до кризиса, показать, как герой решается, может быть, на единственно верный шаг и начинает действовать, а затем либо победа, либо… окончательное поражение ? каждый волен выбирать свой финал. Эта книга ? Библия для сценаристов и писателей, но, несомненно, будет полезна специалистам по связям с общественностью, маркетологам и всем, кто хотел бы научиться рассказывать интересно и, главное, убедительно.

Почему книга достойна прочтения
  • Это профессионально и досконально написанный труд, главная его задача ? привлечь внимание к «ремесленной» части процесса создания сценария, да и любой истории.
  • Автор предлагает не штампы, а дает ключи к пониманию психологии восприятия. Его книга не пособие из разряда «сделай сам», а возможность усвоить и освоить механизмы воздействия на сознание и подсознание зрителя посредством мастерски рассказанной истории.
  • Автор убеждает, что именно владение мастерством позволяет наиболее полно реализовать талантливую идею в таком технологичном процессе, как создание фильма.
  • Авторитет Роберта Макки в кругах современных сценаристов и писателей огромен. Он ? настоящий гуру современного Голливуда

  • Для кого эта книга
    Для всех, кто мечтает о своей «истории на миллион». Эта книга научит мастерству ? практической реализации своих идей, которой так не хватает людям творческих профессий. Для сценаристов, писателей, продюсеров, менеджеров и арт-директоров кино и телевидения, для креативных рекламщиков и издателей. Для всех, кто хочет творить.

    Кто автор
    Роберт Макки - американский теледраматург, обязан мировой славой своему знаменитому семинару по технике сочинения сценариев. Он ведет его в переполненных аудиториях по всему миру. Помимо преподавания и сочинительства, консультирует ведущие кино- и телекомпании. Такие студии, как ABC, Disney, Miramax, Paramount, постоянно направляют своих сотрудников на его лекции. Фильмы его учеников получают самые престижные награды фестивалей, например: «Властелин колец», «Код да Винчи», «Бэтмен», «Валли», «Шрэк», «Секс в большом городе», «Люди Икс», «Звездные войны», «Великолепный Халк» и многие другие.

    Ключевые понятия
    Кино, продакшн, сценарное мастерство, мировой кинематограф, шоу-бизнес, история, писательское мастерство, мотивация, автор, сцена, сюжет.

    ...

    Цена:
    1010 руб

    Сергей Сушинский Лоббирование от "А" до "Я"
    Лоббирование от "А" до "Я"
    Люди, желающие улучшить жизнь в своей стране, поделились на три группы: первые опускают руки, чувствуя своё бессилие, вторые входят в радикальные объединения, а третьи строят гражданское общество.
    Формирование гражданского общества прежде всего молодым поколением – цель, значение которой невозможно переоценить. Это понимает и власть и общество. Но готова ли власть "ослабить вожжи", чтобы ускорить интеллектуальный рост общества? Хочет ли этого общество? А если хочет, что нужно сделать, чтобы добиться необходимых решений, принятия законов, модернизации любой сферы жизни?
    Ответы – в этой книге.

    Издание предназначено для педагогов, социологов, психологов, политологов и юристов, а также для всех, кто интересуется методикой решения государственных задач силами гражданского общества....

    Цена:
    309 руб

    Марина Орлова Команда двух. Шесть ролей помощника руководителя. Книга для тех, у кого есть руководитель, и для тех, у кого есть личный помощник
    Команда двух. Шесть ролей помощника руководителя. Книга для тех, у кого есть руководитель, и для тех, у кого есть личный помощник
    Если вы – администратор, секретарь, менеджер телефонной поддержки, управляющий приемной или доверенное лицо руководителя, если ваше предназначение – помогать своему боссу, то эта книга поможет вам сделать блестящую карьеру, стать настоящим профессионалом и незаменимым человеком для вашего начальника.
    Если вы – руководитель, эта книга поможет вам организовать работу с личным ассистентом или секретарем наилучшим образом для достижения максимальных результатов. Вы можете использовать эту книгу как профессиональный стандарт организации работы с помощником или секретариатом.«Команда двух» расскажет о различных аспектах и технологиях организации работы ассистента руководителя, поможет выстроить продуктивные и комфортные взаимоотношения с разными типами руководителей в зависимости от их стиля управления, приоритетов и ожиданий. Вы узнаете о современных тенденциях в профессии ассистента, по-новому взглянете на свое предназначение, научитесь лучше понимать своего начальника, найдете нестандартные подходы к решению существующих задач, откроете новые горизонты для профессионального развития.Издание содержит закладку-ляссе....

    Цена:
    329 руб

    Брюс Ли Правила жизни Брюса Ли. Слова мудрости на каждый день
    Правила жизни Брюса Ли. Слова мудрости на каждый день
    О книге
    Размышления Брюса Ли, собранные из его дневников и записей. О жизни и смерти, искусстве, личной свободе и философии, воле и этике.
    Брюс Ли вдохновлял многих. Поклонники его фильмов восторгались его спортивной подготовкой; любители единоборств уважали его за глубокое понимание боевых искусств; прочие жили в соответствии с его философией, в которой сплелись воедино духовная и физическая составляющие боевых искусств.
    В колледже Брюс слушал лекции по философии, и они дали ему толчок к изучению трудов ведущих мыслителей мира. Он не ограничивался конкретной культурой или эпохой. Он жадно изучал сотни трудов представителей самых разных философских течений: западных и восточных, древних и современных, - чтобы найти духовные установки, необходимые для его собственного развития.
    Брюс всю жизнь учился и выработал личную философию, основой которой стало освобождение духа через глубинное самопознание. Чтобы познать реальность и постичь истину, нужно избавиться от предрассудков, предвзятости и условных реакций. Благодаря боевым искусствам Брюс смог расширить свой потенциал и дать другим вдохновение для саморазвития. Он был необычайно талантливым наставником. Он часто повторял: "Учитель дает ученикам не истину, а направление ее поисков. Хороший учитель - только катализатор".
    Философия Брюса Ли по-разному влияла на людей. Он часто выбивал из колеи изучающих боевые искусства, когда изменял привычный ход тренировок и заставлял задуматься, стоит ли слепо принимать философские устои. Те, кто учился у самого Брюса Ли или был знаком с его трудами, стремились развивать свой потенциал, выходить за жесткие рамки и координировать работу тела и разума, чтобы уверенность пересилила страх.

    Для кого эта книга
    Это книга для всех, кто интересуется боевыми искусствами, философией, творчеством Брюса Ли....

    Цена:
    688 руб

    Джеймс Пол, Эшуорт Гари Менеджмент, основанный на ценности. Как обеспечить ценность для акционеров Value-Based Management: Delivering Superior Shareholder Value
    Менеджмент, основанный на ценности. Как обеспечить ценность для акционеров
    Предлагаемое практическое пособие позволит руководителям компаний освоить современные приемы и инструменты управления финансами. Рассматриваются новые методы представления финансовых результатов. Показано, как на практике отойти от традиционного бюджетного планирования и перейти к новым методам анализа финансов и представления результатов различным заинтересованным группам - в частности, акционерам. Приводятся примеры из опыта крупных мировых компаний, которые улучшили свои конкурентные позиции и извлекли дополнительную прибыль из анализа и представления своего финансового положения.

    Для руководителей финансовых и плановых отделов компаний и организаций. Может быть рекомендовано в качестве учебного пособия для студентов старших курсов финансовых вузов, слушателей магистерских программ и курсов повышения квалификации в области финансов....

    Цена:
    509 руб

    А. В. Петроченков Business English для международного сотрудничества. Пособие по развитию навыков делового английского языка
    Business English для международного сотрудничества. Пособие по развитию навыков делового английского языка
    Это учебное пособие серии Business English продолжает серию "Английский с Александром Петроченковым - быстро и эффективно". Пособие предназначено для обучения деловому английскому языку тесно связанных с международным бизнесом менеджеров.С его помощью вы сможете не только обогатить свой словарный запас и усовершенствовать языковые познания, но и проверить свои управленческие навыки и умения, протестировав сообразительность и находчивость.Еще одна привлекательная особенность пособия в том, что на его страницах подвергается испытанию чувство юмора, столь важное для любого менеджера. Но шутки, анекдоты и карикатуры приводятся здесь не столько для развлечения в процессе усвоения английского языка, сколько для очередной проверки: если соль шутки или карикатуры понятна, это значит, что вы овладели языком достаточно глубоко, чтобы постичь чужую культуру и воспринять тонкие оттенки мысли на английском языке....

    Цена:
    209 руб

    Екатерина Стацевич, Кирилл Гуленков, Ирина Сорокина Манипуляции в деловых переговорах. Практика противодействия (аудиокнига MP3 + DVD)
    Манипуляции в деловых переговорах. Практика противодействия (аудиокнига MP3 + DVD)
    "Когда ведешь разговор или спор, веди его так, как если бы ты играл в шахматы".
    Бальтасар Грасиан

    Что внутри
    Эта книга - практическое пособие по эффективным коммуникациям. Ее основная задача - помочь читателю своевременно распознавать попытки воздействовать на его эмоции и мышление и противодействовать манипуляции корректным и максимально действенным образом. Авторы обобщили свой собственный и чужой опыт и создали удобную в использовании классификацию всевозможных манипуляций: давления, дипломатических, логических и с привлечением третьих лиц.

    Почему стоит выбрать именно эту книгу
  • В этой книге вся теория уместилась на четырех страницах, а все остальное - практика.
  • В книге во всех подробностях описаны техники реальных манипуляций, и каждый прием неоднократно доказал свою действенность в реальных условиях.
  • Эта книга - достойный ответ манипуляторам. Каждая описанная манипуляция снабжена подробной инструкцией, как ей противостоять.

  • Для кого эта книга
    Книга предназначена для тех, кто по долгу службы участвует в деловых переговорах, а также для всех, кто хочет научиться противостоять манипуляции.

    Кто автор
    Екатерина Стацевич, Кирилл Гуленков и Ирина Сорокина по роду своей деятельности не только обучают представителей других компаний навыкам ведения переговоров, но и сами постоянно проводят их.

    Ключевые понятия
    Переговоры, манипуляция, защита от манипуляции.
    ...

    Цена:
    529 руб

    Под редакцией Г. С. Никифорова Психология менеджмента
    Психология менеджмента
    Книга является первой в России по курсу "Психология менеджмента". На основе последних достижений науки в ней прослеживается последовательная психологизация менеджмента в процессе его эволюции. Раскрывается психологическое обеспечение профессионального отбора и обучения менеджеров, их профессиональных функций, особенностей управления персоналом. Рассматриваются психологические аспекты маркетинга, а также слабо представленные в отечественной литературе вопросы женского менеджмента, тренинга менеджеров, их профессионального здоровья - долголетия.
    Книга будет полезна тем, кто занимается менеджментом как в науке и обучении, так и ежедневной практике бизнеса....

    Цена:
    486 руб

    Сергей Васильев Как мы покупали русский интернет
    Как мы покупали русский интернет
    Сергей Васильев - первый инвестор и председатель совета директоров Рамблера в 1999–2001 гг. Его новая книга посвящена освоению русского интернета с начала нулевых годов, самого яркого и бурного времени его развития, до наших дней. 
    В книге описана история становления одного из первых и легендарных российских интернет-порталов - Рамблера. Какие вызовы стояли в те дни перед зарождавшимся интернет-бизнесом, какие проблемы приходилось решать и чем все это закончилось. В середине 2000-х автор вместе с партнерами взялся за освоение украинского интернет-пространства; здесь в перипетии жесткого и конкурентного бизнеса начали вплетаться политика и война.
    Это реальная хроника событий, фактов, удач и поражений в российском и украинском интернете глазами одного из его первопроходцев. Но эта книга не только про интернет, она - откровенный рассказ автора об инвестициях, людях, бизнесе и политике....

    Цена:
    424 руб

    А. И. Симаков, Б. В. Каленов, А. Б. Пеленицын Замыслы собеседников и откровения высказываний. Теория и практика ведения переговоров
    Замыслы собеседников и откровения высказываний. Теория и практика ведения переговоров
    Настоящая работа предназначена для широкого круга читателей, которые хотят повысить эффективность общения с любым собеседником....

    Цена:
    1369 руб

    2013 Copyright © PravoBooks.ru Мобильная Версия v.2015 | PeterLife и компания
    Пользовательское соглашение использование материалов сайта разрешено с активной ссылкой на сайт. Партнёрская программа.
    Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Яндекс цитирования